Смерть Арлетты Ленуар

      — Ты не передумала? — как бы между прочим интересуется Иоганн, галантно помогая Арлетте снять пальто.       В его дом, по соседству от дома Арлетты, они прибыли уставшие и нетрезвые. Спектакль отнял много сил: у Иоганна — как у актёра, а у Арлетты — как у критика. Строго говоря, без слегка неприличной дегустации элитного коньяка двух видов она бы и не согласилась выйти из дома, — но вот она здесь, а Иоганн, как обычно при ней, не выходит из образа наивного мальчишки.       Обычно Иоганн приводит сюда женщин с другими целями. Арлетта Ленуар — исключение из всех правил. Он бы, может быть, и не стал себе изменять, — да только слово «нет» в её устах звучит так, что возразить может не каждый.       Иоганн — не может. С годами Иоганн не теряет некоторой робости перед ней.       — И не надейся, — отвечает ему Арлетта. — Можешь спросить ещё тысячу раз. Дальше прикидываться, будто забыл французский… Даже если бы я хотела — врач велел избегать нагрузок.       — После того, как порекомендовал не пить?       — Если бы я хотела! Моя ремиссия мне дороже… А это ещё что?..       Арлетта с опозданием замечает, что в доме не пусто. Видно, что в комнатах горит свет; а из гостиной, где стоит великолепный белый рояль, доносится музыка. Кто-то играет — кажется, Дебюсси или Рахманинова, точнее Арлетта не определит.       Она усмехается.       — Что, подцепил пианистку? Молодец. Пианистки мне нравятся.       — Никого я не подцепил… Кроме тебя. Ты ж у меня единственная! Это моя сестра. Слушала бы меня хоть время от времени — знала бы, что два дня назад она приехала в гости и что я был несказанно этому рад.       Тон, который принял вдруг его голос, радость не выражает. Арлетта хмурится, пытаясь вспомнить — но тщетно.       Должно быть, она и в самом деле не слушала. Думала о своём.       — Я и не знала, что твоя сестра — музыкант. Мне казалось, ты рассказывал, как она училась в медвузе. Или… я забыла… или у тебя две сестры?..       — Одна. Да, — Иоганн кивает. — Она училась. Врач она. Психиатр. А музыка её… вроде как успокаивает. Она, знаешь ли, таблеток не принимает… Ты лучше не обращай на неё внимания. Пусть занимается своим делом.       — Ну нет, я уже обратила! Хочу послушать. Не возражаешь?       Вопрос формален. Иоганн может ответить что вздумается, хоть возразить, хоть пригласить, — но Арлетта не ждёт приглашений. Если бы она была склонна их ждать, она не стала бы той, кем стала, и не стояла бы здесь; и Иоганн бы здесь не стоял, и его сестра не играла бы на рояле, потому как без Арлетты Иоганн бы так и остался никем. У него бы не было дома в Париже. И на родине бы, в Берлине, не было.       Поэтому Арлетта идёт в гостиную. Поэтому легко, словно хозяйка, открывает дверь. За роялем сидит молодая женщина, с виду одного с Иоганном возраста или чуть старше, иначе говоря — лет тридцати пяти или сорока; под стать брату высокая, хорошо сложенная, с тонкими и благородными чертами лица, она не отрывается от инструмента и, кажется, вовсе не обращает внимания, что в гостиную кто-то вошёл.       Её руки от рук профессиональных пианисток Арлетте не отличить. Арлетта стоит у двери, заворожённая не только музыкой, но и грацией этих рук.       Врач-психиатр. Иоганн сказал — она врач-психиатр. Вспомнив об этом, Арлетта тотчас же представляет его сестру в интерьере психиатрической клиники. Там всё светлое, и халат на сестре — белый, и платиновые волосы не распущены, а собраны в строгий пучок. Она хороша, безмерно хороша, пока не откроет рот, — как все молодые и красивые женщины-психиатры. Такие Арлетте встречались редко, но если встречались, то порядком скрашивали лечение.       Врачи в белых халатах не играют на белых роялях. Им некогда. Сестра же Иоганна, должно быть, много тренировалась. Должно быть, она почти не работает или уже не работает, такую логическую цепочку строит, не отрывая от неё взгляда, Арлетта.       Сестра обрубает цепочку, резко прекратив играть. Её руки отдёргиваются от клавиш, словно по клавишам вдруг пустили электрический ток. Она поворачивается к Арлетте и несколько секунд молча смотрит сначала на неё, а потом правее неё — на Иоганна.       Их кровное родство бросается в глаза сразу: у обоих одинаковые пронзительно-голубые глаза, одинаковые прямые волосы, светлые от природы, и в общем их лица ощутимо, но вместе с тем почти неуловимо похожи.       Сходства добавляет и то, что сестра одета в домашний костюм Иоганна. Арлетта видела на нём этот костюм… что же она — не привезла из Берлина одежды?       — Прошу прощения, — говорит Арлетта, потому что с такой дамой ей хочется быть культурной. — Я вас отвлекла…       — Guten Abend, — спокойно произносит сестра.       Иоганн поясняет:       — Она не говорит по-французски. Не говорит и не понимает.       — Как её зовут?       — Эрика.       — Прекрасно, — Арлетта вновь обращается к Эрике: — Guten Abend, Эрика. Entschuldigen sie.       Та отвечает — однако Арлетта знает по-немецки всего несколько фраз. Без переводчика и других помощников в Германию она ездила лет тридцать назад. При себе у неё были словарь и туристический разговорник. Тогда она выучила много слов и выражений. Потом, дома, она даже пыталась читать на языке оригинала роман Томаса Манна — и понимала, что там происходит, в общих чертах.       Время, увы, всё стёрло. Арлетта не понимает, что говорит Эрика — лишь мысленно отмечает, как красив её низкий голос. Говорила бы так, на чужом языке, без единого понятного слова, да говорила! Арлетта бы стояла и слушала, и это бы было не хуже звуков рояля.       Поскольку обращаться к Эрике смысла нет, она обращается к Иоганну:       — Скажи Эрике: я восхищена. Если Эрика не возражает, я останусь здесь и послушаю.       Тот ухмыляется, но всё же передаёт сестре её слова по-немецки. Та отвечает не меняясь в лице. Иоганн переводит: «Пусть слушает».       Ей, кажется, всё равно. Она возвращается к своему делу.

***

      Арлетта приходит домой за полночь. Дома никого нет. Это обстоятельство она отмечает с улыбкой. Оно новое, поэтому достойно внимания. Ночную тьму можно разбавить или не разбавлять светом. Правда, чтобы привести себя в порядок, разбавить всё же приходится. С лица не смыт макияж, который немного размазался. Арлетта сама размазывает его пальцами, прежде чем смыть водой, так сильно он её раздражает; она портит это художество дважды, прежде чем в зеркале появляется её натуральное отражение, такое, каким оно появилось на свет, сформировалось и начало деградировать.       Долго в зеркало глазеть ни к чему. Там нет ничего приятного. Арлетта лишь убеждается, что на лице нет лишних пятен, природой не задуманных, и прочего нового, чего не должно быть у здоровой женщины её возраста на лице.       Она убеждается, что, кроме этого, и актрисы Арлетты Ленуар больше нет. Женщина из зеркала никогда не стояла на сцене.       Взглянув на неё, о сцене и не подумаешь. Разве эта женщина с бледным лицом, пустым взглядом и не уложенными полуседыми волосами может быть хоть сколько-нибудь примечательной личностью? Да сама пустота, если имела бы человеческий облик, выглядела бы именно так!       Арлетта отходит от зеркала и выключает свет. Смотреть больше не на что. За день и вечер она достаточно насмотрелась. Слышать — нечего (хотя звуки с улицы, это привычное неизбежное зло, выключить невозможно); думать — не о чем; в голове — одна звенящая пустота. Арлетта долго сидит на кровати, не в силах ни лечь, ни встать, ни пошевелиться.       Она сидит на кровати, пока к шуму с улицы не добавляется звонок телефона.       Кому-то пришло в голову позвонить ЕЙ ночью. Кто-то звонит, наплевав на этикет и на такт. Старый кнопочный телефон лежит на столе и исполняет писклявую заводскую мелодию.       Должно быть, у кого-то что-то случилось, если кому-то вздумалось звонить ЕЙ ночью.       Дождавшись, когда телефон замолчит, Арлетта залезает под одеяло.       Арлетты Ленуар нет. Трубку брать — некому.       Опоздали.