Агония

      Пепел. Этот вкус осел на кончике языка. Весь воздух вокруг был напитан запахом гари, но не было ни дыма, ни жара. Только мёртвые тела опричников и гадкое предчувствие на душе. Хотелось развернуться и уйти в другую сторону от дверей ведущих в эти сени. Желательно, куда-нибудь подальше от опричного двора.       Но он не был трусом. Именно поэтому, пока кто-то за его спиной выругался и побежал докладывать государю, Фёдор Басманов, молодой опричник, любимец царя, толкнул проклятые двери и ступил на залитый кровью пол.       Там была Агния. Эта бесовская гадюка, что прочно засела в его мыслях — то во сне придёт, то при встрече колкость бросит. А смотрит всегда дерзко, смело — будто весь мир готова спалить дотла, и ничего ей за это не будет. Но Фёдор видел, как она украдкой его разглядывает, и разглядывал её тоже — она была красивой. Понимал, что не должен думать о ней так, но ничего поделать с собой не мог. Что-то треснуло и уже было готово надломиться в нём… и надломилось стоило увидеть её здесь, в палатах опричного двора.       Эта дурная ведьма пришла сюда как к себе домой, натворила дел и теперь пыталась то ли завершить начатое, то ли просто спастись — одной рукой она зажимала глубокую рану в боку. Вторую, горящую ярким пламенем, угрожающе выставила вперёд, ведь над ней с окроплённой кровью саблей навис князь Михаил Черкасский.       — Убью, дрянь!       Басманов принял решение быстро. Рывком обнажил свою саблю и крикнул князю:       — А ну оставь её, пёс!       Лицо Черкасского и до этого было полно ненависти, но теперь его совсем перекосило от гнева.       — Да как ты смеешь, щенок?       Он кинулся на Фёдора, но тот ловко увернулся. Басманов быстро понял, в какую ситуацию себя загнал. Вступившись за знахарку, он не оставил себе выбора — князя нужно было убивать. Но пока он сыпал на старого опричника своей саблей один удар за другим, то совсем забыл про Агнию. А она пришла в себя, собралась с силами и, подгадав момент, кинулась на Черкасского с огромным шаром молний в руке.       — Агния, нет!       Но он не успел. Князь оступился и рухнул, содрогаясь в предсмертных муках. Агния же пошатнулась на месте, и Басманов едва успел подхватить её, прежде чем она упала на пол. Её всю трясло, особенно руки, дыхание сбилось, а из глаз тонкими струйками по бледным щекам стекала кровь. Когда Фёдор сел на колени, аккуратно прижимая её к себе, она лишь безвольно подняла взгляд.       — Окаянная, чего натворила? Зачем все это устроила? Он и так уже почти на плахе был. Теперь на эту плаху поведут тебя! Чем думала?       Во взгляде знахарки едва ли было что-то осознанное. Тело и разум были сломлены откатом, а глубокая рана, которую она пыталась зажимать рукой, только усугубляла ситуацию. В уголках глаз собрались слёзы, и она, едва шевеля губами, прошептала:       — Митенька, соколик, братик мой…       Хоть по двору и ходили слухи о том, что его бабка была басурманской знахаркой, сам Басманов вряд ли умел видеть прошлое или судьбы людей. Но сейчас, глядя в глаза знахарки, он увидел. Не знал как, но точно понял, что произошло. Он видел в глазах Агнии горящую деревню и войско опричников в темных одеждах. Увидел маленького мальчика, которого Черкасский зарубил саблей на месте.       И всё понял. Словно сам ощутил ту боль, которую знахарка пронесла через года. Не знал, как помочь ей, и лишь отчаянно прижимал её к себе. Глаза Агнии всё больше застилало слезами, пока она неразборчиво просила у кого-то прощения из последних сил. А потом совершенно осознанно сказала:       — Я должна была, должна… Ради этого только жила.       Фёдор не сразу понял, что она говорит с ним. Но, когда увидел, как она старается сфокусировать на нём взгляд, вцепился в неё сильнее, и ответил:       — Он не стоил этого отката, Агния. Его бы и так казнили не сегодня, так завтра. В конце-концов, я бы его убил — он мне в бою не ровня.       — И что с того теперь?       — То, что ты в душу запала мне, дурная. В самую душу, понимаешь? Не вздумай теперь умереть, с того света достану, ведьма!       Её дыхание окончательно сбилось, а из глаз градом хлынули накопившиеся слёзы. Она уткнулась опричнику в плечо, а свободной рукой вцепилась в его кафтан. Позвала его:       — Федя…       Первый раз к нему так обратилась, а его всего от этого прошибло насквозь. Но не было времени думать об этом — он почти физически ощущал как жизнь знахарки утекает сквозь пальцы.       — Даже если выживу — всё равно казнят.       — Не казнят! Я не позволю, только живи, слышишь?       Но силы покидали её. Она больше не всхлипывала, и вдыхала только через раз. Фёдора охватило отчаяние. Он положил ей руку на щеку, заставил взглянуть на него, но её глаза медленно закрывались, а сознание уплывало. Он коснулся её лба своим и ощутил жар её тела. Внутри него что-то надрывалось и умирало вместе со знахаркой. Что-то едва знакомое ему, что он казалось только сумел обрести. Сгорало вместе с ней в её агонии.       Слишком поздно он услышал тяжелые шаги у себя за спиной. А даже если бы услышал раньше, все равно ничего бы делать не стал. Что тут сделаешь, и что тут скажешь?       — Вот как, Федя? Я разочарован.       Государь был на удивление спокоен. Как будто знал, что его самый верный опричник поступит вот так. Не потащит ослабленную знахарку на костёр, а будет убаюкивать в последние минуты жизни.       Но что гадать, знал ли царь, потому что он сам точно знал. Знал, знал! Он с самого начала знал, что ничем хорошим это не кончится. С той самой ночи, когда она первый раз пришла к нему во сне. С того момента, как он ощутил её мягкие губы, а потом не мог выбросить этот эфемерный поцелуй из головы. С тех пор, как стал мечтать о новом поцелуе, каждый раз, когда видел её.       И теперь, когда она умирала у него на руках, едва ему хватило смелости признаться в своей слабости самому себе, весь мир рухнул. Сени заполнил гомон опричников, но всё вокруг было неважным. Только знахарка, которая цепляясь за него, испустила последний вздох.              Фёдор закрыл глаза. От тела Агнии всё ещё веяло жаром, но у себя за спиной он ощущал холодное дыхание смерти. В конце-концов, она здесь, рядом, у него на руках. Воцарившуюся тишину разрезал лязг меча, доставаемого из ножен.