•7• SPECIAL
22 ноября 2025 г., 01:07
На следующий день
— Мам, надо принять лекарства и поесть, — сказал Артём, садясь на стул у кровати матери, ставя поднос с завтраком, чаем и лекарствами на прикроватную тумбочку, — как себя чувствуешь? — Я хорошо, спасибо, — ответила и начала приподниматься, чтобы сесть поудобнее, судя по всему, только проснувшись, — спасибо, — она поправила выбившуюся прядь своих белокурых волос, собранных в хвост, что после сна были лохматыми. — Может быть, поговорим, сыночек? Ей было страшно, что откажет. От волнения она начала теребить пояс домашнего халата, что был на ней ещё с ночи. Рано или поздно этот разговор должен был состояться. И Артём это понимал. Не сказать, что он дико нервничал, но всё же волнение и неверие в происходящее у него присутствовали. Куда без них. — Ну… Давай, — развернулся к маме, и та взяла его за руки, заставив едва вздрогнуть от такого жеста. Поднял взгляд, наткнулся на в точности такие же голубые глаза, как у него, уже замечая в них подступающую влагу, а в губах мелкую дрожь. — Мам, да не надо. Ну, всё, перестань, — перехватил инициативу и теперь сам держал её ладони в своих. Её слёз он явно не хотел. — Какой ты у меня взрослый стал, — произнесла и потянула руку к его лицу, медленно, будто боясь напугать, — позволишь? Артём лишь кивнул, но не сразу. И, как только почувствовал лёгкие поглаживая женской тёплой ладони по щеке, осознал за пару секунд, что ему этого не хватало. Да что там… Он, в принципе, мало знаком с материнской заботой и человеческой лаской. Ведь, единственный человек, который смог заменить ему всех остальных и все возможные нежности, — это Тимофей. Если бы не он, то, вообще, неизвестно, как бы он выжил в этом мире. — Взрослый, очень взрослый, — продолжила, а у самой сердце начинало кровью обливаться с того, что это происходит, и она действительно может себе позволить прикоснуться к родному сыну, о котором думала последние полгода и даже не знала, где он и что… Она думала, что точно потеряла его. Хотя, так и есть…? — Мой хороший, я так скучала по тебе. Я так хочу вернуть тебя, ты бы знал. Ты бы только поверил. Я не заслуживаю этого, я не заслуживаю твоего внимания, заботы… И у меня нет права на шанс снова стать твоей мамой… Я… Я… — она начала говорить быстро, второпях, на каждом слове норовя дать волю эмоциям. И всё же, это произошло. Она начала плакать, не замечая, как простые слёзы превращаются в рыдания, потом и в истерику. Плечи подрагивали от частых всхлипов, а щёки стали влажными. Артём не мог смотреть на это спокойно и пересел поближе. Обнял женщину, чувствуя сразу взаимность, и как она крепко прижалась к нему, словно за спасательный круг. Продолжала плакать, и он чувствовал её дрожь, слабость, слышал горечь в этих рыданиях. От чего и самому захотелось отпустить эмоции, но он держался. Ради неё, чтобы не тревожить ещё больше. Ради Тимофея, который очень не вовремя отлучился в магазин, около минут десяти назад. И ради себя, ему ведь точно не помогут слёзы. — Мама, всё будет хорошо, слышишь? Я же рядом, я пришёл к тебе, — проговорил, а женщина закивала головой в его плечо в знак согласия. — Тебе нельзя так нервничать, пожалуйста. Я прошу тебя, успокойся. Мы сейчас же обо всём поговорим. Да? — едва отстранился и снова заметил кивок. Её усталый, отчаянный взгляд, покрасневшие глаза, влажные щеки. У парня болезненно сжалось сердце. — Всё, я выслушаю тебя, и я никуда не денусь, обещаю. — Спасибо… Спасибо тебе, — ответила и снова обняла сына. Они просидели так ещё минут десять. Молча, без лишних слов. Им нужно было прийти в себя и успокоиться. Как бы Артём себя спокойно не вёл, внутри него бушевал ураган из непонятных чувств. И ему тоже нужно настроиться на то, что сейчас произойдёт. Маргарита не заметила, как в родных и тёплых объятиях ей стало спокойнее. Намного спокойнее. Не заметила, как дыхание перестало быть шумным и тяжёлым. Как дрожь в руках потихоньку стихла, но всё же давала о себе знать. Как в груди что-то заболело, но в то же время приятно затихло. Им не хотелось прекращать этот долгожданный для обоих момент. — Я должна была сразу выбрать тебя, а не твоего отца, — начала спустя ещё некоторое время тишины, глубоко вздохнула, но руки парня не отпускала, так ей немного легче, — после смерти твоей бабушки, он уже был сам не свой. Мы начали ссориться, ты и сам это помнишь. Когда он впервые…ударил т-тебя, я после пыталась вразумить его, что так нельзя и… Он сказал, ч-что осознал, — голос дрогнул, а ощущение ужасного стыда и вины вновь сдавило душу, от него неприятно закололо в висках. От воспоминания об отце и об его «профилактических беседах» Артёму стало дико страшно, но он продолжал слушать. Будто бы его ничто не может сломить. Будто бы он уже сильный и взрослый. Будто бы ему всё равно спустя столько времени. Ни-чер-та! Он наблюдал за выражением лица матери, видя новый поток слёз, слушал тихий уставший голос. Следил за каждым движением, что сопровождалось мелкой дрожью в её теле. Держал за обе руки, ненавязчиво потирая большими пальцами кожу, которая спустя время всё такая же нежная, разве что покрыта едва заметными морщинками. Блять, да почему так больно! — А когда ушёл твой дедушка, — продолжила, увидела поддержу во взгляде, похожем на её собственный, — Коля будто сошёл с ума. Начал пить. Он уходил на работу, а приходил уже пьяным, пока его не уволили. А потом ты и сам видел, что происходило изо дня в день. Артём помнил. Именно в день увольнения родителя и из-за его плохого настроения, парень и получил очередную пощёчину. Заживало, правда, долго. — Почему ты… — решился спросить и перебил, с трудом подбирая слова. — Почему ты не ушла от него? Я могу понять всё, но… — глаза намокли самостоятельно, говорить опять же чертовски больно. Невозможно всегда быть сильным, к сожалению. — Мам, я так ждал твоей помощи. Я так надеялся, что тебе не всё равно. Ты же слышала, как я кричал, звал тебя и просил помощи, когда отец приходил пьяным в мою комнату. Мне было ужасно больно и страшно. Я устал врать всем в школе, что упал или подрался с ребятами с улицы. Потому что на мне живого места не было! Знал, что стоит быть спокойнее, ведь женщине и самой слишком тяжело. Знал, что она будет винить себя ещё больше после его слёз и слов. Знал, что самому становится хуже. Но продолжал вываливать всю свою боль и пережитое, надеясь, что так сумеет доказать, что было это пиздецки и кошмарно. Что вся его подростковая жизнь превратилась в ад, некий день сурка, всё по кругу. Единственным успокоением и отдушиной стал новенький в их классе, зеленоглазый брюнет по фамилии Зайцев. Так вовремя он появился, чёрт возьми. — Прости меня, милый, прости меня, прости, — видя его слёзы, она так и не могла успокоить свои. — Я не знаю, что со мной было. В кого я только превратилась! В последнее время мне стало ужасно тебя не хватать, ты бы знал… Я не прошу тебя снова считать меня своей мамой или вернуть наши прежние отношения, как когда ты был маленьким, — улыбнулась едва сквозь мокрую пелену перед глазами. — Но… Просто прости меня. Хотя, я сама себя простить не могу… Артём с каждым её словом ощущал, как ему становится хуже. Он не мог спокойно переносить этого разговора, и это вполне ожидаемо, даже для него самого. Он понимал, что их отношения точно не будут, как прежде — слишком много времени прошло и также много всего произошло. Смотря на маму, он испытывал разные чувства, и самые яркие из них — боль, разочарование, жалость и, возможно, любовь. Он уже и сам растерян — любит ли её также, как положено сыновьям, и хочет ли, как раньше, чтобы она была в его жизни? Он не сможет. Не простит. Общение с мамой, какой бы она не была сейчас, что бы она не делала и не говорила, будет настоящим и болезненным триггером. С ней, как и с отцом, у него связано слишком много плохих воспоминаний, о которых он так хотел забыть. Которые и по сей день мучают его во снах настолько, что он просыпается в холодном поту в любое время ночи с паническими атаками и дрожью в теле, — и, если бы не Тимофей, то Артём бы давно сошёл с ума от всего этого. И забавно, и грустно, но самыми настоящими и лучшими людьми в его жизни оказались отнюдь не родные и близкие… Так бывает, похоже. Он на личном опыте убедился. Нет, он не простит. Но ей об этом не скажет. Конечно, он будет рядом. Не оттолкнёт. Будет помогать и заботиться. Возможно, придётся вечно делать вид, что всё хорошо, что он забыл. А, возможно, на самом деле что-то да наладится, и он вновь сможет разговаривать с женщиной о чём-то, не думая, что вот-вот получит от неё удар или выслушает очередные крики. И он не забудет. Такое невозможно забыть, ведь так?°°°
Мама уснула почти сразу после их разговора. Артём некоторое время побыл рядом, а потом ушёл в свою комнату. Всё ещё непривычно сюда возвращаться спустя такое долгое отсутствие, а ещё из-за тех событий, что здесь происходили. Но всё же, он это сделал. Он был уверен, что родители сюда и не заходили за этот год. Почему-то знал. Хотя, не был уверен насчёт мамы — может, если она говорила, что скучала в последнее время, то здесь и была? Чёрт знает. Неважно. Тут всё также. Стены, местами порванные обои, несколько плакатов с любимыми группами успели слегка выцвести. Один из них, вообще, до того, как Тима с Тёмой здесь убирались, лежал на полу. Скорее всего, сам упал от старого скотча. Окно. Парень часто любил сидеть на подоконнике, он удобный, а вид во двор довольно неплохой, особенно, когда встречаешь рассвет или закат, а в ушах наушники с любимой музыкой. Те же шторы, кровать и письменный стол с лампой. В ящиках ещё лежали какие-то старые тетради — парень попросту впопыхах тогда не успел их забрать и забыл. Он сел на кровать. Глаза закрылись сами по себе. Вдохнул глубоко — даже запах тот же. Он повалился назад. Как же, сука, всё неожиданно и странно! Он в моменте будто увидел, как открывается дверь, как в неё залетает разъярённый отец с шатающейся походкой, а в его руках ремень… Резко распахнул глаза и подскачил на ноги. Почувствовал дрожь в руках и бешеное сердцебиение. Осмотрел всё вокруг и начал со страхом думать, что совсем поехал крышей. И точно понял, что один здесь находиться не сможет. Ему нужен заяц. Срочно, прямо сейчас. И, вообще, всегда. Не дожидаясь его возвращения, Артём быстрым шагом вышел в коридор. Натянул на ноги кроссовки. Взял запасные ключи и не забыл про телефон, чтобы по пути позвонить возлюбленному. Заглянул в гостиную — мама спала. Он не хотел оставлять её одну, поэтому решил предупредить соседку — ту самую, что была с ними в больнице, — и попросить её присмотреть за мамой. Та согласилась, благо, и парень смог спокойно уйти. Он почти бегом спускался с лестниц и желал оказаться на улице, только потом осознав, что забыл ветровку или хотя бы толстовку — был лишь в тонкой майке. Снаружи дождь, но мало его это волновало. Безумно захотелось сейчас отпустить слезу, которая так и норовила скатиться по щеке, но он лишь смахнул её пальцем, успевая безмолвно себя поругать за слабость. Похлопал себя по карманам спортивных штанов — ещё и сигареты оставил в ветровке. Блять. Он сел на ближайшую лавочку, замечая, что дождь слабый, ветра не было. Даже тепло в какой-то степени — лето всё же. Посмотрел на верх, нашёл окна родительской квартиры, из которой снова выбежал, как когда-то. Но задуматься и загнать себя прежними тревожными мыслями не успел. До боли родной голос заставил его перевести взгляд куда-то в сторону. — Артём? — конечно, это заяц, кто же ещё. Он как раз шёл с магазина с небольшим пакетом с продуктами. И не узнать возлюбленного было просто невозможно. Напоминает их встречу, с которой всё и началось. Мелкий оказался ближе, а его голос стал слышен громко и чётко. — Тём, ты чего здесь? Почему не дома? Что-то случилось? — обеспокоенно начал задавать вопросы и присел на корточки перед хулиганом, чуть сжав ладонями его колени. — Ты чё без кофты-то выперся? Заболеть хочешь, что ли? Дождь же! Во дурик… — нахмурился и опять поднялся, заставляя сделать то же самое. Тима затащил Тёму в подъезд, отходя с ним куда-то в укромный уголок. Всучил пакет с едой, который уже подустал тащить. И пофиг, что до магазина пару минут идти — всё равно тяжело. Начал стягивать с себя ветровку и накинул на чужие плечи. Он-то и так в толстовке, да и не холодно. А вот балбес этот в одной майке и намокнуть успел. Ему точно нужнее. — Чё лыбишься вот? — спросил, заметив довольную улыбку на собственную заботу. — Ещё раз учудишь подобное — получишь люлей. Заебал раздетым щеголять, — он машинально поправил светлые волосы, чуть отряхивая их от капель воды, и продолжил мягче: — Почему ты тут? Что такое? — С мамой поговорил, — сказал, но тут его улыбка больше стала походить на ненастоящую, отчаянную. — Что, всё так плохо? — Как сказать, — вздохнул и сделал пару шагов спиной назад, натыкаясь поясницей в ребро маленького подоконника, отложил на него пакет с продуктами. — Просто опять убедился, что как прежде уже ничего не будет, и что я не смогу простить её, как бы она того не хотела… — снова на автомате полез в карманы и через секунды вспомнил, что, кроме зажигалки, там ничего нет. — Блять, забыл же, — пробубнил себе под нос. Зайцев уже знал, о чём речь, — знал, вообще, этого хулигана «вдоль и поперёк», все его мысли, привычки и прочее, — поэтому только усмехнулся и подошёл поближе, дотянулся до пакета, покопался там, ощущая заинтересованный и родной взгляд, и выудил новую пачку «Marlboro». — Зайчонок, как же я тебя обожаю, — с облегчением выговорил. — Нет, ты меня любишь, — улыбнулся тоже, видя, как второй начал открывать пачку и доставать зажигалку. Хоть, курение и вредно, мелкий понимал прекрасно, что его коту это необходимо в такие моменты. В большинстве случаев, расслабиться и забыться без сигарет он не мог. — Факт. Люблю. Как и всегда, наступила тишина, которую никто из них не торопился прерывать. Тима почти сразу занырнул в тёплые объятия, обняв за талию. Он сцепил ладони на пояснице блондина, утыкаясь носом в его шею, пользуясь тем, что они действительно стоят в укромном уголке подъезда, незаметном чужим глазам. Тёма же время от времени делал затяжки и равномерно выпускал дым, прижимал зайца к себе, стараясь дымить исключительно в сторону — лишь бы не в его. Свободной рукой переплетал с ним пальцы, чувствуя, что у обоих они едва холодные после улицы. Хорошо. Слишком хорошо. — Давай сегодня будем спать дома? — попросил Тёма и пересёкся с зелёными глазами. Не удержался и слабо щёлкнул мелкого в нос. Слишком этот мелкий для него мелкий. Особенно сейчас, когда смотрит на него, чуть задрав голову. — У нас дома. — Ты хочешь домой, да? — увидел утвердительный кивок головой в ответ. — Хорошо, кот, домой так домой, — на самом деле, он и сам давненько туда хотел. Обычно, ночью о Маргарите заботилась та самая соседка, по совместительству её подруга. Но зачастую бывало и так, что у неё ночная смена на работе и, соответственно, парням приходилось повременить с возвращением к себе домой, и они ночевали в квартире с мамой Артёма. Да и, честно говоря, хотелось уединения. Им этого не хватало. Чтобы без волнений, нервов, забот, в спокойствии и привычной тишине побыть только вдвоём. Последние недели у них не получалось банально поговорить, что, кстати, как бы уже традицией стало перед сном. Сил не хватало настолько, что они засыпали сразу, как только голова коснётся подушки. В обнимку, конечно, это неизменно. — Может, попробуешь бросить курить? — предложил, вдруг, Тим. — Вредно, кот. Можно найти что-то другое, что тебя успокоит. — Может быть, — пожал плечами, — я как-то не задумывался об этом. — А вот задумайся, — хмыкнул и стукнул костяшкой указательного пальца парню в лоб, — балбесина. Каждый раз, когда курить захочешь… Ну, не знаю… Конфеты жуй. Или леденцы. — А ты покупать их мне будешь? — спросил, уже начиная сиять, как влюблённый дурачок.***
Удивительно, но парни явно заметили на самих себе этот контраст — в родительской квартире прямо-таки ощущался груз прошлого, тоска, отчаяние, безысходность. В голове кричали о своём существовании тревожные мысли, появлялись страхи, что что-то вновь пойдёт не так. Бесконечные кошмары по ночам и, — без разницы, сколько людей в квартире, — гнетущее одиночество. Теперь они дома. Комфорт. Тепло. Уют. Горячий какао с зефиринками. Мягкий диван. Комедия по телевизору. Привычные объятия. Не смотря на старенький ремонт и на то, что с этой квартиры парни рано или поздно съедут, она точно останется в их памяти. Здесь началась их история, их воспоминания. Здесь им всегда по-настоящему хорошо и спокойно. Все ненужные мысли уходят на задний план, все тревоги вообще растворяются, и абсолютная тишина. Не та, которая давит. Не та, которая пугает или угнетает. А та, которая кстати, которая приятная, которая только между ними, которая даёт понять — всё хо-ро-шо. Общая кружка с допитым пару минут назад какао стояла на письменном столе. Свет горел только на кухне, а во всей квартире был полумрак. Убавленный до минимума звук в телевизоре, работающем фоном, слышался тихо и вовсе не мешал. Парни лежали лицом друг к другу. согревая и одновременно даря нежность и ласку. Тёма утыкался носом в грудь мелкого, вдыхая манящий запах его домашней футболки, как котёнок свернувшись калачиком. Тима прижимал его к себе, время от времени почёсывая затылок и перебирая светлые волосы, оставлял мелкие поцелуи на лице и успевал умиляться со всего этого. — Тём? — проговорил вдруг, а голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом. — М? — отозвался и прижался крепче, проведя носом по заячьей шее, мимолётно коснувшись губами родинки на ней. — Поехали кататься? — Ты серьёзно хочешь? — переспросил, чуть приподняв бровь. — С чего вдруг? — А чего бы и нет? — ответил вопросом на вопрос и едва слышно посмеялся от вида лохматого возлюбленного, которому он сразу же потрепал светлые волосы ладонью. — Тем более, мы давно никуда не выбирались. Давай, крутой красавчик, прокати своего парня на мотике, — добавил и стало ясно, что возражения не принимаются. — Ну, раз мой парень хочет, — улыбнулся также, выделяя интонацией нужные пару слов, будто пробуя их на вкус. Он с ума сходит от мысли, что Тима — его парень. И только его. А когда тот ещё и сам об этом заявляет, так вообще… Там сердце уже с ума сходит. — Хочет, хочет, — заяц кратко поцеловал его в нос и тут же приподнялся. Вскочил с дивана, не забывая по пути легко шлёпнуть пару раз хулигана по бедру, призывая подниматься за ним. — Так и быть, я тебе потом заплачу за поездку. — Я от тебя натурой только беру, — пошутил, когда уже оказался вновь на ногах, желая смутить, и в принципе, у него это получилось. — А я другое и не предлагаю, — только мелкий ответил на это вполне спокойно, и не показал того смущения. Фыркнул показательно и схватил парня за руку, потянув в коридор, — ну и медленный же ты, кошак…°°°
После одиннадцати вечера город погрузился во тьму. Мотоцикл парней проезжал мимо соседних дворов, многоэтажек и переулков с характерным рёвом мотора, разбавляя тишину вокруг. Фары освещали дорогу, освещая улицы. Но стоило им добраться до трассы и выехать на неё, то стало куда более светлее. Дороги были также «живыми», но почти пустыми, что позволяло Бондареву прибавить скорости и маневрировать с одной дорожной полосы на другую. Конечно, он не выезжал на встречку — есть голова на плечах. От такой скорости и адреналина часто хотелось поддаться искушению. Но он всегда любил рисковать без угрозы жизни — и своей, и чужой. Зайцев чувствовал, как ему нравится всё происходящее. От скорости летний, едва прохладный, ветер дул в лицо. Свет от фонарей отражался на асфальте, а перед перед зелёными глазами сливался с городским пейзажем. Хорошо. Наконец, мотоцикл заехал и остановился где-то под мостом набережной. Пространство там было огромным и сейчас уже безлюдным, освещалось светом фонарей. Шум едва неспокойной реки был еле слышен из-за шума машин и редких сигнализаций. А вот днём здесь всегда кипит жизнь — все гуляют, фотографируются или просто сидят на лавочках, любуясь видом одной лишь этой части огромной столицы. Парни расположились неподалёку от реки, на одной из лавочек, и в тишине наблюдали, как всё вокруг с каждой минутой всё больше и больше забирает ночь. Они держались за руки, время от времени поглаживая друг другу кожу пальцами, понимая, что даже молчать вдвоём им по-кайфу. Свежий воздух позволял дышать рвновмерно и полной грудью, одновременно с этим вызывая лёгкий холодок по телу — приятная июльская прохлада. — Когда-то вместо мотоцикла у нас будет машина, — разорвал тишину между ними Артём, задумчиво глядя на реку, что казалась чёрной от густой тьмы ночного неба. Он посмотрел на мелкого, который тоже уже смотрел на него с приподнятой в немом вопросе бровью. — Ну, у нас с тобой. Будет машина, свой дом, своя жизнь и свидетельство о браке… Когда-то… — Будет, — лишь подтвердил, переплетая свои пальцы с его, — всё будет, кот. Я тоже не могу уже так долго ждать, — признался, кажется, сразу поняв, к чему клонит возлюбленный. — Но ради тебя… Ради нас я буду ждать столько, сколько потребуется. Мы никуда не торопимся. Ты же помнишь об этом? Артём, не задумываясь, согласно кивнул головой и неожиданно притянул зайца ближе к себе, забирая в объятия. Они были нежными, тёплыми, будто защищающими от всего плохого в этом в мире. Тимофей ответил взаимностью и, казалось, что вокруг них теперь, вообще, не существовало ничего и никого. Время словно остановилось. Хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Артём уткнулся лицом в тёмную макушку родного человека, почувствовал любимый и манящий запах, который уже так схож с его собственным. Оставлял россыпь из мелких поцелуев на лице, ласково перебирал его короткие волосы, медленно почёсывал затылок, шептал тихо, чтобы услышал только он, о том, как любит, ценит и жить без него не может. Тимофей улыбался, принимая любовь и ласку, всё больше и больше начиная таять. Мысленно он сравнил себя с довольным до ужаса зайцем, которого вечно лелеят, в котором души не чают и оберегают. Он чувствовал под своей ладонью биение сердца хулигана и знал абсолютно точно — в этом сердце, кроме него самого, ни для кого больше места нет и не будет. Собственно, и в заячьем сердце уже давно поселился лишь Артём, а остальным вход воспрещён. — Блять, Тима, — начал негромко, с лёгкой хрипотцой в голосе, — я пиздецки люблю тебя… Невозможно люблю. Ты бы знал, насколько сильно. — Знаю, — улыбнулся, пряча моську в длинной шее блондина, почувствовав, как тот аккуратненько поцеловал его где-то за ушком. Мурашки сразу пробежали по спине, а тихий вздох будто сам сорвался с губ. — Я тоже тебя люблю. Слишком сильно. Их лица оказались совсем близко, и они не заметили, как слились в поцелуе, окончательно забывая про всё вокруг. Перебирали губы друг друга, лишь на секунды отрываясь, чтобы набрать воздуха в лёгкие, при этом приятно обжигали горячим дыханием кожу. Целовались нежно, но в то же время дико, страстно, будто показывая таким способом, насколько сильно сходят с ума друг от друга, от каждой их близости, от сильных чувств, что их переполняют. Показывая, кто кому принадлежит…
