Своей любовью убиваешь

В слизеринских подземельях тихо. Холодно. Каменные стены хранят свои тайны, как старые могилы, равнодушные ко всему, чему когда-то были свидетелями. Он лежал, тихо всхлипывая. В одной лишь мантии на голое тело. Она чужая. Враждебная. Она совсем не греет, хоть и тёплая. Она давит, обжигает, будто впитала в себя всю ту боль, которая только что случилась. Запах… Он ощущает его слишком остро. Горьковатый, мужской, резкий, впившийся в волокна ткани, в его кожу, в память. Каждый вдох — пытка. Драко скинул мантию с отвращением, как будто она была живая, как будто сама держала его. Отшвырнул, как ядовитую змею. Но даже это не принесло облегчения. Он рухнул на колени прямо на каменный пол. Ладони дрожали. Всё тело било мелкой дрожью, как от холода. Но это не холод. Это — отвращение. К случившемуся. К себе. К слабости. — Почему я не закричал? Почему не остановил? — голос дрогнул, сорвался. Он снова был тем мальчиком, у которого отняли голос. Мальчиком, у которого не было выбора. Тем, кто потерял достоинство. Веки сжались, и из глаз скатились две предательские слезы. Драко позволил себе всего пару секунд слабости. А потом — резко встал. Вытер ладонью лицо. Пошёл в душ. Горячая вода жгла кожу. Он тёр себя до красноты, до боли. Хотел смыть с себя всё. Но не мог до конца.

***

Драко сидел перед зеркалом. Волосы, ещё мокрые, свисали на лоб. Глаза потемнели — не от воды, нет. От чего-то внутри. От чего-то, что сдвинулось, проснулось. И сейчас рвётся наружу. На полу лежала та самая мантия. Драко направил на неё палочку: — Инсендио. Пламя охотно принялось за дело. Оранжевые языки вспыхнули жадно, как будто сами хотели уничтожить эту ткань, вместе с тяжёлыми воспоминаниями. Он пристально наблюдал за тем, как пламя пожирает эту отвратительную несчастную мантию. И вдруг понял: эта мантия — это не просто вещь. Это символ. Символ его боли. Его прошлого. Да, теперь уже прошлого. Драко это твёрдо решил. А он — не вещь. Не игрушка. И не чужая собственность. Он больше не будет таким. Он больше не будет.

***

Прошло несколько часов. Драко снова стоял перед зеркалом, теперь уже в своей родной слизеринской мантии. Взгляд — твёрдый, спокойный. Что-то в лице изменилось. Исчезла привычная надменность, но вместо неё появилась глубина. Как у человека, который прошёл сквозь ад. Словно прошёл очищение. И больше никогда не будет прежним. Но он будет сильнее. И, возможно, когда-нибудь он сможет поблагодарить этот опыт. В большой зал твердой походкой вошёл статный сероглазый блондин. С уверенно поднятой головой и серьезным взглядом, устремленным куда-то далеко вперёд. Он не смотрел ни на кого. Медленно и спокойно приближался к своему столу. И плечи больше не были понуро опушены. Гордо расправлены. И идеальная осанка подчеркивает его красоту. Он сел как обычно — чуть в стороне от своих товарищей. Помнил, что его не принимали больше. Но сейчас как будто что-то надломилось, и его это уже не трогало так. А на другом конце зала Гарри поднял глаза. Посмотрел пристально. Его сердце отозвалось острым толчком. Он словно разглядел что-то в Драко. Что-то новое, неизведанное, манящее. Поттер не знал, что случилось. Но почувствовал — что-то изменилось. Навсегда. А вечером, в спальне, Драко достал чистый пергамент. И набрался смелости. Потому что, когда человеку терять уже нечего… Он больше не хотел молчать. Понимал, что хуже не будет. Что герой со своей маниакальной тягой к спасательству не отвергнет его. «Ты единственный, кто не отвернулся. Кто был рядом, хотя бы те жалкие мгновения. Но этого уже достаточно, чтобы доверять. Я прошёл через то, о чём стыдно говорить. И если тебе не противно после всего… Я буду ждать тебя. Если нет — я пойму… Гарри».

***

Туманная дымка просочилась через окно в спальню на восьмом этаже. Гарри приоткрыл глаз. Проморгался. Утро такое ранее, зыбкое. Мерцают предрассветные сумерки. Он был рад, что делил с другом спальню. Один бы просто не справился в своей тоске. Храп Рона отвлекал от тревожных мыслей. Но сна больше не было. Гарри лежал, глядя в потолок и улетая куда-то далеко мыслями. Туда, куда не проникает солнечный свет. Где в окна хвостами бьют рыбы и гигантский кальмар являет свой ужасающий облик. Где сыро и холодно. И где сейчас спит, свернувшись в трогательный дрожащий комочек тот, кто теперь занимает все его мысли. Внезапный стук в окно заставил подпрыгнуть от неожиданности. Гарри увидел величественного гордого филина и распахнул окно. Восхитительная птица влетела в тёплую спальню и аккуратно опустила ему в руки конверт. И в то же мгновение вылетала прочь, растворяясь в утреннем тумане. А Гарри всё стоял, восхищённо глядя куда-то вдаль. Чей же это мог быть филин? Величественный, гордый и прекрасный. Его хозяин, тот, чьё письмо сейчас лежало в руках — представлялся таким же. Поэтому и конверт он разворачивал с волнительным трепетом. А когда увидел ровные, чуть угловатые строки. Сердце ушло в пятки. Так красиво писать мог только… «Ты единственный, кто не отвернулся… На глаза навернулись слезы. Их так трудно сдержать. Хочется разрыдаться в голос. Благо, Рон заглушает любые звуки храпом, который Гарри сейчас практически не слышит. Он глотает слёзы, всхлипывает. Если нет — я пойму… Гарри». И, наконец, даёт волю эмоциям.

***

Утренняя жизнь кипит. Двери в большой зал распахнуты. Гарри долго не мог прийти в себя в своей спальне. Поэтому чуть не опоздал на завтрак. Поэтому получил от Рона подзатыльник, когда пытался разбудить его. И сейчас стоит растерянный у входа. Рон с Гермионой ушли давно, он сам их просил не ждать. «Драко решился на такой поступок, написал письмо мне. А я тут стою и мнусь как трус» - эта мысль подстегнула, и он сделал шаг. Сердце пропустило удар при взгляде на одинокую фигуру за слизеринским столом. И сжалось от жалости к этому одиночеству, у этой отверженности. Ну разве Драко виноват в чём-то? Гнев захлестнул и придал сил. Уверенной походкой Гарри проигнорировал своих товарищей за Гриффиндорским столом, обескураженно провожающих его взглядами. Подошёл к столу с серебристо — зелёными флагами. К одинокому человеку, сидящему поодаль от всех. Сел рядом. И огонёк в серебристых глазах придал уверенности — он всё сделал правильно. — Драко? Будем тебя откармливать? Тебе силы нужны, а ты совсем ничего не ешь. Драко усмехнулся смущённо. А Гарри принялся наполнять его пустую тарелку. Конечно, он видел страх, чувствовал его. Пусть Драко и пытался измениться, выйти из состояния жертвы. Но этот въевшийся страх так быстро не искоренить. Рядом с этим болезненно худым человеком, с этим невероятно сильным духом, смелым и мужественным человеком, стало вдруг наплевать на всё вокруг. На отстранённых слизеринцев, которые делают вид, что у них нет Драко Малфоя. Конечно же, не хотят мараться, портить свою чистейшую репутацию. На враждебные взгляды с других факультетов. На испепеляющий и опасный взгляд за столом Гриффиндора. Невилл. Гарри и забыл о нем совсем. И пусть он друг. Был другом. Но к Драко он его больше не подпустит. А сейчас он просто испытывает тихую радость, наблюдая, как мило и трогательно, с аппетитом ест Драко. Очевидно, в одиночестве он почему-то боялся это делать. А теперь Гарри рядом. Он хранил письмо в кармане, как редкую драгоценность. Он отвлекал Драко непринуждённой беседой. Чтобы тяжёлые мысли даже крошечным, лёгким оттенком, не смели закрасться в светлую голову. Когда Драко наелся, Гарри встал, взял за руку. — Идём! Теперь тебе придется часто терпеть моё надоедливое общество. Я хочу всегда быть рядом. — Но ты же совсем немного поел, Гарри. Только и делал, что меня закармливал. — Я смотрел, как ты ешь. И от этого сам становился сытым. От этого мне было так хорошо. Пойдем, Драко, мне надоели эти прожигающие взгляды. Особенно вон тот — самый яростный! — Гарри указал на стол Гриффиндора. Где Невилл, кажется, забыл обо всём, пристально, не моргая, смотрел. Застыл без движения. А всё его существо таило в себе обещание. Чего-то ужасающего. Но Гарри уже не боялся. Как говорил великий Дамблдор на первом курсе? «Гораздо больше мужества требуется, чтобы противостоять своим друзьям». Друзьям, да. Можно ли считать Невилла другом после всего?

***

После уроков Гарри не пошёл в башню Гриффиндора. Что-то тревожило и не давало покоя. Невилл. Он не появлялся ни на трансфигурации, ни на травологии — и это уже было тревожно. Гарри обошёл весь третий этаж, прежде чем догадка посетила его: заброшенная оранжерея №4. Их тайное убежище ещё с четвёртого курса. Если Невилл хочет спрятаться — это место как раз подойдёт. И он оказался прав. Сквозь рассохшуюся дверь слышалось глухое шевеление и едва различимое бормотание. Гарри открыл дверь медленно. Солнечные лучи пробивались сквозь пыльные стёкла, в воздухе пахло влажной землёй и перегноем. Среди перевёрнутых горшков, сгорбившись на скамье, сидел Невилл. Лицо в тени, плечи опущены. В руке — бутылочка с бледным зельем из подземелий. — Я знал, что ты найдешь меня. — голос тихий, надломленный. — Я не знаю, что страшнее. Жалость твоя. Или отвращение. — Невилл, перестань. Приди в себя. Ты всегда был мне другом. Но он дороже. Его я в обиду не дам. И, если потребуется — вынужден буду пойти даже против своих. — Я сделал это, Гарри. Я переступил черту. Сначала думал — из любви. Потом — из ревности. А теперь… Мне противно от самого себя. И я не знаю теперь, как показаться ему на глаза. Но понимаешь, Гарри. Я не могу без него. Я словно задыхаюсь. А как представлю его с другим… Передай, что я больше его не трону. — Я понимаю тебя, Невилл. Я видел, как он спал на моей груди. Как он плакал. Как смотрел сквозь. А потом исчез. И я испугался, что случится что-то непоправимое. Я рад, что ты признал. Что готов исправиться. И что всё-таки продолжаешь беспокоиться о нем. Невилл поднял покрасневшие глаза, посмотрел пристально: — Он… Он теперь твой? — Не знаю. Но если только он позовёт, я всегда приду на этот зов. Всегда буду рядом, когда он этого хочет. Невилла передёрнуло, лицо скривилось от боли. Но он сдержал себя. Промолчал. Остался сидеть на месте. Солнце медленно клонилось к закату. Бледно — розовый небосвод создавал иллюзию, что всё хорошо сейчас. Что кончилась война. И настало мирное время. Спокойная жизнь. Но для них — искалеченных судеб, вчерашних детей, а ещё совсем недавно — хладнокровных воинов… Для них эта спокойная жизнь стала испытанием, гораздо более тяжёлым и непонятным, чем война. Где чёрное и белое. Где свой и чужой. И где безошибочно находишь врага. Но сейчас, когда враг может сидеть бок о бок с тобой. Может улыбаться тебе и поддерживать. Или может сидеть внутри тебя. И разрушать… Сейчас приходится учиться жить заново. И принимать себя. И других.

***

В слизеринских подземельях всё ещё пахло мхом и сыростью. Но в комнате Драко — уже иначе. Он разворошил шкаф, достал старые, когда-то любимые вещи. Запах трав, казавшийся раньше уютным, теперь пахну́л тюремным затхлым прошлым. Он собрал всё, что хранило тяжёлые воспоминания, и бросил в камин. Огонь подкрадывался медленно, словно знакомился, узнавал, принимал. Потом всё резко вспыхнуло. И, спустя несколько минут — осело пеплом. Он разделся и сквозь блики пламени долго рассматривал себя в зеркале. Шрамы. Едва заметные. Бледная кожа. Тёмные круги под глазами. Но в зрачках — что-то новое. Как будто яд уже не убивает, а закаляет. Оделся медленно. Взял палочку. Провёл над кожей защитное заклинание. Потом ещё одно. Пусть слабо, пусть дрожащей рукой. Но от болезненных проклятий, нанесённых борцами за справедливость незаметно, со спины в тёмных коридорах Хогвартса — это защитит. Потому что Драко больше не жертва. Он достойный наследник своего великого рода. И никто не имеет права унижать, заставлять, использовать. В сознании всплывают изумрудные глаза, их блеск и пристальное внимание. И то, с каким теплом, с какой нежностью они смотрели. Драко чувствует, как душа его продрогшая согревается.