Bad thinking diary

— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь, друг мой?  Взгляд Дорана был устремлен в одну точку, словно он пытался разглядеть что-то на замороченном узоре дорогой вазы.  Мысли заполнили его сознание, погружая в воспоминания и размышления, словно плотный туман, отрезающий его от реальности. В это время Камал что-то теребил о своих калькуттских делах, но слова размывались и сливались в фоновый шум, который даже не достигал его сознания. Прошло от силы три месяца после возвращения «легендарного Палача» в Калькутту. Доран вернувшись домой после долгого отсутствия и не сразу осознал, насколько многое изменилось. Первое, что бросилось ему в глаза, были его племянницы Радха и Сара Басу. Он помнил их еще маленькими девочками, играющими на поляне за домом. Теперь же перед ним стояли две юные женщины, чьи лица и манеры отражали зрелость, которую мужчина, честно сказать,  не ожидал увидеть так скоро. Радха, с ее решительным взглядом и грацией, напоминала о своей матери, его сестре Видии Басу.  Особенно болезненным для него стало известие о внезапной смерти его давнего друга. Это был человек, с которым Камал и Доран прошли через огонь и воду, деля радости и горести. Он не мог поверить, что теперь его больше нет. Память о друге оживала в его мыслях: их разговоры у костра, совместные походы, невысказанные, но всегда присутствующие чувства взаимного доверия и поддержки. Потрясенный, он осознал, как сильно недооценивал время, проведенное в разлуке, и насколько важными были для него эти отношения. Не то чтобы Доран поддается таким сантиментам, как сильная горечь или утрата по человеку. Однако, ничтожное чувство бесполезности, когда ты никак не можешь вернуть человека в своей жизнь, лишь потому что его попросту больше нет заставляет Дорана чувствовать себя паршиво по сей день.  — Извиняй, совсем прослушал о чем ты говорил, — Доран делает вид, будто ему действительно стыдно за свою невнимательность. Он медленно возвращался из своих размышлений, словно всплывая из глубин океана. Реальность постепенно начала обретать четкость: звуки, запахи и образы снова наполнили его сознание. Басу вдруг осознал, что Камал продолжает говорить, и понял, что пропустил часть разговора. Он устало протирает свою переносицу и хмуриться от боли в голове. Головная боль подступала к Дорану, как нарастающая волна, накатывая на его виски с тяжелой, давящей силой. Он прищурился, стараясь унять пульсирующую боль, которая, казалось, с каждым ударом сердца становилась все сильнее. Слабость и усталость окутали его тело, словно невидимая сеть, сковывая движения и мешая сосредоточиться.  Каждый звук вокруг – голоса, шорохи, даже легкий ветер – казались слишком громкими, раздражая его воспаленные нервы. Он провел рукой по лицу, чувствуя прохладную влагу на лбу, пытаясь хоть немного унять этот дискомфорт. Его мысли путались, не давая сосредоточиться на чем-то конкретном. Каждое усилие казалось титаническим, словно он пытался пробиться сквозь густой, вязкий туман. Доран понимает, что ему нужно отдохнуть, но обстоятельства не позволяли ему отступить и уступить боли и усталости. Дюжина. Смерть Кайраса. Дивия. Камал. Видия. Предатель.  Камал наблюдал за его другом, и его беспокойство росло с каждой минутой. Он видел, как Доран щурился, морщась от боли, и как тяжело он дышал, словно каждое дыхание давалось с трудом. Камал заметил бледность на лице друга и тонкий блеск пота на его лбу. — Выглядишь ужасно, Доран. Ты в порядке? Быть может тебе нужен отдых?  Доран видит беспокойство в глазах друга, от чего тот хочет засмеяться. Хоть что-то было неизменным по сей день; искреннее беспокойство Камала к каждому человеку на этой земле. Таков человек, его друг. Полные друг-другу противоположности — самые лучшие друзья.  — Послушай, если тебе действительно плохо, мы можем отложить наш разговор. Буду ждать тебя в это же время завтра, идет?  Доран лишь молча кивает и немо благодарит своего друга за понимание.  Едва он выходит с семейного особняка семьи Рай, как он замечает знакомую темную копну волос. Басу сразу узнает обладательницу шевелюры, которая так ему возлюбилась. Младшая сестра Камала, Амрита Рай, проходила мимо сада их дома. Видимо, прогуливается. Ее силуэт был очерчен закатным светом, золотая вышивка ее повседневного сари блестела красивыми бликами, от чего образ Амриты был освещен солнечными лучами.  Ее фигура, утопающая в лучах уходящего солнца, оставляла за собой длинные тени, которые казались почти мистическими. Доран не знал, что именно его так притягивает, но не мог заставить себя отвести взгляд. Ее присутствие будило в нем нечто новое, неизвестное, но невероятно мощное, и он чувствовал, что этот момент останется с ним надолго.  Наблюдая за Амритой, Доран почувствовал, как боль и усталость постепенно отступают. Ее присутствие словно оказывало на него целебное действие, и он снова ощутил прилив сил. Мужчина быстро приходит в себя, вспомнив про головную боль. Доран вздохнул, отрывая взгляд от младшей сестры его друга, и развернулся, направляясь к выходу из их семейного поместья. Он знал, что должен быть в движении, что впереди еще много дел и решений, требующих его внимания. Доран списывает головную боль и совсем непонятные ему выкрутасы в его подсознании на его возраст.  *** Пока Доран работал совместно Камалом в его особняке, его мысли все чаще обращались к Амрите. Ее присутствие в доме Рай обычно было слабым, лишь шепотом в заднем плане его мыслей, но в последнее время Амрита стала больше выражать себя, ее эмоции прорывались в его сознание с силой, которая была волнующей и заводящей Дорана. Сладость ее страха перед ним, горечь ее гнева на неверность жениха, кислинка ее скорби к члену дюжины — все это сливалось в симфонию ощущений, которых он начал жаждать.  Доран начал замечать, что ищет ее взгляд, пытается уловить даже мельчайшие звуки, которые могли бы исходить от нее. Глупые мысли преследовали его с вопросами, почему эта женщина, которую он знал так поверхностно, вызвала в нем такие незнакомые ему эмоции.  Некое влечение Дорана Амритой началось с простого любопытства. Ее смех, будто нежная мелодия, которая плыла над шумом вечных разговоров про встречи дюжины. Он часто ловил себя на том, что украдкой поглядывает за ней, когда Амрита свойственной себе нежностью поправляет забившиеся волосы Раджа, а тот будто совсем не ценил заботу своей невесты хмуро одаривал ее взглядом. Но девушку по всей видимости не ранило безразличие Дубея. Доран с интересом смотрит на влюбленность Амриты. Любовь девушки чувствуется очень сладко, словно расгулла. В жизни полной индийский иерархии, где нет места до искренней любви, Доран находит этот «объект» исследования для него непривычным.  Чем больше он видел ее, тем больше жаждал ее присутствия. Каждый ее жест, наклон головы, когда она слушала Раджа, нежное прикосновение к его руке - все это говорило о жизни, наполненной страстью и теплом. И то, как она пахла — словно смесь сахара и специй — было зовом сирены, перед которым он не мог устоять. Это был голод, который усиливался с каждой мимолетной встречей, голод, который, казалось, перекликался с ее собственной одержимостью сладостями. Доран совсем случайно узнал, что Амрита обожает сладкое. Заботливый брат в виде Камала невзначай упоминает о внезапной смене настроения у его младшей сестры. Желанием подбодрить ее, он прощается с Дораном для заказа сладостей под личными предпочтениями Амриты.  — Господин Басу?  Поток его мыслей прекращается, когда Доран слышит расслабленный голос Амриты. Он оборачивается и видит ее. Амрита стоит в проеме двери, окутанная легким зеленым сари, которое струится по ее фигуре, подчеркивая изящность и грациозность ее силуэта. Материя мягко переливается на свету, создавая иллюзию живого шелка. Ее длинные черные волосы, которые она обычно собирает, свободно спадают на плечи, создавая контраст с цветом ткани. Взгляд ее темных глаз спокоен, а легкая улыбка на губах придает ее облику мягкость и теплоту.  — Амрита, — он кивнул ей, показывая, что слушает. Доран никогда не испытывал такого наслаждения при произношении чьего-либо имени. Ам-ри-та.  — Камал попросил передать, что немного задерживается, — мужчина замечает как она стушевалась под его пристальным надзором. — Он пообещал быть здесь через несколько минут.  — Какая досада-а-а, — Доран в привычной своей манере растягивать гласные вздыхает, и откидывает голову назад. Внезапная боль окатила его голову, заставив его поморщиться. Мимо глаз Амриты это, очевидно, не прошло. Она обеспокоенно склонила голову на бок.  — В порядке ли вы, господин? — ее голос стал мягче, будто заговорив она другим тоном сможет спровоцировать еще сильную боль.  Басу пытается улыбнуться, но гримаса боли все же остается на его лице, от чего получается оскал.  — Ничего страшного, голова иногда побаливает.  Амрита прикусила губу, ее глаза наполнились тревогой. Внезапно она срывается с места, и покидает гостиную. Через несколько минут Амрита вернулась, неся поднос с чашкой горячего чая. Аромат мгновенно наполнил комнату — это был масала-чай. Обволакивающий, насыщенный запах специй, таких как кардамон, гвоздика, корица и имбирь, смешивался с ароматом заваренного черного чая и свежего молока.  — Вот, попробуйте, — настойчиво сказала она, подавая ему чашку. — Это масала-чай, он поможет вам расслабиться и снять напряжение.  Басу взял чашку в руки, чувствуя, как приятное тепло распространяется по его ладоням. Он сделал глоток, и пряный вкус чая сразу же начал успокаивать его, снимая головную боль и принося чувство уюта и покоя. Доран, несмотря на дискомфорт, ощутил странное удовольствие от ее заботы. Ее беспокойство было искренним, и это тронуло его. Он смотрел на нее, чувствуя, как теплая волна благодарности и какого-то особого удовольствия разливается по его телу. — Спасибо, Амрита, — тихо сказал он, чувствуя, как беспокойство уходит. — Это именно то, что мне нужно. Амрита села напротив него, внимательно наблюдая за тем, как он пьет чай. Видя, что он понемногу расслабляется, её лицо озарилось лёгкой улыбкой. — Рада, что вам полегчало, — сказала она, чуть прищурив глаза. — Масала-чай творит чудеса, не так ли? — Да, действительно, — согласился он, чувствуя, как тепло чая разливается по всему телу, унося с собой остатки боли.  — Удивительно, как нечто столь простое может так успокаивать. Молчание, которое последовало, было не неловким, а скорее, наполненным тишиной, которая говорила больше слов. Амрита чувствовала, что сейчас не время для разговоров, и позволила ему насладиться моментом покоя. — Вы, наверное, много работаете, — заметила она спустя минуту. — Это не удивительно, что голова начинает болеть. — Да, последние дни были особенно напряженными, — признался он, взглянув на нее с благодарностью. — Но благодаря твоему чаю я чувствую себя гораздо лучше. Амрита осторожно подняла взгляд на него. В темных глазах ее мелькнул момент непонятной тревоги, но она быстро подавила ее и улыбнулась в ответ. Она отводила глаза, но ощущала, что его внимание все ещё устремлено на нее.   — Ох ты, смотрю, уже у моей Амриты чаи выпрашиваешь?  Внезапно они слышат звонкий голос Камала со входа. Доран поворачивает голову в сторону звука, и его янтарные глаза встречают улыбающееся лицо его друга.  — Извини за задержку, Доран. Долго ждал?  — Это ничего, Кама-а-л, — ответил Доран, делая паузу, прежде чем добавить: — Чай был исключительно приятен.  — Это замечательно слышать, — сказал Камал, его голос был полон тепла и искренности. — Ну что, за работу?  Дорану лишь остается отложить чай и последовать за Камалом. Он бросает последний взгляд на Амриту, и покидает гостиную.  *** В тихом уединении своей комнаты Доран сидел на полу, скрестив ноги, окруженный успокаивающим ароматом благовоний. Его глаза были закрыты, а ладони мягко лежали на коленях, когда он практиковал свою ночную медитацию. Свеча на маленьком столике рядом с ним мерцала, отбрасывая тени, которые танцевали на голых стенах. Его дыхание было глубоким и ровным, что резко контрастировало с бурлящими мыслями, которые обычно терзали его разум. Однако сегодня вечером один-единственный образ вторгся в его святилище, отказываясь быть изгнанным безмятежностью, к которой он стремился. Это была Амрита, объект его вожделения, которая стала предметом его ночных фантазий. Одно только ее имя было образцом нежности, звучавшим в каждой его мысли. Он представил, как она танцует перед ним, и пурпурный шелк ее платья развевается, словно крылья бабочки, подхваченные лунным ветерком. Ткань облегала изгибы ее тела, намекая на тайны, которые она скрывала от посторонних глаз. Ее глаза, темные озера тайны, мерцали внутренним светом, когда она двигалась. Пламя свечи отбрасывало мягкий отблеск на черты ее лица, окрашивая кожу в теплые, соблазнительные оттенки. Ритм ее танца стал более напряженным, и платье соскользнуло еще ниже, обнажив изгиб ее шеи, а полные красные губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Доран почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а дыхание участилось. Он знал, что должен сосредоточиться на медитации, но зов сирены, разыгравшийся в его воображении, был слишком силен, чтобы сопротивляться. Ткань халата скользнула по ее бедрам, обводя линии ее тела, словно любовная ласка. Ее танец был безмолвным обещанием, чувственным шепотом, говорившим о страстных ночах и необузданном желании. Шелк развевался вокруг ее лодыжек, когда она кружилась в изящном танце обольщения, исполняемом исключительно для его глаз. Доран сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели, когда он представил, как проводит пальцами по ее волосам, ощущая мягкость ее кожи под своими пальцами. Танец Амриты становился все более интимным, ее бедра покачивались в завораживающем ритме, который, казалось, пульсировал в такт биению его собственного сердца. Тонкая шелковая вуаль почти не скрывала упругости ее живота и нежного изгиба талии. Доран проследил взглядом за тем, как ткань облегает ее бедра, намекая на сокровища, которые таились за ними. У него пересохло во рту, когда он представил, как его руки исследуют эти скрытые контуры, а язык пробует на вкус сладость ее плоти. Ее движения становились все более осторожными, каждый шаг был рассчитан на то, чтобы разжечь в нем огонь. Пламя свечи отражалось в ее глазах, заставляя их пылать страстью, которая отражала его собственные. В комнате стало теплее, воздух сгустился от ощутимого напряжения, которое, казалось, окутывало их обоих, сжимаясь с каждым его вздохом. Аромат жасмина становился все сильнее, наполняя его ноздри и смешиваясь со сладким ладаном, создавая пьянящий букет, который только разжигал его желание. — Доран, — прошептала она, и его имя благоговейной песней слетело с ее губ. Он вырвался горячим выдохом, лаская его уши, сердце, душу. Этот звук выворачивал его наизнанку, посылая по венам прилив чистого адреналина. Рука Амриты, мягкая и теплая, скользнула к его паху. Она внезапно сжала его с такой силой, что Доран невольно ахнул. Его глаза распахнулись, и он обнаружил, что смотрит прямо в ее глаза, потемневшие от вожделения и вызова. Он прижался бедрами к ее ладони, его тело инстинктивно откликнулось на ее прикосновение. Ее пальцы танцевали по его коже, обводя контуры его желания, словно читая карту его души. Дыхание Дорана сбилось, когда она умело дразнила его через ткань брюк. Он чувствовал, как растет его возбуждение, как его тело молит о большем количестве ее прикосновений. Другой рукой она провела по его груди, слегка царапая ногтями кожу, оставляя за собой дорожку из мурашек. Она добралась до его плеч, и он почувствовал ее дыхание, горячее и лихорадочное, на своей шее, когда она наклонилась ближе. — Амрита, — выдохнул он, и в его голосе послышалась жажда. Она крепче сжала его бедро, впившись ногтями ровно настолько, чтобы заставить его вздрогнуть. Боль была восхитительным контрастом с удовольствием, которое она пробудила в нем, обещанием грядущей страсти. Он потянулся к ней, его руки слегка дрожали, когда он нащупал мягкость ее бедер, притягивая ее ближе. Шелк ее костюма был барьером, который, казалось, сгорал с каждым прикосновением, заставляя его страстно желать ощутить прикосновение ее обнаженной кожи к своей. Ее рука двигалась целеустремленно, движения Амриты были уверенными и размеренными, когда она исследовала его член по всей длине. Она не сводила с него глаз, и в их глубине он видел такой же голод, как и у него. — Я хочу тебя, Доран, — прошептала Амрита, и ее голос, словно зов Богини, отозвался в нем глубоким эхом. Ее слова были заявлением, требованием, которое воспламенило его душу. Комната больше не была тихим убежищем для его медитаций, а сценой для их страстной игры. Свет свечей отбрасывал тени, которые танцевали на ее теле, создавая симфонию света и тьмы, которая была такой же завораживающей, как и ее прикосновения. Его собственные руки нащупали веревку ее топа, пальцы теребили узел, пока он боролся с нарастающим в нем желанием. Шелк, соскользнув, прошелестел по ее коже, обнажая полные груди. — Амрита, — сумел произнести он хриплым от желания голосом. Она наклонилась ближе, ее горячее дыхание коснулось его щеки, пока ее рука творила свое волшебство. Ее глаза искали его, ища разрешения, о котором ей не нужно было спрашивать. Он потерялся в буре желания, которая бушевала в их глубине, и он знал, что охотно утонул бы в них. А затем, так же внезапно, как и началось, чары рассеялись. Глаза Дорана резко открылись, и пламя свечи больше не было мягким путеводителем, а суровым маяком реальности. В воздухе повис дым благовоний, густой и приторный, и он понял, что тепло, которое он почувствовал, прикосновение, которое привело его на грань, принадлежало не ей. Он был один в своей квартире, и пурпурный шелк ее халата был не более чем плодом его воспаленного воображения. Его рука все еще лежала на его колене, а не на ее, и боль в паху была единственным свидетельством страсти, которая так яростно охватила его.  — Проклятые, Асуры… Во что я вляпался?