Bad thinking diary

Тьма, липкая и удушливая, сомкнулась вокруг нее, как мягкая пелена, пропитанная чужими взглядами. Амрита стояла посреди величественного зала, наполненного гулкими шепотами. Их голоса сливались в неразборчивый ропот, будто шелест сухих листьев, срываемых ветром. Она не видела лиц, только силуэты — темные, безликие, но она чувствовала их взгляды. Они прожигали ее кожу, оставляя ощущение ледяных ожогов. Осуждение исходило от них волнами, захлестывало, сдавливало грудь. Амрита попыталась сделать шаг назад, но ее ноги не двигались. Паника скользнула по позвоночнику, как холодный змеиный язык. Она снова попыталась сдвинуться с места, но внизу не было твердого пола. Что-то тянуло ее вниз, влажное, цепкое. Она опустила взгляд. Зеркально-гладкий мраморный пол растекался под ее ногами, теряя свою форму. Он истончался, превращался в жидкость, в густое, темное болото. Сначала медленно, почти неощутимо, оно ласкало ее лодыжки прохладной тягучей массой, но через мгновение стало хватать, тянуть вниз. Болотная жижа поднималась выше, обволакивая икры, колени, будто живое, требующее ее полного погружения. — Нет… — выдохнула она, но голос утонул в воздухе, растворился в зале, где больше не было ни единого звука. Фигуры вокруг застыли. Они больше не шептались — теперь они смотрели. Смотрели и ждали. Ее дыхание сбилось, сердце забилось в ребра, как птица в клетке. Она попыталась закричать, но голос застрял в горле, как комок глины. Темная масса поднималась все выше, впивалась в тело, сковывала движения. Пальцы Амриты дрожали, скользя по воздуху в попытке за что-то ухватиться, но в пустоте не было ни спасительной руки, ни опоры. Болото тянуло, медленно, мучительно, с ласковой неумолимостью. Она задыхалась. Тьма уже доходила до ее губ, щекотала подбородок. В последний момент, перед тем как всё вокруг стало глухим и черным, она почувствовала чужую руку, коснувшуюся её кожи. Но спасет ли она ее… или просто доведет до дна?

***

Запах свежего кардамона и топленного масла приятно тянулся по воздуху, смешиваясь с ароматом утреннего чая. Тетя Прия, как всегда, постаралась: перед Амритой стояли аккуратно сложенные пури, золотистые, с хрустящей корочкой, рядом дымился чанна масала, а сладкий аромат мангового чатни завершал композицию. Но еда оставалась нетронутой. Амрита сидела, опустив взгляд, ее пальцы лениво водили по краю фарфоровой чашки. Она словно плыла в вязкой, тяжелой реке мыслей, которая не давала ей выбраться на поверхность. Почему все вокруг заняты делом? Почему у них есть цели, стремления, радости, заботы, пусть даже мелкие, но свои? Тетушка Прия хлопочет на кухне, Камал решает вопросы бизнеса, Радж… Радж делает, что хочет. А что делает она? Что, кроме самокопания и бессмысленных надежд? Губы дрогнули в слабой усмешке. Может, вся суть в том, что за нее уже все решили? Что у нее нет необходимости напрягаться, бороться, даже думать? Брат выбрал ей жениха, жених выбрал себе любовницу. Осталась ли в этой картине хоть капля ее воли? Амрита смотрит на завтрак перед собой, но не ощущает голода. Все кажется далеким, размытым. Она чувствует себя так, будто ее накрыло легкое опьянение — не от алкоголя, а от какой-то странной пустоты внутри. Проходили дни, недели, но Амрита больше не считала их. Внезапное опустошение оказалось спасением: оно убаюкало ее тревоги, смазало границы времени, сделало его вязким, будто растаявший сахар. Все вокруг текло своим чередом, без ее участия, без ее желания вмешиваться. Радж исчез из жизни Амриты так же легко, как и вошел в нее когда-то. Ни писем, ни показных попыток примирения. Только приглушенные разговоры в доме, косые взгляды слуг, намеки, о которых она не хотела думать. «Ну и пусть катится». Эти слова несли в себе странное облегчение. Ей больше не нужно оправдывать свое безразличие. Но почему это безразличие тянет за собой и всё остальное? Когда Дивия смеялась за чаем, Амрита не чувствовала желания улыбнуться. Даже когда Радха мелькала в коридорах, окружённая вниманием, Амрита не испытывала ни зависти, ни злости. Только слабое удивление — неужели ещё недавно она дорожила ими? И дорожит ли сейчас?

***

Тихий вечер опустился на резиденцию Рай, окрашивая небо глубокими оттенками золота и розового, словно художник вылил свои последние краски перед наступлением ночи. Легкий ветерок пробегал по заднему двору, заставляя листья деревьев шелестеть, а края сари Амриты слегка трепетать. Она сидела на деревянной скамье беседки, ее фигура, хрупкая и неподвижная, сливалась с окружающей тишиной. Руки покоились на коленях, тонкие пальцы время от времени неосознанно касались ткани ее наряда. Доран сидел рядом, его взгляд внимательно следил за ее профилем. Черты лица казались выточенными из самого чистого мрамора — такой ясной была ее бледность на фоне умирающего света дня. Амрита находилась где-то далеко-далеко, за пределами не только этого сада, но и самого времени. Ветер играл с прядями ее волос, едва касаясь кожи на шее, но она, казалось, даже этого не замечала. Доран слегка склонил голову, внимательно изучая лицо Амриты, которая продолжала смотреть куда-то вдаль, словно он был просто частью мебели этой беседки. Его губы изогнулись в насмешливой улыбке, и, слегка подавшись вперёд, он тихо пробормотал: — Если ты будешь так много хмуриться, Амрита, то к двадцати пяти годам твое лицо покроется морщинами. Она резко повернула голову к нему, ее глаза вспыхнули обидой и удивлением. — Прости, что? — выпалила она, голос прозвучал чуть громче, чем она собиралась. Доран невинно пожал плечами, на его лице появилась еще более довольная усмешка. — Просто наблюдение, — ответил он с нарочитой небрежностью, — мне кажется, это несправедливо, когда столь юная девушка так усердно портит свое лицо выражением вселенской скорби. — Может, ты предпочел бы, чтобы я улыбалась, как беззаботная дурочка? — парировала она, слегка наклонив голову и пристально посмотрев на него. — А почему нет? — Доран чуть подался вперед, его тон стал более игривым. — Я бы предпочел видеть тебя с улыбкой, даже если она была бы немного… дурковатой. Амрита закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули, словно она с трудом сдерживала улыбку. — Господин Басу, — наконец сказала она, ее голос был полон притворного возмущения, — тебе стоит больше беспокоиться о своих собственных морщинах. Кто знает, сколько у тебя уже накопилось за годы твоих… "наблюдений". Доран рассмеялся, и его смех, глубокий и звучный, разорвал тишину сада. — Туше, Амрита, — проговорил он, все еще улыбаясь. — Но разве ты не видишь? Мне морщины идут. Они добавляют шарма. Она покачала головой, не в силах скрыть легкую улыбку, которая все-таки появилась на ее лице. Напряжение Амриты ослабло, а Доран, заметив это, ощутил странное облегчение.  Казалось бы человек, которого Амрита когда то боялась, сейчас непринужденно общается с ней, будто они знакомы целых долгих веков. Девушка запоздало вспоминает про чай, который она приготовила специально для гостя. — Выпей. — Что, отравлен? — произнес Доран, едва сдерживая усмешку. — Да, решила рискнуть и наконец-то избавиться от тебя первее всех.  Доран рассмеялся, его глубокий и немного хриплый смех разорвал тишину заднего двора. Он откинул голову назад, а затем посмотрел на Амриту с таким видом, будто её слова были лучшим, что он слышал за весь день. — Неожиданно честно, — сказал он, всё ещё с лёгкой усмешкой. — Но должен признаться, если ты планируешь избавиться от меня таким способом, тебе придётся постараться. Амрита закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Она поднялась с места и направилась к столу, где уже остыл чай, который она приготовила. — Если бы хотела избавиться от тебя, то не стала бы приглашать, — парировала она, ставя перед ним чашку с осторожностью, будто перед ней действительно был яд. — Ты должен быть благодарен за мою доброту. Доран внимательно посмотрел на неё, пока она возвращалась на своё место. — Благодарен? — переспросил он, облокотившись на спинку скамейки и скрестив руки на груди. — Это слово едва ли подходит для того, что я чувствую. Её глаза напряглись от настороженности. — Тогда что ты чувствуешь?  Он поднял чашку, не сводя с неё взгляда, и сделал маленький глоток, словно намеренно давая себе время ответить. — Я чувствую, что мне повезло, — сказал он наконец, его голос стал тише, но обрёл больше глубины. — Потому что ты здесь, потому что ты позволяешь мне быть рядом. Амрита нахмурилась, её пальцы невольно скручивали край её сари. — Доран... — Не бойся, — прервал он, опуская чашку. — Я здесь не для того, чтобы заставить тебя что-то делать или чувствовать. Я просто здесь. Его простые слова были как удар. Она опустила взгляд, чувствуя, как лёгкая дрожь пробежала по её пальцам. Её мир всегда был сложным, с правилами, с ожиданиями. Но в его присутствии было нечто другое — непринуждённое, словно их отношения не требовали объяснений. Она посмотрела на него снова и, к своему удивлению, нашла в его глазах спокойствие. — Спасибо за чай, — сказал он с лёгкой улыбкой, поднимая чашку в знак тоста. — Очень вкусно, хоть и без яда. Она тихо рассмеялась, впервые за долгое время чувствуя, как её напряжение немного спадает. Она забывает, кем он является. Забывает, какой он. Доран, который поддразнивает ее, заставляя хмуриться. Доран, который касается ее так, будто имеет на это право. Доран, который говорит, что все ради нее, а в глазах — что-то другое, слишком голодное, слишком властное. Она вспоминает это только тогда, когда он ставит перед ней маленький стеклянный пузырек. — Ты ведь хочешь быть счастливой, Амрита? — Его голос звучал мягче, чем обычно, но это не приносило ей утешения. Простая баночка, невесомая, почти игрушечная. Он выглядел невинно, почти обыденно, но его присутствие словно заполнило комнату тяжелым, гнетущим воздухом. Внутри — жидкость, прозрачная, словно вода. Все-таки она забыла, кто перед ней. Но Доран напоминает. — Что это? — с трудом выдавила она, уставившись на пузырек так, будто он мог взорваться в любую минуту. Доран откинулся назад, его глаза, обычно пронизывающие, сейчас казались затуманенными болезнью, но в них все еще тлела прежняя опасная решимость. — Это твой ключ к свободе, — ответил он, склонив голову набок. — Тебе нужно подлить это в свой чай, когда ты будешь с Раджем. Выпьешь его на глазах у других и… притворишься отравленной. Амрита открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли у нее в горле. Ее голова закружилась от услышанного. — Ты хочешь… — она не смогла договорить. — Хочу, чтобы тебя освободили от него, — спокойно продолжил Доран. — А чтобы это произошло, ему нужно оказаться в центре скандала. Попытка избавиться от жены — именно то, что расколет его репутацию. — Ты… ты с ума сошел, — прошептала она, крепче сжимая пузырек в руках, словно он мог выскользнуть. Доран подался вперед, опершись локтями на стол, его болезненное лицо стало ближе к ее. — Послушай меня, Амрита, — его голос стал тише, но каждый его слог бил по нервам. — Этот человек разрушил тебя. Ты сказала, что хочешь быть счастливой. Это твой шанс. — Но что, если… — она сглотнула, ее рука задрожала. — Что, если меня разоблачат? Он нахмурился, словно разочарованный ее сомнениями. — Не разоблачат, если ты будешь осторожной, — резко бросил он. — Я подготовлю все. Радж ничего не заподозрит. — А если это убьет меня? — Не убьет, — ответил он с сухой уверенностью. — Это не настоящий яд, а лишь средство, чтобы вызвать легкую реакцию. Достаточно, чтобы все поверили. Он откинулся на спинку стула, его глаза вновь уставились на ее побледневшее лицо. — Ты ведь доверяешь мне, Амрита? Ее губы дрогнули. Она не знала, что сказать. Словно пропасть открылась перед ней, и этот пузырек был последним шагом, который нужно было сделать, чтобы покинуть свой мир. Ее пальцы сжали стекло сильнее. — Я не знаю, — прошептала она, ее голос дрожал. — Я просто не знаю. — Амрита, я запросто могу избавить Раджа от головы на глазах у всех, если мне захочется. Но я знаю, что тебе это не нравится. — Доран произносит это спокойно, даже лениво, словно обсуждает погоду. Он садится ближе, внимательно изучая ее лицо, словно читает в нем строки неведомого ему письма. Амрита не отстраняется, не выказывает явного сопротивления, и этого оказывается достаточно. Его рука, сначала осторожная, словно сомневающаяся, медленно скользит вдоль ее плеча, а затем решительно заключает ее в объятия. Он чувствует, как ее дыхание перехватывает, но она не делает ни шага назад. И вдруг — будто бы что-то надламывается. Она замирает лишь на мгновение, прежде чем поддаться его теплу, поднести голову к его груди и прижаться, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Ее пальцы находят край его камиза, сжимают ткань, как будто боятся, что он исчезнет. Доран тихо выдыхает, его подбородок касается ее волос. Он не двигается, позволяя ей просто быть рядом. Его руки ложатся на ее спину, гладят ее так, будто хотят стереть все, что ей пришлось пережить. Мир за пределами этого мгновения перестает существовать. — Моя нежная, прекрасная, несравненная Амрита… Доран говорит это с таким теплым, почти завораживающим тоном, что его слова похожи не на лесть, а на неоспоримую истину. Он произносит каждое слово медленно, смакуя, как будто ему нравится слушать, как ее имя слетает с его губ. Он умело оплетает ее ласковыми речами, словно нитью из тончайшего шелка, осторожно, но неумолимо сжимая круг вокруг нее. Все, что он говорит, — это не просто слова, это искусная сеть, в которую она попадается, даже не успев осознать, когда именно перестала сопротивляться. — Я сожалею лишь об одном, — его голос опускается до низкого, вкрадчивого шепот. — О том, что не забрал тебя раньше. Пальцы Дорана мягко ложатся на её подбородок, едва ощутимо, словно он рисует на ее коже невидимые узоры.  — Но я сейчас я твердо намерен тебя отобрать.  Он медленно поворачивает ее лицо к себе, не позволяя отворачивать взгляд, вынуждая встретиться с ним глазами. В его взгляде — темная, глубокая бездна. — Но если ты этого не хочешь… Он оставляет ей иллюзию выбора. Только иллюзию. — Хочу, — выдыхает Амрита, почти не задумываясь, но голос ее звучит глухо, словно где-то внутри нее все еще живет тень сомнения. Ее ответ звучит для него как триумф, и он не скрывает довольную усмешку. — Вот и умница, — говорит он, позволяя пальцам на мгновение задержаться у нее на щеке, прежде чем опустить руку к ее талии. Он тянет ее ближе — не рывком, а медленно, нарочно, будто хочет, чтобы она прочувствовала каждое мгновение их сближения. Амрита замирает, дыхание ее сбивается, а сердце бьется  так громко, что, кажется, Доран может его слышать. — Иди ко мне, — его голос звучит так, будто он уговаривает капризную кошку позволить себя погладить. Его рука мягко сжимает ее талию, и Амрита невольно поддается, опуская голову к нему на грудь. Она не замечает, как другая мужская фигура появляется в тени у входа в двор, не слышит шагов, которые приближаются с каждым мгновением. Насмешливый взгляд Дорана медленно скользит по Камалу, который стоит перед ним, словно каменная статуя, не в силах отвести взгляд от сцены перед собой. Шок на его лице не скрыть — глаза расширены, рот чуть приоткрыт, будто он не может поверить в то, что видит. Словно мир вокруг него внезапно изменился, а реальность стала чуждой, несправедливой и невыносимо яркой. Доран, заметив этот момент, не может сдержать улыбки, которая расползается по его губам, словно он наслаждается каждым мгновением. Он позволяет молчанию растянуться, заставляя Камала бороться с растерянностью, которая его охватила. — Что-то не так, Камал?