цени момент

Нет больше других имён. Осталось только одно, краткое и смелое — как вся его жизнь. Тодд выдыхает это имя молитвой. «Нил» — быстрое, обжигающее, украденное у самого времени. Такое, что никто не видит изгиба губ, не слышит звука. Такое, после которого его призрак на секунду останавливается, оборачивается и задумчиво хмурит брови. Смотрит мёртвыми зрачками, несуществующими. «Нил» — ядовитое, едкое, терпкое в своей сути. Оно горчит на языке, вертится в сознании и зовёт тошноту. Почему оно вечно у него в голове? Почему оно возвышается надо всем вокруг, имеет наглость с высоты птичьего полёта разбрасывать писчие наборы, кисти его мыслей, и рвать бумагу его сознания? «Нил» — нерешительное, уязвлённое, слабое. Как его имя может быть слабым? Как может быть слабым он? Ведь он ускользает так резко, так стремительно. Он — сама сила. Что есть сила? Тодд задумчиво покусывает кончик карандаша. Что есть сила? Это увлечение, это горящие глаза, это «я буду», это «идём со мной», это храбрость, решимость, это смех, это лес, это вода, стихи, ласковая рука, прямой взгляд, это радость, это красный, это мечта, это план. А что будет, если сломать силу, если достать её, схватить за ускользающий хвост и засунуть в мешок, перевязав у края? И колоть, рвать, пинать, пырять, резать, кусать, крошить, топтать, жечь, топить, разрушать, подавлять, подавлять, подавлять. На что будет похожа эта сила потом? Тодд прикрывает глаза. Она будет похожа на не прозвучавший, но звенящий в воздухе раненый крик. На застывшую на фарфоровом лице улыбку. На опущенный в пол взгляд. На извилистую нитку дыма от виска. Вот она, вот ваша сила. Глядите на неё, разглядывайте, оттягивайте веки и постукивайте ногтями по белым зубам, тягайте за волосы сколько вам угодно. Помните о её угасшем сиянии, о её сиявшем угасании, о боли, о слезах, о крови. О мечте. «Нил» — это всё. Всё, что только бывает, доброе и трагичное, белое и красное, прекрасное и солёное. Он везде. Он в чёртовом эссе по литературе, в падающем с дерева красном листе, в первой снежинке, в старой книге, наяву и во сне. Он в загнанном, уничтоженном болью лице мистера Китинга. Тодд не забыл. Он помнит. Он расшвыривает белые листы и карандаши в разные стороны, он не может больше кричать и не чувствует ничего, кроме своей прокажённой агонии. А что будет, если приручить слабость, прикормить её, улыбаться ей, гладить её каждый день, заставить её встать во весь рост, заставить её поверить в собственное значение? Если помочь ей вылезти из её собственного личного мешка? Тогда она вырастет в сверкающую любовь. А что будет, если потом лишить эту любовь солнечного света, не оставить ни лучика? Что же, чёрт вас дери, тогда произойдёт с этой любовью? Она сгниёт. Как и всё когда-либо живое. Без силы слабость теряет опору. Без белого всё вокруг кажется чёрным. Тодд понимает это. Он не пытается помочь себе, он только бежит, бежит, бежит вперёд, не оглядывается на окрики лиц, которые когда-то имели смысл. Все эти лица размыты стоящими у него в глазах слезами. Им всё нет финала. Он всё бежит и бежит, не чувствует ног, когда оказывается у края. У конца всего. Внизу столько белого, там один только белый, и Тодд думает, что, наверное, хочет добавить туда немного красного. Они неплохо сочетаются, да? Нил в его голове хихикает и ласково журит его за глупую шутку. Тодд воет в голос. Настоящий Нил бы не позволил об этом даже думать. Ты, ты, дьявольская копия, больная иллюзия, иди прочь, не смей осквернять Нила Перри - человека с голосом настолько мягким, с касаниями такими ласковыми... Человека - дышащего, живого, счастливого. Где же он? Постой... На нём — пижама. Чья она? Она пахнет домом. Он не хочет об этом думать. Маленькие светлые крапинки парят вокруг него, холодные, морозящие ступни и ладони. Что это? Где Нил? Его вой отдаётся в воздухе — мир отвечает ему стократным рёвом, лезет под ворот, в горло, в самую душу, холодные пальцы запускает под рукава и проникает глубоко в вены, знай себе посвистывает ветром. Повисшая, как алые занавески в театре, тишина вокруг не давит на уши. Её просто нет. Ничего нет. Мир кончился здесь. Мир кончился, когда он ушёл. Тодд лежит, раскинув в стороны ноги и руки. Небо выглядит пустым. Неужели там тоже никого нет? Почему всем наплевать? Тодд подползает, цепляясь за выступы голубоватыми пальцами, к самому краю, потому что он не может больше идти. Он так устал. Он просто хочет домой. Мистер Китинг когда-то сказал: «Carpe diem — лови момент». И теперь Тодд шепчет: — О, Капитан мой, Капитан. И Тодд шепчет: — Я упустил момент. Я не ценил. Он бережно собирает осколки своего сердца, мёртвого, уже не чувствующего, но ещё помнящего, ещё любящего своей неправильной гнилой любовью. Тодд вдыхает в последний раз. Лёгкие наполняются холодом, но это ничего не значит. Тодд щурится и видит вдалеке знакомую фигуру. Нил больше не бежит — он ждёт его. Тодду совсем не страшно лететь вниз, ведь там — его сила. Последнее его «Нил» полно надежды.