Смерть Арлетты Ленуар

      Надоело.       Как же мне всё надоело.       Улица размыта туманом, который смягчает свет фонарей и окон домов, создавая бело-жёлтые и цветные там, где окна зашторены, пятна. Пятна тёмные — там, где не облетели с деревьев и кустов листья. В мягком, но неуютном кресле, докуривая сигарету, Арлетта отрешённо разглядывает этот пейзаж; он кажется искусственным — будто полотно художника или странно декорированная сцена театра.       Медленными приливами голову Арлетты заполняют разные по форме, но одинаковые по густоте и вязкости мысли.       Надоело. Надоело, надоело! Сколько можно терпеть!.. Взять хотя бы этот вид из окна: бесконечная мостовая, мусорные баки в конце улицы… Вечный осенний туман; а за спиной, хуже всего, — комната, и её интерьер не приятней интерьера палаты в частной психиатрической клинике, где Арлетта провела прошлую осень.       Этой осенью ей повезло, и она здесь вместе со своей ремиссией, и до ломоты в суставах ей всё надоело.       На подоконнике — прошлогодняя газета. Безобразное издание, в котором не в первый и не в двадцатый раз с момента его основания упомянута Арлетта Ленуар. На сей раз её лицо украшает первую полосу.Там, на бумаге, оно выглядит иначе, чем здесь, у окна, благодаря макияжу и компьютерной ретуши. Кожа гладкая — ни морщинки; блестящие каштановые кудри лежат аккуратными, каких не бывает у настоящих людей, локонами.       Насквозь искусственный, почти как улица за окном, кукольный портрет, где черты стареющей, пусть и хирургически подтянутой женщины перемешались с чертами юной. Насквозь искусственна на портрете улыбка.       Люди верят таким улыбкам. Арлетта Ленуар — актриса профессиональная, с высшим образованием и почти сорокалетним стажем. Она умеет улыбаться так, чтобы верили все вокруг. Она может состроить любую гримасу — и ей поверят.       Саму же Арлетту, когда она смотрит на фото, едва не начинает тошнить.       Возможно, виной тому искажённость; возможно — то, что ей давно уже не взглянуть на себя без тошноты.       Газета предлагает сенсацию. Арлетта Ленуар отказалась комментировать, как вспорола себе перед полным зрителей залом вены.       Фотографий с места происшествия нет. Такой материал бы по-настоящему шокировал потребителя, шокировать которого следует понарошку, не переступая границ. Их можно найти в интернете, правда не в лучшем качестве. Кто-то снимал с галёрки на телефон. Можно найти теории (кое-что, впрочем, рассмотрено и в газете): что толкнуло актрису с известным именем на такой шаг? Какие трагедии стоят за её уходом со сцены?       Что, наконец, случилось на том спектакле: припадок шизофренички или блестяще отыгранная провокация?       К статьям и домыслам Арлетта давно утратила интерес. Все они повторяются от случая к случаю. Таков побочный эффект успеха в актёрской карьере.       Иногда он может и забавлять, но не сегодня: сегодня Арлетте всё надоело.       Как и в несколько сотен последних «сегодня».       Не в силах без конца смещать на него с пейзажной панорамы за окном взгляд, Арлетта вырывает из газеты лист с фотографией и комкает. Теперь на виду новостной раздел. Вчера в Париже прошла забастовка рабочих.       — Опять куришь в комнате.       Надоевший пуще остального голос Поля разливается сплошным бесцветным пятном. В комнату Поль вошёл тихо и незаметно, не скрипнув ни дверью, ни половицей, как около тридцати лет назад — в биографию Арлетты, а чуть позже — в репродуктивную систему её организма, чтобы дважды там наследить.       Арлетта кладёт в пепельницу окурок.       — Это моя комната, — говорит она, не глядя на мужа. — Мой дом. Мои сигареты. Моя зависимость.       — И всё-таки…       — Что тебе нужно? Ты не курение обсудить пришёл.       — Точно. Не курение. Прости. Насчёт всего… сразу — прости. — Поль говорит виновато, в другом его и не обвинить. — Арлетта, я поступил по-скотски. Можешь повторить это тысячу раз. Даже не подумаю спорить.       — Спасибо за разрешение. Воздержусь.       — Перестань!.. Что сделать, чтобы ты меня простила?       — Уехать. Собрать вещи, найти жильё. Я простила тебя. Сгинь, ради всего святого.       — Ты всё-таки неправа, Арлетта; нам только нужно серьёзно поговорить, обсудить; у нас нет причин расходиться и разводиться. Нет никаких причин! Этот твой кризис, он пройдёт. Сколько мы пережили таких твоих кризисов? В последние годы многое изменилось, но…       Медленно, стараясь не двигаться резко, чтобы не заболела шея, Арлетта поворачивает голову, окидывает почти уже бывшего супруга пустым взглядом и поправляет волосы. Жест выходит многозначительным, штампованным и театральным, но не беда: в театральность Поль верит, фальши не видит и в общем к критической мысли не склонен.       — Кризис? Ты поднял на меня руку. Это — пройдёт?       — Я же только замахнулся. Я не собирался тебя бить. Это ты прекрасно знаешь сама: я бы никогда…       — Ещё чего не хватало.       — Давай считать, что это была шутка. Глупая, неудачная шутка.       — От смеха не подавись.       И в туман, и в газету — даже на первую полосу! — смотреть Арлетте приятнее, чем на Поля. Высокий, крупный, почти седой, для неё он являет собой все людские пороки в одном лице; а хуже всего то, что на нём мятые брюки.       Дурацкие мятые брюки светло-бежевого цвета, который ему не идёт.       — Ничего смешного, Арлетта; безусловно! Я понимаю; как и понимаю, что ты устала. Твоя жизнь сильно изменилась, и ты ещё не привыкла к изменениям; ведь в нашем возрасте это совсем непросто; я знаю, тебе тяжело из-за Клариссы — как и мне; что ты волнуешься за Люсьена; Арлетта, у тебя есть все основания, чтобы срываться.       Поль подходит к Арлетте сзади и кладёт ей на плечи руки.       Арлетта едва удерживается от патетического: «Не прикасайся ко мне!» или грубого: «Пошёл вон, ублюдок».       Ты ведь знаешь, ты столько всего обо мне знаешь! Вам всем — всем, кто меня окружает! — известно: я не выношу, когда меня трогают за плечи. Не выношу, когда тихо и медленно подходят сзади.       Я ненавижу, когда стоят за спиной и когда кладут мне на плечи руки.       Это происходило столько раз! За время, что мы провели в браке, ты мог бы запомнить!       — Да, — соглашается Арлетта. — У меня трудный период; тем не менее я не занимаюсь рукоприкладством. Не трогай меня, пожалуйста.       — Ты всё ещё моя жена. Почему я не могу трогать собственную жену?       — Потому что я не разрешала. Уходи, Поль. У тебя много дел. Например, нужно собрать вещи. Иначе я их выброшу. Мой дом достаточно захламлен без них. Отстань от меня; я устала. Мне нужна тишина.       Арлетта откидывается на спинку кресла. У неё болит голова: и от усталости, и от разговора, и от голоса Поля.       Однажды, несколько лет назад, она чуть не расцарапала лицо дочери, когда в отцовской манере та подошла сзади и потрогала её руки выше локтей.       Было трудно сдержаться, но Арлетта смогла. Недаром столько лет она училась самоконтролю.       Сдерживается она и теперь.       Поль не получит от неё ни насилия, ни скандала.       — Арлетта, послушай: ты неправа, — продолжает он нарочито мягко, как бы обращаясь к больной (так он обращается к Арлетте с тех пор, как весной её выписали из больницы). — Это необдуманное, опрометчивое решение. Мы столько лет прожили вместе…       — И поэтому ты захотел меня ударить.       — Справедливости ради, ты тоже виновата. Ты вела себя как мразь!       — Я и есть мразь, голубчик.       Чтобы не видеть ни Поля, ни улицу, ни рваную газету, Арлетта закрывает глаза. Будь на то воля Поля, разговор мог бы тянуться вечно. Тем не менее он себя исчерпал. Важно ли, кто в чём виновен? На Арлетту Поль замахнулся, это было; причины не имеют значения. Он крупнее, сильнее, с его стороны это подло; вдобавок и брак себя давно изжил, глупо отрицать; и дети не в том возрасте, чтобы беречь семью ради них; а уж внуки переживут, что дед и бабка не делят одну постель на двоих (от чего Арлетта также смертельно устала).       Нет, физического насилия Арлетте не нужно. Довольно психологического: всю жизнь, отовсюду.       Поль говорит, что стоит записаться к врачу. За «мразь» он просит прощения. Подумай, Арлетта: ведь всё пройдёт! Сейчас ты не мыслишь здраво. Может быть, у тебя очередная депрессия или вроде того. Тем важнее, чтобы кто-то был рядом.       — Что будет, если я уеду? Как ты будешь одна? А если тебе станет плохо? А если приступ? А если…       — Найму в случае проблем со здоровьем помощницу. В иных случаях мне помощники не нужны.       — Ты можешь перестать себя контролировать!       — Я контролирую себя лучше многих людей, у которых нет психиатрического диагноза. Не делай вид, что заботишься обо мне. Это незачем. Моя жизнь изменилась, и я хочу избавиться от всего лишнего. Наш брак — лишний.       — Дело на самом деле в любовниках, да? Ты решила предпочесть кого-то из них? Того мальчишку, как его… немца… Иоганна?       — Дело в том, что у нас вообще заходит такой разговор. Я прошу в последний раз, Поль: оставь меня в покое.       Поль оставляет.       Он наконец-то уходит, недовольно ворча. Правда в том, что супруга утомляет его так же, как и он — супругу.       Арлетта со вздохом достаёт вторую сигарету. Туман за окном стал гуще. Гаснет, несколько раз мигнув, фонарь.