Сен-Пьер-де-Мини

Когда Джон Тэлбот говорит роковое: — Я не лучший выбор для совместной жизни, — у Пьера внутри грохочет набат, но поздно, злые, ядовитые слова уже сами собой срываются с языка: — А может, мессир, вы не станете решать за меня, как мне портить мою единственную жизнь? Он, конечно, тут же прикусывает кончик языка, но поздно. Они вообще-то нечасто ссорятся. Сложно поссориться с тем, кто с обожанием принимает любую твою мысль, non? И потом, пусть Пьер Кошон более не епископ, но воспитанное в нём годами служения терпение практически бесконечно, да к тому же он всегда был более злопамятен, нежели гневлив. Но сегодня… Ну, сегодня в принципе не самый удачный день. Начиная с чересчур резкого пробуждения — спасибо Томми, решившему поскакать по дому сразу после еды, конечно, с ожидаемыми последствиями. После был чуть ли не впервые выкипевший кофе и заляпанная плита. Что ж, они решили не испытывать судьбу и провести день в обществе друг друга. И вот теперь, поздно вечером, всего за несколько часов до полуночи… Пьер нервно вертит на пальце перстень и не смотрит Джону Тэлботу в лицо. Сколько раз они говорили об этом? Сколько раз Пьер сказал, что сделал выбор — и ни разу не пожалел о нём, как бы ни было страшно перекраивать по живому собственную жизнь? Он знает: у Джона Тэлбота бывают плохие дни. Иногда накануне памятных дат или перед праздниками, когда небо, словно перед грозой, полнится предчувствием чего-то. Иногда причины не столь очевидны, но Пьер учится, до конца жизни готов учиться улавливать это незримое напряжение, повисающее в воздухе. Он знает, разумеется, что Джону снятся кошмары. Пусть реже, но призраки войны цепляются за него, не желая отпускать. В общем, Пьер Кошон знает обо всём. И по большей части готов принимать удар на себя, оставаясь оплотом спокойствия, повторяя одни и те же слова раз за разом, покуда бледные следы, оставленные ими, не обретут плоть. По всему, ему не следовало бы говорить того, что он сказал. И тем не менее. Причиной тому — циничная усмешка, когда он напомнил Джону о присущей ему серьёзности, мол, ну как же, считать поистине серьёзным, не склонным к спонтанным решениям человека, который сбежал с английским маршалом через пару недель знакомства?.. Это — щит, о который бьются любые аргументы, представая в ином, неверном свете. Когда долго живёшь с человеком, иногда тебе даже не нужно видеть его лицо. Пьер знает, что Джон сейчас выглядит удивлённым и — он замечает краем глаза короткое движение — смущённо потирает заросший подбородок. О, для него, конечно, всё выглядит иначе. Всего лишь забота, не более того. Напоминание: я не лучший выбор, любовь моя, и никогда не был им. Пьер поджимает губы. Но говоря так, mon cher, разве не оскорбляешь ты человека, которого я люблю? Ну да мысленные диалоги, известно, бессмысленны, если твой собеседник принадлежит к роду людскому. А Пьер давно распрощался с мечтами о знамениях и явлениях свыше. Он предельно аккуратно берёт кружку с чаем, оставленную на тумбочке, — сверху, накрывая аккуратным куполом и игнорируя ручку, — и беззвучно делает глоток. Стиснутые на стенках пальцы белеют от напряжения. Величайшее из дозволенных ему им же самим проявлений гнева. Неожиданно, но единственная вспышка обращает их дом минным полем. Пьер Кошон, надо же, не умеет злиться на Джона Тэлбота. А Джон Тэлбот не умеет ссориться с Пьером Кошоном. Теперь они, не знающие, как глубока трещина, настороженно молчат, ибо каждый шаг кажется шагом в пропасть. Что за глупые игры, сердито думает Пьер, когда Джон, хмуро сведя брови, уточняет, не стоит ли ему переночевать сегодня на диване внизу. — Нет, — резко отвечает он, обнимая Тэлбота за руку и почти агрессивно устраивая голову у него на плече. Он хочет сказать: если я злюсь на тебя, Джон, это ещё совсем не значит, будто я не желаю тебя видеть. Он хочет сказать: ни одно из сказанных нами слов не обнуляет любви, только наоборот, как бы они ни ранили нас же самих, разве ты не знаешь этого, mon cher? Разве я не знаю? Вместо этого он говорит: — Давай заведём собаку. — Что? — потрясённо переспрашивает Джон. Пьер сползает ниже, чтобы иметь возможность заглянуть ему в лицо, и упрямо повторяет: — Давай заведём ещё одну собаку. Возьмём щенка. Ты же говорил, что никогда не видел, как они растут, вот и посмотришь. Джон молчит. По всей вероятности, проводит логические связи между предыдущим разговором и этим. Пьер вдруг осознаёт, что ждёт ответа с неожиданным трепетом. Что это ему, ему хочется завести ещё одну собаку. Он прижимается лбом к плечу Джона. — Соскучился по детям? — мурлычет Джон ему в макушку и невесомо касается губами. Пьер ворчит, не поднимая головы. Боже, да он никогда не чувствовал себя настолько епископом, как теперь, перестав являться им формально. Принц Генрих маячит у них под дверью с пугающей регулярностью и задаёт тысячи вопросов, кажется, решившись заново истрактовать всё Писание, а уж как взволновали его жития святых… Пьер бы заподозрил его в желании перейти в католичество, если бы эти вопросы ещё волновали его по-настоящему. — Я почти уверен, что щенки не станут составлять список вопросов о монашестве, — ворчит Кошон. Джон хмыкает и соглашается: — Это вряд ли. Но будет непросто. Всегда бывает непросто. Пьер поднимает голову и ловит его взгляд. — Всегда бывает непросто, — коротко повторяет он, прежде чем дотянуться до чужих губ.

***

В машине Пьер не может найти себе места. Нет, нет, он спокойно сидит на переднем сиденье, и ремень будто бы вжимает его в спинку кресла, но руки то и дело тянутся поправить воротник, побарабанить пальцами по стеклу, одёрнуть рукав, молнию, переключить музыку… Зачем я это предложил, думает он. Завести собаку — почти то же самое, что завести ребёнка, а ему никогда не нравились дети. Джон смеётся: ты же справился с Величеством, но детство Карла до сих пор возвращается в кошмарах Пьера Кошона. Как легко было быть смелым вчера вечером, так же отчаянно он предаётся сомнениям теперь. Выдержит ли он надлом в привычном жизненном укладе? Пожёванная обувь, лужи в самых неожиданных местах — может быть, на кровати, наверняка на диване, — вой при попытке уйти из дома. Джон говорит: с Томми было сложнее всего, но оно того стоило, ты сам видел. Он прав, он тысячу раз прав, но — маршал Тэлбот сравнивал свой дом с военными лагерями, разве мог ответ оказаться иным? — Волнуешься? — спрашивает Джон, на светофоре накрывая его руку своей. — Немного, — делано рассеянно отзывается Пьер. И напоминает себе, что любовь превыше страха. Но позже, когда Джон, присев на корточки, разглядывает пищащих, лезущих друг другу на головы щенков, он малодушно отходит в сторону. Пусть выберет Джон, думает Пьер, а я полюблю его выбор. — Как они тебе? — весело спрашивает Тэлбот. — Похожи на фасоль, — признаётся Пьер. Джон смеётся хором с заводчицей. Но он не шутит. Просто маленькие пятнистые фасолины, как угадать среди них своего, как узнать родное сердце? Это легче, чем с детьми, детей не выбирают вовсе, — но и страшнее, потому что ответственность лежит на тебе. — А это?.. — спрашивает он. Ещё одна фасолинка, совсем маленькая, копошится, но не рядом с теми, а под боком у ленивой трёхцветной кошки, королевы дома. Кошка переворачивается на спину, давая Пьеру рассмотреть щенка. Смешная тигровая спина с выпирающим позвоночником, крысиный хвост — такая крошечная, удивляется Пьер. — Не из моих, — говорит заводчица, подходя к нему. — Муж занимается левретками. У этой брак — тигровый окрас. Пьер молчит, сосредоточенно сведя брови. Он не слышит, как Джон оказывается рядом. — Тебе нравится? — спрашивает Джон. — Вот эта? Пьер кусает губы. Заспанная тигровая фасолинка бешено виляет хвостом, словно почувствовав его взгляд, и обнаруживает несуразно длинные тонкие лапы. — Если мы назовём в честь Вик её — Вик нас убьёт, — говорит Пьер наконец. У него почти не дрожит голос. — Это точно, — мечтательно соглашается Тэлбот и разглаживает пальцем морщинку между его бровей. Так нечестно, думает Пьер, ты хотел фоксхаунда, а я хотел, чтобы выбрал ты, но… Джон щурится и в последний раз проводит пальцами по его переносице. Он говорит: — Займусь документами, м? Пьер машинально кивает. Он более всего боялся обнаружить в себе пустоту, но нечто на месте пустоты пугает его теперь гораздо сильнее. Но страх не уходит, а время убывает, когда они садятся в машину снова, и маленькая фасолинка — он не в силах назвать её по имени — засыпает у него под курткой. Пьер машинально гладит её большим пальцем между ушей, нащупывает выпирающий костный холмик (Джон шутит: у Томми в таком находится мозг, прилип к черепушке, как жвачка к потолку). Фасолинка поскуливает во сне. — Как ощущения? — ухмыляется Джон. — Я в ужасе, — отвечает Пьер честно. Это совсем не так, как было со взрослыми собаками, когда Джон вносил его в базу вторым хозяином. Тогда он ощущал трепет, смущение, глубокое чувство сопричастности, но теперь… — И как отнесутся остальные? — У Мэри большой опыт. — Джон пожимает плечами и скалится: — Больше, чем у меня. И собаки не различают породы друг друга, если ты об этом. Им всё равно, они знают, что они — собака и вот это — тоже собака. Людям бы поучиться, цинично отмечает про себя Пьер и тут же кривится. Эта мысль отдаёт благостью и морализаторством, к нему более отношения не имеющим. Фасолинка тихо вздыхает и утыкается носом в ямку между большим и указательным пальцами.

***

— Томас, — строго говорит Пьер, — это твоя сестра, а не обед, немедленно выплюни её. Томми смотрит на него невинно, у него не пасть, а целый пеликаний клюв. Когда Пьер вздёргивает брови, Томми всё-таки горбится и со сдавленным кашлем выпускает обслюнявленного щенка. Фасолинка тут же с восторженным писком лезет обратно. Пьер мученически стонет и отгораживается от них книгой. — Будь снисходителен, любовь моя, — хмыкает Джон, — Томми впервые в роли старшего брата. — Главное, что им всё нравится, — ворчит Пьер. Когда он выглядывает из-за книги в следующий раз, левретка уже спит, вытянувшись на том месте, где только что стояла. Томми с недоумением обнюхивает её голову. — Ты тоже так делаешь, — напоминает Джон со смехом. — Падаешь и засыпаешь там же, где стоял. Пьер делано оскорблённо пихает его локтем, а затем прислоняется к плечу, развернувшись на диване боком и закинув на подлокотник ноги. Ты был прав, думает он. Это непросто. Иногда ему хочется взвыть от ужаса, потому что смешная длиннолапая фасолинка непослушна и упряма. Однажды Джон находит его закрывшимся от собак в ванной, коротко и поверхностно дышащим, почти на грани истерики. Я не справляюсь, думает Пьер, слишком испуганный, чтобы сказать это вслух. От мысли о том, чтобы вернуть фасолинку заводчице с извинениями, его сердце сжимается, но что, если так будет лучше для неё? Если ей нужен тот, кто будет более терпелив и внимателен, не так сильно замкнут на себе?.. У него перехватывает дыхание от ужаса, когда он говорит об этом Джону. Но Тэлбот только целует его в висок и с горечью шепчет: — Я чувствую то же самое, когда говорю, что тебе не следовало выбирать меня. И это — как удар. Ночью Пьер долго лежит без сна, свернувшись в клубок под боком у Джона. Ему хочется сказать: это не то же самое, я взрослый человек, способный принимать решения, не неразумный зверёныш. Ты ни разу не причинил мне вреда, а я борюсь с собой, чтобы не закричать на неё, чтобы не сорваться, потому что мой дом, наш дом, Джон, перестал быть для меня безопасным и спокойным местом. Он засыпает под самое утро, а когда просыпается, левретка — Вик, её зовут Вик, — спит в ложбинке между ним и Джоном. Пьер не шевелится, чувствуя, как тихонько вздымается при дыхании её бок. Может быть, думает он, всё станет хорошо, мы встанем, и она будет вот такой — ласковой и тихой. Может быть, я посмотрю на неё и почувствую себя счастливым. Но чудеса — удел святых и блаженных. Вик бегает за ним, шлёпая по полу подушечками лап, и делает новую лужу, пока Пьер отчитывает её за прошлую, и скулит, отчаянно скулит, когда Джон пытается забрать её, и её маленькие острые зубки, не успевшие смениться, чуть не прокусывают ему палец. Впервые за несколько месяцев Кошон закрывает ноутбук с таким видом, что отводят стыдливо глаза все собаки, за исключением истинной виновницы. На следующий день Пьер позорно сбегает на работу. Он сидит за столом и безостановочно вертит на пальце кольцо, оставшееся единственным, и атташе снова ходит на цыпочках, пугаясь недовольно сведённых бровей. «Пришли фото фасолинки», — пишет Пьер Джону. Тот присылает: маленькая левретка почти не видна среди окруживших её фоксхаундов. Ухо Мэри лежит у неё на голове. Пьер долго, задумчиво смотрит на фото и уходит в мысли так глубоко, что по привычке почти забирается в кресло с ногами. Он чувствует себя лжецом. «Встретить тебя или хочешь побыть один?» — спрашивает Тэлбот. Пьер представляет, куда может забраться щенок, оставшийся без присмотра, сколько всего она успеет уронить и погрызть. Он проглатывает этот страх. «Встреть», — пишет Пьер. Ему нравится, когда Джон дожидается его на ступенях посольства. Ему нравится больше не скрываться ни от кого. И у него всё ещё слабеют ноги от поцелуев. — Продолжим в машине? — мурлычет Тэлбот, заправляя ему за ухо прядь волос, упавшую на лицо. — Нас вообще-то кое-кто ждёт. — Прямо там? — фыркает Пьер. Но это оказывается не шуткой. Вик, успевшая задремать в переноске, радостно виляет хвостом, завидев его, и пытается протаранить носом дверцу. Джон делано виновато разводит руками: — Очень скучала по тебе. Мне ли её винить? — Ты дурно влияешь на неё, mon cher, — нравоучительно замечает Пьер и берёт щенка на руки, отгораживаясь ею от последующих поцелуев. В дом оскорблённый Тэлбот затаскивает его чуть ли не на плече. Осчастливленная вниманием Вик восторженно тявкает, когда хозяева чуть не зажимают её между собой, на шум сбегаются остальные собаки. Пьер через голову спускает левретку на пол и велит Мэри: — Присмотри. Джон Тэлбот с урчанием целует его шею. Пьер обвивает его руками и закрывает глаза, позволяя реальности раствориться. — Я люблю тебя, — шепчет он. Я могу усомниться в чём угодно, Джон Тэлбот, даже в вере своей, но только не в этом. Это чувство — единственный из известных мне камертонов. На следующий день Пьер, подумав, берёт переноску с собой. У Джона так очевидно подрагивают уголки губ, что Кошон, не в силах отказать ему в удовольствии, вопросительно мычит. — Будешь теперь работать в фасольстве? — Господи, думает Пьер, как же сильно я люблю этого человека, как же трудно ему было сдержаться, я едва ли могу представить, но Ты-то, наверное, да. Джон ржёт в голос и целует его руку, пропуская к машине. Фасолинка, устроенная в углу под его столом, удивительно сдержанна и серьёзна. Она обстоятельно исследует кабинет, пробует на вкус плинтус, скребётся в закрытый ящик, а после сворачивается у ног Пьера. Издёрганный атташе выдыхает, получив высочайшее разрешение почесать розовый бархатистый живот. Однажды, думает Пьер, я сойду с ума достаточно, чтобы советоваться с ней по рабочим вопросам. Но ещё не сейчас. Просто сегодня очередь Джона отдыхать, вот и всё. И, может быть, он скучал вчера. Самую малость. Или же ему просто хочется так думать. И ложбинка между ними с Джоном, куда идеально помещается один щенок, совершенно невзначай обретает название выемки для фасоли. Но дом, кажется, пропитан чужим, чересчур резким запахом, а от постоянного скулежа у него раскалывается голова. Сперва он боялся, что с ней что-то не так, но нет, нет, Джон со смехом говорит, что она просто требует внимания. Пьер молится вечером, встав на колени в изножье кровати. Это означает поражение. Он, бежавший от Церкви, ныне молится о любви. Я, Господи, сумел полюбить одного человека, а всё остальное пришло ко мне вместе с ним, и я впустил это в сердце не раздумывая: его дом, его страну, его собак, всё, что было любимо им. Но разве может любовь возникнуть из душевного усилия, разве приложение силы не есть противоположность её? Что мне делать теперь? Со стыдом он гуглит продолжительность жизни левреток и пытается представить, что значит прожить пятнадцать лет с одним лишь терпением. Раньше он счёл бы это единственно возможным. Теперь его тошнит от ненависти к себе. Но Пьер Кошон упрям. И ещё — ему не нравится мысль, будто Джон способен чувствовать себя всего лишь терпимым. — Если ты правда хочешь, мы можем вернуть её, — шёпотом говорит ему Джон Тэлбот, ни на секунду не обманутый его наигранно безмятежным лицом. — Если тебе плохо. Нам вообще не обязательно заводить ещё одну собаку. В конце концов, сколько нам лет? Но Пьер видит, с каким удовольствием Джон учит её пока ещё самым простым командам, приучает вытирать лапы после прогулок в саду. Ему, кажется, нравится даже собирать выпавшие молочные зубы. — Я не хочу, — говорит Пьер Кошон. — Не на самом деле. Он, наверное, лжёт. Следующим утром, пока он допивает кофе под очередную книгу (английская классика кончилась уже давно, но Джону Пьер в этом не сознаётся, потихоньку скармливая ему пересказы американской и смутно предполагая, что Джон догадывается, но молчит, ибо этот обман приятен обоим), Джон учит Вик давать лапу. Она совсем не похожа на Мэри, думает Пьер, и на Томми тоже — тот может раздавать лапы бесконечно, а Ричи всегда требует лакомства… Он замирает, поражённый, и смотрит на смеющегося Джона и виляющую хвостом собаку. Невозможно, думает он, любить того, кого не знаешь. И тебе ведь нравилось узнавать Джона Тэлбота, верно? Нравится до сих пор, ибо другие люди непознаваемы для нас, запертых в косной оболочке собственного восприятия. Пьер, настороженный, напуганный собственной догадкой, присматривается к левретке. Она совсем другая, неуверенно отмечает он и тут же исправляется: они все — другие. Ты привык к шести собакам, Джон познакомил вас так легко, он знал их привычки и все крошечные, незаметные со стороны черты, словно узор пятен, но тигровая фасолинка пока что загадка даже для него. Ещё одна незнакомка в мире, полном чужаков. Пьер прикусывает уголок пальца. Он цепляется за простейшую аналогию: первотворный мир, чудо узнавания. Это наполняет его трепетом. — Попробуешь? — спрашивает Джон Тэлбот. Его глаза сияют. Пьер медленно кивает и подходит к ним ближе. Фасолинка так сильно виляет хвостом, что едва может усидеть на месте. Пьер протягивает ей руку. — Здравствуй, — говорит он, — Вик.