Вкус любви: табачный дым и шоколад

Три недели спустя

***

— Тимочка, бегом мыть руки и за стол, ужин уже готов, — говорит мама, заглядывая в комнату сына, улыбаясь, наверное, самой тёплой и красивой улыбкой, которая только есть. — Ага, — мальчик забавно кивает головой, тут же послушно встаёт из-за стола, за которым только что собирал конструтор Лего, подаренный ему родителями на недавний день рождения. Ему уже стукнуло одиннадцать лет. Он выбегает из комнаты, чтобы помыть руки, но его на пути останавливает папа, который выбежал за ним из кухни, и подхватывает на руки, играясь. Они всегда любили побаловаться, не смотря на все недовольства мамы. Хотя, даже она со временем привыкла, а потом лишь качала головой на такие их выходки и всё равно улыбалась. Мужчина крепко держит любимое чудо на руках и начинает бегать с ним по всей квартире, говоря привычное: — Самолёт взлета-ает, просьба пассажиров пристегнуть ремни безопасности-и! — а потом пытается издать звуки гудящего авиационного двигателя. А Тимоха смеётся звонко, заливисто, крепко держась ручками за шею папы. Когда они оба упали на кровать в спальне, то начали щекотать друг друга. Игры сменились в догонялки и, конечно же, они втянули и маму. Она не могла быть с ними строгой, поэтому спустя пару минут попыток их усмирить, бегала за ними, словно ей самой лет десять, а не тридцать. А прятки — вообще, одна из их любимых игр. — Ты теперь водишь, милый, считай до десяти, — говорит мама. — И не подглядывай, смотри мне, — смеётся папа. Тимофей кивает головой и закрывает глаза. Считает громко, чётко, как его учили. Он улыбается, топчется на месте, уже желает поскорее начать искать их. — Кто не спрятался, я не виноват! — кричит долгожданное и открывает глаза. Но он пугается, как только видит перед собой темноту. Вокруг не та самая родная и уютная квартира, а пустота. Чёрная, густая, давящая. Он не слышит ничего, только свои шаги и стук собственного, быстро бьющегося, сердца. Он не видит ничего, но неуверенно идёт куда-то. Вытягивает руки перед собой, пытаясь хоть что-то нащупать, но снова не выходит. Слёзы предательски катятся с глаз, и он кричит куда-то в неизвестность: — Мама! — голос отдаётся каким-то странным эхом, отчего он вздрагивает, но пытается ещё раз. — Папа! Вы где? Руки начинают дрожать и он срывается на бег, не чувствуя никаких преград перед собой, ни одной стены. Плачет громче, всхлипывает и неуклюже вытирает нос рукавом своей тонкой пижамной кофточки. Кричит вновь и вновь. Бежит дальше и дальше. Желает поскорее, чтобы родители вышли откуда-то, сказали, что это штука, и они бы все вместе вернулись домой. Их ждёт вкусный ужин и мамин фирменный вишнёвый пирог… Но нет, он всё ещё один. Он совсем один! Момент, и мальчик видит какой-то свет впереди и два силуэта. Он улыбается сквозь детские слёзы и бежит быстрее, пару раз неловко спотыкаясь на ровном месте. — Мама, папа! Я тут! — окликает их, те останавливаются и поворачиваются к сыну, держась за руки. На них троих падает свет, а вокруг всё также до ужаса темно. — Почему тут так темно? Мне страшно, пойдёмте домой, пожалуйста? — спрашивает с надеждой. Те лишь тепло улыбаются и переглядываются. Мама гладит Тимофея по тёмным волосам, а папа присаживается перед ним на корточки и берёт за обе маленькие ручки. — Нам с мамой пора… — Ч-что? — голос дрожит, а слёзы снова катятся сами по себе. — К-куда? Зачем? А я? — Прости, малыш, но ты останешься здесь, тебе с нами нельзя, — мама смотрит также тепло и ласково проводит ладонью по влажным и румяным щекам Тимы. — Но… Но как? Я же… Я хочу с вами! — пытается поспорить, но безуспешно. — Не спорь с мамой, солнышко, — мягко перебивает его мужчина и с той же привычной улыбкой пригрозил пальцем, намекая не баловаться. — Так бывает, прости нас, — целует мальчика в лоб и встаёт на ноги. — Прости нас, — вторит женщина, наклоняется к сыну и легко целует в щёчку, — будь счастлив, мой хороший. Мы будем рядом. И они уходят. Они его не слышат. Оборачиваются лишь один раз, чтобы помахать мальчишке на прощание, а тот кричит, что есть сил. Перед глазами пелена, всё размыто. Они всё дальше и дальше от него. Он хочет побежать за ними, но свет резко гаснет, он снова в кромешной темноте. Страшно, холодно, пусто… Что ему делать теперь…?

***

🎶Weloveyouwinona🎶

«Anyway»

Тимофей просыпается в холодном поту. Он смотрит в стену, не решаясь сдвинуться с места. Тело бьёт мелкая дрожь, неприятные мурашки бегут по коже, а из глаз сами по себе льются слёзы — плакал во сне. Сердце стучит бешено, казалось, он слышит его стук, а оно сейчас выпрыгнет из груди. Дыхание тяжёлое, ощущение, словно ему нечем дышать. Осознание того, где он находится, пришло буквально через полминуты. Знакомые сердцу стены, комната в полумраке, освещаемая лишь включенным светом, горящим на кухне… Дома. Он лежал на боку, лицом к окну с привычными прикрытыми шторами. Только сейчас почувствовал тепло чьего-то тела позади себя и тихое сопение около уха. Тёма. Парень обнимал его каждую ночь, что делал и сейчас, сам спал крепко, без тени тревоги на лице, лишь расслабленно улыбался. Он прижимал зайца к себе, обхватывая его живот рукой, и утыкался носом в затылок. Будить его совершенно не хотелось, но Тимофей понимал, что ему необходимо успокоиться. Он аккуратно выбрался из родных объятий, злясь про себя на чёртов скрипучий диван и пол. Без одеяла стало прохладнее, и только потому, что он был без футболки, а спина покрылась потом после беспокойного сна. Он зашёл в ванную и включил свет, тихо прикрывая за собой дверь. Приблизился к раковине, упираясь на неё руками, сильно сжимая керамические бортики. Желание умыться усилилось, и он повернул кран с холодной водой, подставляя ладони под тонкую струю. Лицо обдало влагой, прохладой. Сделал это ещё раз. Посмотрел в отражение зеркала, видя собственный испуг в глазах. Вдох. Закрыл глаза, а воспоминания из сна, как на киноплёнке, замелькали перед ними, заставляя ещё больше поддаться тревоге. Он будто снова услышал знакомые, такие родные до боли, голоса родителей. Печальная улыбка тронула губы, когда вновь увидел картинку, где играл с семьёй, как они смеялись втроём и бегали по дому. Они всегда так играли. А после вновь темнота. Вот он один. Вот он кричит, надеясь, что всё скоро будет хорошо, но этого не происходит. Рваный выдох. Вот он пытается остановить родителей, но они уходят, говоря странные слова, от которых хотелось закрыть уши. «Будь счастлив, мой хороший. Мы будем рядом.» Слёзы. Снова поддался эмоциям. Спустя долгое время, после трёх лет попыток быть сильным и жить дальше без семьи, он поддался им. В висках закололо, перед глазами та же пелена, грудь словно сжали тисками, от чего нехватка воздуха стала ощущаться яростнее. Боль, далеко не физическая, вылезла наружу, показывая себя в горьких солёных слезах, что стекали по щекам и уже жгли нежную, бледноватую кожу. Ноги стали ватными, и брюнет осел на пол, на маленький коврик, прислоняясь спиной к стиральной машинке. Как мог пытался быть тихим и закрыл рот ладонью. Чувствовал, насколько слаб, насколько беспомощен в этот момент, и начал винить себя за это. Но продолжал. Три года. Совсем скоро день их смерти. День, когда они оставили его одного, наедине с этой жестокой жизнью, сами того не желая. Тимофей не понимает, как такое возможно, но сны с похожими сюжетами ему снятся только раз в год, и именно незадолго до того самого рокового дня. И так уже на протяжении трёх чёртовых лет. Как же это больно, блять! Находясь в плену душевной боли, он не замечал ничего вокруг. Собственно, как и то, что в ванной он уже минуты две был не один… Артём проснулся, сразу почувствовав отсутствие любимого рядом, но ему в голову пришла лишь мысль о том, что тот, возможно, на кухне. Заяц частенько бегал по ночам, особенно за водой, которую перед сном забывал наливать в стакан и ставить на стол. Привычка. Но прошло пять, семь, десять минут… И он заподозрил неладное. Приоткрытая дверь в ванную и свет из неё насторожили и заставили беспокойству закрасться где-то в груди. — Тима, что с тобой? — вопрос сам собой слетел с губ, и парень, не раздумывая, бросился к нему, присаживаясь на корточки рядом, на полу. Коснулся его плеч, что едва дрожали от тихого плача, а после попытался ласково убрать руки брюнета, которыми тот закрывал своё лицо. — Не пугай меня так, что случилось? — повторил, надеясь хоть на какую-то реакцию. Но Тимофей никак не реагировал. Он слышал, но не мог вслушаться в обеспокоенный, родной сердцу, голос, который расспрашивал его, что же происходит, и который отдавался в ушах эхом. Не чувствовал нежных прикосновений. Почти не хотел возвращаться в реальность. И это пугало. Безумно, блять, пугало! — Милый, скажи хоть что-нибудь, — умоляюще прошептал на ушко, обнимая своего зайчика двумя руками, утыкаясь носом в его шею, надеясь на ответ. — Посмотри на меня, пожалуйста, — он аккуратно повернул его голову к себе за подбородок, смотря в зелёные заплаканные глаза, всё такие же слишком прекрасные, но словно пустые, наполненные чем-то, что ему и самому знакомо… Боль. Это она. — Тёма? — невнятно проговорил и, казалось, что он только сейчас заметил его присутствие. Его глаза «забегали» по излюбленному лицу хулигана, увидели встревоженный взгляд двух голубых океанов. И вдруг, он почувствовал себя в безопасности. Наконец, осознал, что не один, — и в этот самый момент, и во всей своей жизни. — Тёма, — на выдохе и, не теряя ни секунды больше, потянулся к любимому человеку, схватился за него, как за спасательный круг. Обхватил его шею руками, а сам прижался настолько сильно, насколько мог сейчас, и повторил: — Тём, мне так больно. Мне очень-очень плохо и больно! Теперь он плакал, не сдерживая громких всхлипов. Дрожь в теле усилилась. Дыхание рваное, шумное, иногда и вовсе казалось, что он не дышал. Изредка из горла слышались те самые отчаянные стоны боли, которые прорывались один за другим прямо из груди, из сердца, из самой его израненной, так рано израненной, души. Он плакал так отчаянно, жался к возлюбленному так, словно пытался спрятаться и спросить помощи. Словно просил хулигана хоть как-то успокоить и заглушить эту боль. Любым способом, лишь бы избавиться от неё. А Артём не прерывал объятий, сжимая его в своих руках, как щитами скрывая от всего мира. Его сердце болезненно сжималось от того, что он видел своего мальчика таким. Сломленным, потерянным, отчаянным, напуганным, беззащитным. Но в его глазах он даже сейчас остаётся слишком смелым, слишком сильным, слишком стойким. — Это пройдёт. Пройдёт, мой маленький, — прошептал, поглаживая тёмные волосы, пока Тима доверчиво уложил голову на широкой груди. — Я рядом, малыш, слышишь? Я всегда буду рядом. — Больно… Больно… — как мантру прошептал уже не первый раз, прикрыл глаза, попытавшись вздохнуть глубже, чтобы хотя бы на долю успокоиться, но вышло рвано, и он вздрогнул всем телом. — Больно. — Тише, тише, — ласково, в самое ушко, не забывая поцеловать где-то под ним, и переместил руки, начиная медленно поглаживать обнажённую спину зайчика, что вновь покрыл холодный пот. — Мой маленький мальчик. Совсем ещё малыш… — казалось, это как цепная реакция, он тоже начал дрожать, но продолжал укутывать его своей нежностью и лаской, не смотря на то, что почувствовал собственные подступающие слёзы. Он так понимает его. Он так его чувствует. Чёрт возьми, прямо-таки ощущает всю боль Тимофея сейчас на себе! И от этого разрывается сердце. Хочется помочь, но он понимает, что бессилен, что, к сожалению, не может забрать его боль себе. Но Артём уже смог попасть в его душу и сердце, и теперь показывает свою сильную любовь. Она проявляется тогда, когда он обнимает его крепче и пытается не дать задрожать ещё сильнее. Тогда, когда шепчет что-то на ухо и оставляет едва ощутимые поцелуи на лице, шее, плечах и ладонях, чтобы хотя бы так помочь прийти в себя. Тогда, когда заботливо вытирает своими чуть прохладными пальцами мокрые щеки, которые обычно с лёгким румянцем, а сейчас бледные, словно усыпаны белым мелом. И Тимофей ощущал эту любовь. Он принимал её, хватался, как за последний шанс, чтобы вылезти со дна. И без слов говорил «спасибо», вкладывая в него не просто благодарность, а нечто большее, ведь любовь его хулигана — действительно каждый раз могла оживить его, подарить надежду и чувства защищённости, нужности. Чувство того, что он не один в этом мире. Сколько прошло времени? Двадцать минут? Тридцать? Сорок? Они не знали. Он успокоился не сразу, но когда это произошло, то шумно и глубоко вздохнул, желая никогда не прерывать долгожданный момент тишины — вокруг них, внутри себя. Зайцев чувствовал, как крепкие руки обнимают его и гладят по спине, как обжигающие и такие излюбленные губы неустанно и до ужаса нежно расцеловывают каждый миллиметр его лица, шеи, плеч и рук — до куда только Бондарев мог дотянуться. Сердце постепенно пришло в прежний спокойный ритм, дрожь спала, а в ушах исчезло то самое эхо, не позволяющее до этого момента чётко слышать любимый и приятный голос. Тима закрыл глаза, явно вымотавшись после всего произошедшего, чему он долгое время и усиленно не давал случиться. — Всё хорошо, родной мой, — прошептал в очередной раз Тёма, замечая долгожданное успокоение, — всё закончилось, всё хорошо. — Спасибо, — произнёс опять невнятно, но знал, что его услышали и поняли, он всё это знал. — Спасибо тебе, спасибо, — он также жался к нему, уложив голову и держа руку на чужой груди, словно ребёнок, и ощущал, слышал сердцебиение парня. Это всегда как спасение. Не иначе. — Спасибо…

***

Тимофей не помнил, как это произошло, но вот уже минут пятнадцать он находился на кухне. Не помнил, как рассказал обо всём Артёму. Не помнил, с каких пор на его плечах висел мягкий пушистый плед, который им недавно подарила Диана просто так, без повода, но точно помнил, что им его укрыл его хулиган. Он сидел за столом, облокачиваясь спиной на стену позади себя, и наблюдал за возлюбленным, который заваривал ему горячий зелёный чай с мятой. В мыслях было как-то пусто, тревога отошла, как и дрожь во всём теле, но было что-то не так. Он, в принципе, понимал, что это — это та же боль, что вышла самовольно наружу, без разрешения хозяина спустя долгое время, — но пытался отвлечься, чтобы вновь не втянуть самого себя в это всё ещё глубже. Артём присел перед ним на корточки. Посмотрел своими голубыми в самую душу, сам даже не подозревая, насколько такими действиями лечит эту самую душу, заставляет заячье сердце биться вновь и вновь и несёт в себе весь смысл для его жизни. Хотя, он знает об этом. — Я не хотел тебя пугать, — проговорил Тима и вздохнул, — прости меня. — Тебе не за что извиняться, милый, — он взял его руки в свои, нежно, ласково, но в то же время крепко, тем самым больше показывая, что рядом, — всё хорошо. — Через три дня мне нужно будет съездить к ним, — добавил, почувствовав неприятный ком в горле снова, — я последний раз был полгода назад… Ты помнишь, — это было утверждение. Артём кивнул согласно, ведь тогда на кладбище, полгода назад, был там с ним. Впервые. Это был конец зимы. Тимофей представил его им, как своего будущего мужа, попытался улыбнуться сквозь пелену в глазах, чтобы убрать хоть как-то ощущение горечи от утраты родных людей. Не вышло. «Жаль, что знакомлю вас при таких обстоятельствах…» Бондарев вызвался пойти с ним сам. Понимал, что возлюбленному одному будет слишком тяжело. Так и произошло. Зайцев плакал, как и после, уже будучи дома. Был сам не свой, и его также пришлось успокаивать. Окончательно его отпустило только через дня три. Но те слёзы были совершенно не похожи на то, что произошло сегодня… Чёртов сон! Он прорвал в нём тот слабый скотч, которым он заклеил раны на душе, чтобы не дать выйти боли наружу. — Я поеду с тобой, — успокоил и поднялся, наклоняясь поближе, чтобы оставить поцелуй на его виске, — ты не один, всё будет хорошо. Чайник засвистел, так и призывая его поскорее выключить. Тёма за пару минут заварил горячий чай, не забыл добавить туда мяты и лимона. Заяц так любит. Поставил на стол большую кружку — их общую, большую, — и сел на соседний стул. Он ловко и аккуратно переманил мелкого к себе на колени, получше укутывая его в плед. Обнял двумя руками и кивнул в сторону чая: — Попей, малыш. Тима послушно и неторопливо взял в руки кружку, поднеся к губам. Услышал заботливую фразу: «Аккуратнее, не обожгись». Улыбнулся слабо и с благодарностью. Почувствовал вкусный аромат напитка и, наконец, вздохнул полной грудью. Сделал глоток. Жидкость приятно обожгла горло, почувствовались нотки лимона, мяты и ещё каких-то успокаивающих трав. Плед на плечах согревал. В родных объятиях было тепло и спокойно, как под самой крепкой защитой. Знакомый поцелуй от хулигана в висок отдался нежно в самое сердце. В душе будто снова спал камень, по весу напоминающий слишком тяжкий груз. А в мыслях крутилась единственная мысль: «Всё будет хорошо».

***

Спустя пару часов они были на крыше одной из многоэтажек. Тимофей до сих пор чувствовал себя подавленно, как-то странно, от чего сам себя не узнавал. Он не знал, зачем они здесь, но не спорил и просто доверился хулигану, как и всегда. Артём знал это место, ибо сам часто бывал здесь. Он привёз своего парня сюда не просто не так и был уверен, что знает, как уменьшить его боль. Хотя бы немного. Ему самому, например, такой метод помогал в своё время. Попасть сюда для Бондарева — плёвое дело. Пара махинаций с магнитом на домофоне, зайти в лифт и доехать на самый верхний этаж — тут он десятый, — сломать почти бесшумно замок ломом, который небрежно валялся где-то на этаже под лестницей, и всё — они на месте. Можно получить за такое от жильцов, если те их заметят, но оно того стоит. Правда, стоит. С крыши открывался вид на город. Он освещался сотнями фонарей, яркими и привлекательными витринами магазинов, вывесками. Тут тихо, но слышны звуки автомобилей с подсвечивающейся автострады вдали. Августовская прохлада позволяла вздохнуть полной грудью. Небо приобретало тусклые оттенки — скоро рассвет. — Тут… Красиво, — сказал Тимофей. Артём аккуратно подвёл зайца чуть ближе к краю крыши, ограждённой массивными перилами по периметру, а сам встал позади и обнял мелкого за талию. Положил голову ему на плечо. — Откда ты знаешь это место? — спросил и чуть повернул голову, случайно и неощутимо столкнувшись с парнем носами. — Часто сюда приходил, когда было хуёво, — признался, ведь знал, что человеку с ним можно говорить всё, не боясь ничего. — И кричал, — вытянул руку вперёд и указал вдаль, на хорошо виднеющуюся трассу. - Вон туда. — Кричал? — увидел уверенный кивок головой и посмотрел снова вдаль. — Так становилось легче... Попробуй. Выпусти всё, что давно в тебе, вот здесь, — переместил одну ладонь с талии на грудь мелкого, согревая теплом, и тот почувствовал этот приятный жар от касания даже сквозь свою толстовку. — Это поможет, я знаю, — заверил, и трудно было усомниться в его словах. — Давай, малыш, я буду рядом. Отпусти это, чтобы стало легче. Тимофей не решался, сам не знал, почему. Растерянность? Может, просто страх? Он задумчиво глядел вдаль, находясь в тёплых объятиях. Артём видел это, чувствовал и решил действовать первым. Он отстранился от него на время, взял за руку, переплетая пальцы, вставая рядом. Посмотрел вперёд и закричал, переводя взгляд куда-то в небо. Это были не слова, не фразы — простой крик, но сложно не почувствовать и не услышать в нём ту же боль, отчаяние. Блондин улыбался, криками освобождая себя и свою душу. Память ярко напомнила всё. Пьющий отец и его жестокие удары почти день за днём. Мать, её неожиданное возвращение в его жизнь, извинения, больница. Ебучие панические атаки, которые до сих пор после всего пережитого не дают ему покоя. Счастливые воспоминания с дедушкой и бабушкой, их неминуемая смерть. Проблемы с учёбой, хоть это и не так сильно его волновало, но всё же. Одиночество. Давящее, гнетущее, пугающее. И Тимофей. Первая встреча, влюблённость, чувства, любовь, ревность. Признание, взаимность, лёгкость, чувство защищённости и нужности. И воспоминания с ним стали самыми лучшими в его жизни. Они всегда заставляли его понять смысл жизни, а сейчас — стихнуть, перестать кричать. Он искренне улыбнулся, давая возможность скупой слезе скатиться по щеке. Если бы не он… Тимофей же стоял и смотрел на него всё то время, пока тот не перестал кричать. В груди сдавило от очередного осознания, что его хулиган всегда держал в себе слишком много боли и эмоций. Он будто ощутил её сейчас на себе, вдобавок ко своей, содрогнувшись пару раз от того, что голос возлюбленного в последние секунды криков пару раз сорвался до хрипа. Зайцев решительно сжал ладонь парня крепче и закричал сам. Что есть силы, выбрасывая в городскую ночь и суету автомобилей где-то вдалеке всё, что накопилось. Он кричал истошно, принимая неожиданную лёгкость в теле и груди, которая стала долгожданной. И его вспоминания закрутились точно также, словно на киноплёнке. Гибель родитель и жгучая боль внутри от спонтанной утраты. Похороны. Одиночество и потерянность. Тётя, которая забрала родительскую квартиру со всеми воспоминаниями о самом лучшем его детстве и самых близких людях. Одноклассники, провоцирующие день ото дня перестать быть пай-мальчиком. И Артём. Его голубые глаза-омуты, дерзость, характер и улыбка, что прочно и с первой минуты знакомства запали в разбитое сердце. Его неожиданное признание, бабочки в животе. Их первый чувственный поцелуй. Любовь. И он точно также стал лучшим вспоминаем в его жизни. Тима замолк после долгого крика, уже достаточно разорвав пелену тишины ночи. Новые слёзы облегчения скатывались из зелёных глаз, плечи подрагивали от бесшумных всхлипов. Тёма подошёл к парню вновь, притягивая к себе. Обнял крепко, обхватывая руками за спину. Заяц уткнулся носом в чужую грудь, вдыхая любимый запах одеколона на его кофте с капюшоном. Обнял в ответ, крепко и доверчиво.

***

Они встречали рассвет тут. В тишине и без прочих разговоров. Это не так обязательно сейчас. Улыбались. Потому что действительно стало легче. Потому что сейчас всё хорошо. Потому что они рядом и знают, что пройдут всё возможное и невозможное. Потому что, блять, любят. Тёма постелил для них на холодную поверхность кровли свою кофту. Сидел, облокачиваясь на высокий парапет крыши и обнимал брюнета двумя руками за плечи, сцепив руки в замок на его животе. Тима устроился между его коленями, доверчиво прижимаясь спиной к широкой груди, запрокинул голову назад, на чужое плечо. Перебирал длинные и чуть прохладные пальцы хулигана в своих, будто играя ими, чем заставлял второго улыбаться с этого, и иногда ласково трогал на его указательном то самое кольцо, которое сам когда-то подарил ему на день рождения. — Спасибо, — проговорил и, не меняя своего положения, повернул голову чуть в сторону, удобно уткнувшись носом в шею Тёмы, — за всё. Я люблю тебя. Очень. — Тебе спасибо, — ответил, по-доброму усмехнулся и легко поцеловал зайца в висок, — и я тебя безумно люблю.