Snedronningen

Почему бы людям не влюбляться снова и снова в одного человека,

чтобы продлить своё счастье?

Рэй Брэдбери

Это было моё любимое сновидение. Уединённый сад, скрытый от чужих глаз высокой живой изгородью. Среди кустов сирени и плодовых деревьев стоял двухэтажный деревянный дом. На первом этаже располагались просторная кухня и библиотека, где можно было, забравшись с ногами на диван, читать книги под потрескивание дров в камине. На втором этаже стояла большая кровать, в мягких одеялах которой можно было спрятаться от любой непогоды, но самое интересное находилось за высокими витражными дверьми: огромный балкон, с которого по ночам можно было любоваться звёздами. Это было в конце лета. Я готовила на кухне овсяное печенье, когда в дверь постучали. Высокий молодой человек бесцеремонно вошёл в комнату, когда я ему открыла, потопал ногами и стал отряхивать своё пальто от снега. «Снег в августе?» — подумала я, но вслух сказала только: — Кто вы такой? Мужчина холодно на меня посмотрел и не удостоил ответом. Он снял верхнюю одежду и повесил её на крючок возле двери. Вместе со шляпой! Затем он сел на диван возле обеденного стола и стал молчать. Пока он молчал, я успела закончить печенье и поставила чайник на огонь. Когда он засвистел, мой гость спросил: «В этом доме есть кофе?». Я сделала ему кофе и села рядом, с чашкой зелёного чая и тарелочкой печенья. Молодой человек ни разу на меня не посмотрел, погружённый в какие-то свои серьёзные мысли. Допил кофе, поднялся и пошёл в библиотеку. — Да кто вы, чёрт возьми, такой? Он остановился в дверях. — А вы кто такая? Я опешила. — Меня зовут Герда. — Ну, тогда я — Кай. Он вошёл в библиотеку, и я последовала за ним, потому что у меня было очень много вопросов. — И как вы попали в мой дом, Кай? — Разве это так сложно? — не оборачиваясь, спросил он. — Это попросту невозможно. Этот дом — плод моего воображения. Я его выдумала, вы меня слышите? Вас здесь быть не должно. Этот сон — только мой. — Что за глупости, — достаточно нагло ответил он, рассматривая книги на полках. — Это, что, сказки? — Не трогайте мои книги! — воскликнула я. — Макс Фрай, так-так, — его пальцы скользили по цветным корешкам. — Прекратите сейчас же! — от его наглости я начинала закипать, но он совершенно не обращал на меня внимания. Тогда я втиснулась между ним и книжным шкафом. Наши глаза наконец встретились. — Я требую объяснений! Он сложил руки на груди и ответил голосом, каким отвечают надоедливым детям: — С какой стати я должен вам что-либо объяснять? Этот сон такой же мой, как и ваш, если не больше. Откуда в вас столько уверенности, что это я вам снюсь, а не наоборот? «Вот хам». Молодой человек снял пиджак и повесил на спинку кресла. Сел на диван, закинул ногу на ногу. «Да что он себе позволяет!» — Убирайтесь из моего сна, — потребовала я. Но он ответил тоном, не терпящим никаких возражений: — Нет, я остаюсь. Я мысленно досчитала до двадцати. Глубоко вдохнула и выдохнула. — Вы ещё здесь? — нервно спросил он. Развернулась на пятках. Поднялась наверх, достала дополнительный комплект постельного белья, одеяло и подушку. Спустилась в библиотеку и, раз этот нахал до сих пор делал вид, что меня не существует, скинула свою ношу прямо ему на голову. — Спокойной ночи! Видимо, он успел задремать. Выбравшись из мягкого плена, он бросил на меня яростный взгляд и процедил сквозь зубы: — Доброй ночи. К сожалению, на следующий день я обнаружила своего гостя на кухне. — Я надеялась, что вы исчезнете. Он не отреагировал на мой гневный выпад. Сидел за столом и раздражённо пил кофе. Затем ушёл в библиотеку. На секунду мне стало его жаль, потому что двери в библиотеку не было, а Кай представлял собой именно тот тип людей, которым для личной гармонии, а, может, для дополнения образа, было жизненно необходимо громко хлопнуть дверью. На завтрак следующего дня он не вышел, на обед и ужин тоже. Я стала волноваться, что он умрёт с голоду, но чисто из практических соображений — от его тела в таком случае избавляться придётся мне. Собрав для него поднос с ужином (и не забыв о кофе!), я постучалась в стену и вошла, не дожидаясь приглашения. Кай сидел за письменным столом и что-то яростно строчил своей чёрной чернильной ручкой. Вокруг лежали смятые листы бумаги. Я наблюдала за его действиями какое-то время и спросила: — Так вы — писатель? — Проклятье! — вскричал Кай, сминая очередную исписанную бумагу. — Какого чёрта вы здесь делаете? От такой наглости я чуть не выронила поднос. «Ну, держись». — Да будет вам известно, господин писатель, что человеку необходимо есть хотя бы раз в сутки. Иначе у него перестаёт работать голова, или вы пишете не с её помощью? Он бросил на меня взгляд, полный злобы. — Убирайтесь! Пойдите вон и не мешайте мне работать! «Мерзкий тип». Я поставила поднос на комод. Затем подошла и влепила крепкую пощёчину этому хаму. Пока он хлопал глазами, медленно приходя в себя, я смела на пол всё, что находилось на письменном столе. Когда бумаги перестали кружиться, водрузила поднос ему под нос и яростно сказала: — Это всё ещё мой дом. А вы в нём всего лишь гость! И у дверей (которых всё ещё не было) добавила: — Как гостю разрешаю вам не мыть за собой посуду. Но посуду он за собой всё-таки вымыл. Ближе к полуночи Кай нашёл меня на балконе, рассматривавшую звёзды на ясном ночном небе. — Нам нужно поговорить. Я смерила его дерзким взглядом. — Что ж, присаживайтесь, — приглашающе похлопала ладонью по пледу на полу. Кай не отреагировал. — Характер у вас ещё более скверный, чем я предполагал. Вы ужасно вспыльчивы. Слова застряли у меня в горле. — Но прежде чем вы в меня чем-нибудь запустите, я хочу перед вами извиниться. — Надо же. А за что? — За то, что доставляю вам неудобства, — эти слова дались ему особенно тяжело. Он даже на меня посмотрел. — Извинения приняты. Но когда вы всё-таки осчастливите меня своим отсутствием? — Не знаю, — мрачно ответил он. — Видимо, всё дело в Снежной королеве. — Что за глупости? — изумлённо спросила я, полагая, что Кай — не тот человек, кто верит в сказки. — Глупости, глупости, — передразнил меня он. — Порой мне правда кажется, что в моём глазу застрял осколок того дьявольского зеркала, что не даёт мне видеть красоту и быть счастливым. От его внезапной искренности я совсем растерялась. — Доброй ночи, Герда, — сказал он, уходя. — Останьтесь, Кай! — я вскочила на ноги. — Давайте посмотрим на звёзды. Но он отрицательно покачал головой. Затем на полпути остановился, развернулся и спросил: — А зачем вы всё-таки выдумали этот дом? — Чтобы иногда побыть одной. Он усмехнулся. — Но вы ведь совершенно не терпите одиночество. Теперь усмехнулась я. — Много ли вы понимаете? Он не ответил. Но, как оказалось, он очень многое понимал. С этого момента у нас наступило что-то вроде перемирия. Молодой человек старался вести себя более сдержанно и ел по расписанию, а я больше не отвешивала ему пощёчин и не скидывала на пол его письменные принадлежности. Иногда у Кая случалось хорошее настроение, и он помогал мне в саду или на кухне. Пару раз мне даже удавалось вытащить его на балкон, чтобы посмотреть на звёзды, но даже тогда он был предельно серьёзен и неразговорчив. Он никогда не улыбался. Я чувствовала, что у него в жизни произошло большое горе, которое превратило его в такого угрюмого человека, но Кай не спешил делиться со мной своим прошлым. Пока я не упала с лестницы. Это случилось под самую осень. Я собиралась отнести в библиотеку старые книги, которые чинила в своей комнате. Но стопка была такая высокая, что я пропустила одну ступеньку, и оставшееся до первого этажа расстояние мне пришлось пролететь. Причём не слишком грациозно. Мой гость выбежал из библиотеки, и в первое мгновение я была уверена, что он хочет отчитать меня за такой ужасный шум, но потом он резко изменился в лице, и я поняла, что он искренне напуган. — О боже. Он помог мне встать, и тут мы оба осознали, что идти самостоятельно я не могу. — Я отнесу вас к себе. И от использования лестницы в ближайшее время придётся отказаться. В библиотеке он осмотрел мою больную ногу. — У вас ушиб голени. — О, так вы пишите книгу по медицине? — съязвила я. — Нет, просто я часто падал с лестниц, поэтому знаю, о чём говорю. Кай наложил мне давящую повязку. Принёс пару подушек и аккуратно опустил на них мою ногу, придавая ей возвышенное положение. — Спасибо. Он сидел на краю дивана и смотрел на меня. — Вы очень не вовремя упали, Герда. — Да? — Своим грохотом вы окончательно спугнули мою музу. — Мне очень жаль. Давайте я побуду вместо неё, раз я во всём виновата? К моему большому удивлению, он согласно кивнул. — О чём вы пишите? — О своей жизни. Мы молчали, и он добавил: — От третьего лица. — Она грустная, ваша книга? — Как любая книга о жизни человека. — Зачем же вы её пишите? — Чтобы отпустить прошлое и начать жить заново. — Но для этого вовсе не обязательно писать книгу. Кай задумался. — Как мне тогда поступить? — Расскажите мне. — Но в этой истории много боли. А я не хочу, чтобы вам снова было больно. — Не волнуйтесь, я потерплю. И, сама того не ожидая, накрыла его руку своей ладонью. Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Когда я был маленьким, самым важным человеком в моей жизни был отец. Он много читал мне вслух и говорил, что всё, что человеку нужно для счастья, люди спрятали в книгах. В тот зимний день мы с друзьями ушли кататься на коньках, а мама уехала в гости к своим родителям. Никто не знал, что у отца слабое сердце. И никого не было дома, когда ему стало плохо. Помню ту звенящую тишину, когда я вернулся с прогулки. Помню, как отец лежал на полу с закрытыми глазами и был таким бледным, словно кожа его была из снега. Помню, как закричал от разрывающей изнутри боли. И как после был потрясён до немоты своей потерей. Мама всё твердила, что моей вины в его смерти нет, но я не мог себя простить. Я почти перестал учиться и стал читать книги, чтобы найти в них спрятанное людьми счастье. Но ничто не могло заглушить мою боль, это было словно проклятье — любая книга напоминала мне об отце, о том, кого нельзя вернуть. И тогда я решил написать сам. Спрятать его между строк, чтобы он был жив всегда. Но у меня ничего не получается. Вся моя боль на бумаге кажется неестественной, переигранной. Она становится чужой и неправильной. Так я никогда ничего не добьюсь. Потрясённая его историей, я крепко его обняла. — Милый Кай, я знаю, как достать этот осколок из вашего глаза. Он неверяще на меня посмотрел. — Вы стараетесь описать свою жизнь после вашей утраты, но у вас ничего не выходит, потому что в каждой строке вы вините себя в том, что вы живы. Это отравляет вас, отравляет ваш литературный талант. Но, Кай, вы ни в чём не виноваты. Вы любили отца, а он любил вас. Попробуйте рассказать читателю о тех днях, когда он был жив, и вы были счастливы. Станьте снова ребёнком! Давайте же повернём время вспять и остановим его на самых дорогих вашему сердцу минутах! В глазах Кая стояли слёзы. — Но, Герда, почему эта мысль не пришла мне в голову? — Потому что вы слишком долго оставались наедине со своим горем. И, осторожно погладив его по голове, добавила: — Или потому, что вы слишком часто падали с лестниц. И тут Кай рассмеялся! Он смеялся так долго и заразительно, что я не сразу заметила, что под его ногами блестит пол. Это были рассыпаны тысячи крохотных зеркальных стеклышек. Несколько дней подряд в библиотеке творилось настоящее колдовство. Кай писал день и ночь, забывая делать перерывы на сон. Кроме того, пока я не могла ходить, за мной ухаживали, как за принцессой. Иногда, сидя за вышиванием, я наблюдала за своим гостем, и мне казалось, что он светится изнутри. Когда моя нога зажила, я стала носить ему еду и кофе, подглядывая через плечо, что он там пишет, но он всегда ловил меня на горячем и смешно прикрикивал: — А ну-ка кыш! Моё сердце наполнялось светлой грустью при мысли, что Кай потерял покой, чтобы вновь его обрести. Однажды после полудня, когда я занималась готовкой обеда и тихонько слушала магнитофон, в кухню ворвался мой гость и гордо заявил: — Герда, я написал её! Я широко улыбнулась и сказала, что очень за него рада. Тогда он прибавил громкость на магнитофоне, и воздух наполнили первые аккорды песни Ника Кейва «Oh Children». Кай взял меня за руки. — Какие тёплые, — изумилась я. — Я же не изо льда. И Кай притянул меня к себе, очень осторожно, будто боясь причинить мне вред. Сначала мы двигались медленно и плавно, а затем закружили по кухне, словно подхваченные осенним ветром опавшие листья. Солнце заливало комнату золотистым светом, и тогда я наконец увидела, как Кай улыбается. — Вы пропускаете шаг! — отругал он. — Немудрено. Ещё немного, и перестану понимать, где верх, а где — низ. Музыка на кассете закончилась, но Кай не выпускал меня из своих объятий и жадно дышал. «Человек удивительной красоты», — подумала я, освобождая свою ладонь. Она сама потянулась к его щеке. Мой гость позволил моим рукам себя изучить. — Я больше не хочу быть один, Герда. «Сказать ему, что я люблю его с прошлой недели?» Он наклонился и нежно поцеловал меня. «Ну уж нет,» — подумала я, когда во рту таял последний кусочек льда, что достался ему от Снежной королевы. Перед сном я попросила его почитать мне немного вслух. Для этого мы выбрали одну из детских сказок, стоящих на полке в библиотеке. У него был очень красивый, поставленный голос, который подействовал на меня лучше любой колыбельной. — Кай, мне нужно сказать тебе что-то очень важное, — сонным голосом заявила я, когда он закончил читать сказку и захлопнул книгу. — Важные слова лучше говорить на выспавшуюся голову, — учительским тоном сказал Кай, целуя меня в лоб и поднимаясь с кровати. «Глупый», — подумала я, проваливаясь в сон. — «Важные слова нужно говорить тогда, когда их хочется сказать». Хлопнула входная дверь. За витражными окнами садилось солнце, раскрашивая комнату в яркие цвета. «Сколько же я проспала?» Я вскочила с кровати и побежала вниз по лестнице. — Кай! Кай! Молодой человек стоял в дверях и отряхивался от снега. «Снег в августе?» — подумала я, а вслух сказала: — Я люблю тебя. Он посмотрел на меня очень обеспокоенно, затем положил ладонь мне на лоб. — Опять ходила босиком, Герда? — Что за глупости! — я показала ему ноги в шерстяных носочках. — Ты Каем меня лет сто не называла, — сказал он, разуваясь. — Что за глупости, — уже тише произнесла я, присматриваясь к нему. Что-то в нём изменилось. «Борода?» — я провела рукой по его подбородку. — У тебя ужасно серьёзный вид, — непонимающе сказал он. Потом наклонился и нежно поцеловал меня в щёку. — Ты хорошо себя чувствуешь? Я медленно кивнула. «Очки?» — Рассказывай, что делала, пока мужа не было дома? От удивления у меня расширились глаза. — Мужа? Выглядел он испуганным. А на моём безымянном пальце правой руки красовалось обручальное кольцо. — Герда, что с тобой такое? Я опустилась на стул. Мысленно сосчитала до двадцати. Глубоко вдохнула и выдохнула. Кай опустился рядом со мной на колени и внимательно посмотрел мне в глаза. И тогда я окончательно проснулась. Всё это было когда-то на самом деле, только при других обстоятельствах. Наша первая встреча в городском театре, где я отвечала за кукольные спектакли. Молодой писатель пришёл устраиваться на работу, но перепутал кабинет, и мы тогда с ним очень серьёзно повздорили по всем возможным поводам, потому что он вторгся в моё личное пространство и не желал его покидать. Потом ему выделили комнату прямо напротив моей, поэтому, к нашему общему неудовольствию, мы постоянно сталкивались в коридоре и честно старались не поджечь здание своими ссорами. Но однажды поздно вечером, когда мы вдвоём оказались случайно запертыми в собственном театре, у нас случился откровенный разговор, после которого мы стали тянуться друг к другу, словно намагниченные. Я правда упала с лестницы. И всё остальное тоже было правдой. Медленный танец в его кабинете театрального сценариста. Первый поцелуй. Чтение на ночь. Издание его чудесной книги, за которую он был удостоен литературной премии. А потом одно за другим произошли не менее удивительные, важные события. И тогда я поняла, что так бросилось мне в глаза: Кай, вобрав в себя моё тепло, научился его отдавать. Я улыбнулась. — Извини. Ты мне приснился, милый, — с нежностью сказала я. — Немудрено, я ведь заснул сегодня на одной с тобой подушке. «Макс Фрай, так-так». — Кажется, у меня получилось. — Что получилось? — Снова в тебя влюбиться. Он улыбнулся. — Открою тебе секрет: у меня получается это каждое утро, когда я просыпаюсь рядом с тобой. — Что за глупости! — сияла я. Он встал и подал мне руку. — То, что вы — моя жена, сударыня, спросонья вы забыли, но вы же помните, что вы также в скором будущем мать моего ребёнка? Быстрым движением я положила руки на округлившийся живот и, призвав на помощь всё своё актёрское мастерство, спросила: — Мать вашего ребёнка, сударь? — Ещё недавно ты была рада этому факту, — по его улыбающимся глазам я видела, что он уже ни капельки не верит в мою потерю памяти. «Человек удивительной красоты», — подумала я и, встав на цыпочки, нежно его поцеловала.