Не избавился

Глеб никогда не мог и подумать, что одна ситуация будет влиять на него и его жизнь так сильно. Наверно, самая сильная травма, из всех у него имеющихся. Её последствия он видел очень четко, хотя в психологии никак не разбирался и никогда о ней не думал. Она омрачала его жизнь день за днем, неделей за неделей. Тянулась годами и не собиралась ослабевать хватку. Всего пару дней и Глеб больше не такой, как прежде. И никогда уже не будет. Жесткое унижение со стороны человека, который ему нравился, был равен удару ножом в спину. Зародилась сильнейшая боль в груди, от которой хотелось орать. Больше всего Глеб мечтал о том, чтоб её у него забрали. Он был готов отдать что угодно, лишь бы въевшийся сгусток с лезвиями ножа вытащили из его тела и он смог больше это не ощущать. Боль была ужасная. Придя тогда домой, он заперся в ванной и рыдал, по ощущениям, несколько часов. Лицо уже онемело от соленой воды, руки тряслись а желание выпилиться превысило все остальные такие порывы в жизни. Рука потянулась в черную сумку, где лежал канцелярский нож. Глеб, смотря слезящимся взглядом на руку, поднесу острое лезвие в коже, зажмурился и молниеносно надавил на кожу, проводя дальше. Прошипев, Викторов посмотрел на то, что он сделал: первый порез был не глубокий, но шрам скорее всего останется. Продолжив это ужасное действо, Глеб просто сидел на полу и плакал, пытаясь не запачкать одежду своей кровью, которая начала уже сворачиваться на первых ранах, а на последних стекала вниз. Пытаясь успокоиться, он взял салфетку и вытер лезвие ножа, а потом заставил себя встать на ноги и сунул руку с раскрывшимся ранами под струю воды. От боли он начал шипеть и слезы опять полились из его глаз, изо рта выходили тихие всхлипы. Промыв все порезы, он надел обратно рукав толстовки и понял, что нужно начинать челендж не умереть от боли. Хотя так называется его жизнь. Спустя два года, Глеб так и не смог избавиться от этого. Сколько бы он не обсуждал это с другими людьми, сколько не лил своих слез, рассказывал все в мельчайших подробностях, он не пережил это до конца. Безусловно, стало намного легче, боль не душила так сильно, но она никуда не делась. Он просто научился жить с этим и принял этот факт в своей биографии, хотя это все еще была пытка, которая захватывала его в разных жизненных ситуациях, заставляя замирать от ужаса. Доверие к людям не пропало, но следствия унижения перед людьми портило жизнь сильно. Сегодня был очень даже хороший день: Глеб много с кем общался и просто гулял по городу, даже записывал Серафиму голосовое о том, как все хорошо. Видимо, не нужно этого было делать. Сглазил про себя. Уже походя к своему дому, он увидел прямо перед собой знакомого, который непосредственно участвовал в той самой истории, которая убивала Глеба изо дня в день. Этот человек саморучно потом писал кудрявому гадости. Пришлось поздороваться, ведь извинения он получил в прошлом году, который пришлось принять. Отойдя на метр, Глеб уже понял, что все очень плохо. Он уже предвкушал, какая будет у него веселая ночь. Понимание собственной никчемности резало по сердцу. Но еще тяжелее было от понимания того, что никто ему не поможет. Никто не будет рядом. Просто бывают ситуации, когда никто просто не может тебе помочь. Приходится выбираться самому. Викторов зашел в квартиру, и не знал за что взяться. Серафим придет через 30 минут и пережить все, что колет внутри он просто не успеет. Умнее будет подождать пока Сима не ляжет спать. Тогда Глеб и отдаст себя в лапы истерики. Не придумав ничего лучше, он просто начал курить. Хоть что-то его успокаивало. Сидел на балконе, даже не пытаясь рассмотреть такие красивые звезды, на абсолютно ясном ночном небе. Глеб размышлял на тему того, что он за человек. Что ему дальше делать? Стыд, боль, унижение, грусть и злость мешались вместе, заставляя скручиваться органам в животе, хотелось просто открутить себе голову. Глеб не понимал, зачем каждый раз разлучает из мухи слона. Зачем делает себе плохо? Другой, более тихий, голос говорил, что он ничего не придумывает и все это нормально, все его чувства. В мгновение он ощутил ненависть ко всему и всем, кто заставил его чувствовать себя так. Униженно и грязно. В какой-то момент Викторов понял, что он ни в чем не разберется. Он позволил парам-тройку слез спустится по щекам, как бы в окончание начала своего тяжелого вечера. Сразу после этого, Глеб стер их тыльной стороной ладони и услышал хлопок входной двери. Серафим вернулся. Даже не думая об этом, Глеб встал и медленно направился ко входу. Когда он увидел своего парня, Сима улыбнулся и сказал: — Привет, мой хороший. — Привет. Серафим снял ботинки и куртку, подошел а Глебу и чмокнул его в губы. — Как день прошел? — спросил Глеб, максимально правдоподобно скрывая свое состояние. — Да ахуенно. Посидели на студии с парнями, придумали ахуеть что, тебе понравится, — сказал Серафим, подмигивая на последней фразе. — Это мы еще посмотрим, — Глеб сделал вид, что зевнул. — Пойду спать. — Так рано? Все нормально? — заподозрил что-то Серафим. — Да, просто устал, — улыбнулся Глеб напоследок. Глеб ушел в другую комнату и лег на свою половину кровати, надев наушники. Он пытался заснуть, но совсем не получалось. Эмоции искали выход наружу. Истерику устраивать Серафиму — не вариант. У него был хороший день и свои проблемы жизненные, Глеб сегодня, на удивление, не хотел омрачать это. Он просто ждал, когда Сима придет и тоже ляжет спать. Обычно Глеб очень любил обниматься. Когда они встречались, он просто вис на Сидорине, как обезьянка, и не отлипал до утра, когда нужно было заново расставаться. А сегодня вообще не хотелось. Не хотелось чтоб никто к нему прикасался. Не целовал, не обнимал, ничего. Он хотел чтоб его оставили в покое. Абсолютно все. Вскоре послышались шаги с кухни: Серафим пришел. Он лег на вторую сторону кровати и обнял Глеба за талию, придвигаясь ближе. — Глеб, точно все окей? — Да, не переживай, — пересилив прикосновение Сидорина, ответил Глеб. — Спи, я скоро приду. Серафим недоверчиво посмотрел на своего парня. Что-то точно было не так. Теперь нужно выяснить что. Глеб ушел в туалет. Скатился по стенке вниз, включил любимую песню и сразу разрыдался. Смешались все эмоции. Ему было стыдно перед Серафимом. Они, блять, делят жизнь друг с другом, а он не хочет, чтоб к нему прикоснулись. Глеб не сможет рассказать то, что произошло. Ему невероятно неловко. Любой адекватный человек посмеется над ним. Закрывая рот рукой, чтоб не было слышно рыдания, кудрявый дрожал крупной дрожью от эмоций, понимая, что не может ничего сделать. Он прокручивал эту ситуацию снова и снова, разъедая себе мозг. Ему абсолютно ничем не помочь. Появилось только снова желание взять нож в руки. Но Глеб знал, что не сделает этого. Он обещал Серафиму. И себя. И хотя б что-то он сделает, как нормальный человек. Ради Серафима. Начав успокаиваться, Викторов медленно поднялся на ноги. Дрожащими руками включил кран и умыл лицо, смотря в зеркало. Глаза уже опухли. Он вышел из комнаты и смотря на выключенный свет в спальне, надеялся на то, что Серафим уже спит и совсем про него не думает. Напрасно надеялся. Сидорин стоял у открытого окна, спиной к Глебу, и курил. — Не расскажешь? — спросил Серафим, выдыхая дым. — Я… — Все в порядке. Если нужно, я рядом, — выдал Сима. — Спасибо. Я справлюсь. — Я бы хотел, чтоб не в одиночку. — Ты не захочешь на меня даже смотреть. Мне стыдно это произносить. Серафим наконец повернулся и подошел ближе, смотря прямо в глаза. — Я клянусь, что никогда тебя не осужу, я всегда тебя поддержу. Ты можешь рассказать мне все, что захочешь. Глеб выдохнул. Предстояла тяжелая ночь.