Pearl-o-Mia

      29-е июня. (ср) За день до назначенной церемонии дом семьи Чон наполнился шумом голосов, шагами, запахом еды и гулом разговоров, который отдавался под высоким потолком. Приехали все, кого только могли ожидать — и даже те, кто, если честно, не особо хотел приезжать даже на саму свадьбу. Из Джорджии прибыли Лино с близнецами — измученные дорогой и явно не горящие энтузиазмом оказаться в этом хаосе. Они не хотели ехать ни за день, ни вообще, но долг перед фамилией оказался сильнее. Чунхо и Сынхо прибыли со своими семьями, торжественные, будто сами собирались под венец. Йохан, хоть и с кислым лицом, всё же выслал приглашение Эстер — вряд ли из великодушия, скорее потому, что Сынхо пригрозил не явиться вовсе. А это было бы скандалом. Лин Кристиан, папа Джиана, приехал с мужем Аароном — оба сияли так, будто свадьба была их собственная. Они радовались за Джиана, пожалуй, даже больше, чем он сам: в их глазах будущее сына уже светилось золотом. Ведь если тот унаследует хоть часть состояния Йохана, их жизнь будет обеспечена до конца дней. А состояние, по слухам, было колоссальным — на всех хватит, даже если делить на всех детей. Ужин, однако, решили пропустить, так как с дороги сильно устали. Лишь немного посидели поболтали с молодожёнами и уехали в отель — отсыпаться. Конечно, семья Ким тоже прибыла в полном составе. Чонгук, хоть и ворчал, всё же поддался уговорам Демиана — тот настоял, что это важно, хотя и понимал, что для мужа подобные сборища сродни пытке. Повод был прост и понятен — семейный ужин накануне большого праздника, который Йохан задумал почти как генеральную репетицию счастья. Вечер, где за одним столом должны были собраться родственники. Йохан, как всегда, всё распланировал: ужин в тесном кругу, а завтра — веселье до следующего утра, где будут присутствовать так называемые «сливки общества» — старые партнёры, соседи по бизнесу, нужные люди, да и просто любопытные наблюдатели, которым интересно посмотреть на чужое богатство под видом поздравлений. Церемония обещала быть на уровне. Торжественная роспись — в одном из лучших ЗАГСов Майами, где расписались не одно поколение богатейших семей. Само здание — словно музей мрамора и света, с высокими потолками, позолоченными перилами и огромными панорамными окнами, из которых видно пальмы, колышущиеся под ветром. После регистрации молодожёны и гости не сразу выйдут наружу — фотосессия должна пройти прямо там, в специально оборудованном зале. Огромное помещение с подиумом, кулисами и софитами, превращённое в студию: сцена с декоративной аркой, зеркальные колонны, расставленные по периметру прожекторы, отражающие золотистый свет в мраморном полу. Чонгук знал всё в подробностях, потому что там же они фотографировались с Демианом и его старшие братья — этакая семейная традиция. — Если я и сфотографируюсь, — сказал Чонгук, хмуро глядя на приглашение, — то только чтобы показать камере средний палец. Демиан тогда рассмеялся — тихо, устало, но с какой-то теплотой. Он знал, что тот не шутит. А после всех официальных церемоний Йохан арендовал The Temple House на Miami Beach — легендарное место, где устраивали вечеринки для тех, кто привык к роскоши и тишине одновременно. Здание в стиле ар-деко, утопающее в мягком свете. Гигантский зал с проекционными панелями, где стены оживают, превращаясь то в звёздное небо, то в морскую глубину. Белоснежная терраса с бассейном, где шампанское льётся рекой, а музыка качает воздух мягкими волнами джаза, переходящими в неон и ритм ближе к полуночи. Да, подготовились они на «ура». Даже слишком. Йохан буквально вылизал каждую деталь, подбирая всё под вкус Джиана — от тональности цветов в букете до формы столовых приборов. Всё — чтобы тот чувствовал себя особенным, чтобы не пришлось даже шевельнуть пальцем. Джиану подали всё на блюдечке с голубой каёмкой — готовое, сверкающее, идеально отлаженное счастье. Ирония была лишь в том, что, кажется, сам он так и не понял, насколько дорого оно будет стоить другим. Сейчас Чонгук с племянниками и Чунхо развлекался на заднем дворе, прыскаясь водой из водяных пистолетов, пока остальные занимались своими делами и повара заканчивали готовить ужин. Воздух стоял жаркий и чуть влажный, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены дома в золотисто-янтарный свет. На террасе под навесом, где обычно проходили воскресные ужины, постепенно накрывали большой стол. Вёдра со льдом уже наполняли бутылки шампанского и вина, рядом стояли графины с соком для детей — комнатной температуры, как просила Эстер, — тарелки с фруктами и небольшие закуски, от которых детей едва успевали оттаскивать за шкирку. Чунхо поймал дочь уже третий раз за последние два часа и, тяжело вздохнув, пообещал купить ей любимые конфеты, лишь бы та наконец отстала от стола. Она, конечно, не была голодна — они обедали всего полчаса назад до приезда, — просто ей нравилось таскать еду. Типичный ребёнок. Чонгук то и дело бросал взгляд в сторону террасы, где у входа стояли Демиан и Йохан, о чём-то вполголоса разговаривая. Услышать разговор не было шансов. Демиан покуривал айкос, стоял ровно, без привычной мягкости в лице — слишком собранный, как будто за любым словом скрывалось нечто большее. Ву он сегодня отправил отдыхать — у того внезапно заболела мать, нужно было отвезти в больницу. Зато снаружи, в машине, дежурил Чимин. По просьбе Демиана он подключился к камерам наблюдения и следил за территорией. Тот чувствовал, что может случиться что-то неладное — не говорил прямо, но Чонгук понял: речь всё о том же сталкере. Поэтому возражать не стал и вопросов не задавал. В этот момент тонкая струя холодной воды попала ему прямо по ключице. Чонгук резко обернулся с прищуром и увидел, как прочь убегает мелкий проказник Ёндже, визжа от восторга. Подняв пистолет, омега метко выстрелил в ответ — струя попала мальчику прямо по ягодице. Тот взвизгнул ещё громче, и смех детей эхом разнёсся по двору. Решив перевести дух, Чонгук, мокрый почти с головы до ног, пошёл к Демиану, который к тому моменту уже остался один. — Ты не просил поваров приготовить ужин и Чимину? — спросил он, зачёсывая мокрые волосы назад. — Мне кажется, он весь из доставок состоит. — Не переживай, распорядился, — ответил тот спокойно. — Надеюсь, не велел добавить туда щепотку яда? Сказано было в шутку, но в голосе всё равно проскользнула тень воспоминания. Чонгук до сих пор помнил, как полтора дня назад, услышав его рассказ, Демиан по-настоящему рассердился на оплошность телохранителя, и только Чонгук его спустя какое-то время уверил, что тот не виноват: ни на одной камере не засекли ничего подозрительного — ни внутри, ни снаружи, он банально не мог что-то заметить. Но успокоился Демиан всё равно не сразу. А зеркало то, кстати, по просьбе Чонгука на первое время унесли в подвал — от греха подальше. Оно как бы рядом, но как бы не на глазах. Лишь бы сталкер в очередной раз не разозлился за выброс «подарка». Сейчас альфа просто усмехнулся — тихо, беззлобно, по-доброму. Он же не ребёнок. В отличие от некоторых. И этот некоторый вчера вечером ясно дал понять: он испортит эту свадьбу. Слова во вчерашнем сообщении стояли перед глазами, будто выгравированные на внутренней стороне век:

«Там, где лепестки прячут следы от шипов,

Лежит чужой голос, лишённый оков.

На празднике лжи, среди роз и вина —

Истина спит, как на дне у дна».

Среди роз он должен будет что-то найти. Скорее всего, на вечеринке — о чём ясно намекала строчка о вине. Но что именно он должен был найти, этот вопрос крутился в голове Демиана всю ночь и весь сегодняшний день, как заезженная пластинка. Он знал, что должен сохранять видимость спокойствия, но ещё с утра чувствовал, как руки предательски дрожат, стоило только подумать об этом сообщении. В машине он вёл себя слишком осторожно — взгляд постоянно скользил по панелям, пальцы почти машинально прощупывали сиденья, края ковриков, даже дверные ручки, надеясь на хоть малейший намёк на камеру. Но всё выглядело безупречно: ни единой царапины, ни подозрительного блика, ни шва, где могла бы быть щель. Видел ли Нуар его попытки — он не знал. Ответа не было. Сообщений — тоже. Тишина оказалась куда хуже угроз. Даже когда они уже ехали в сторону дома Йохана, он не отпускал настороженности. Вёл машину Чимин, и каждый раз, когда тот что-то спрашивал, Демиан отвечал рассеянно, взглядом цепляясь за зеркала, панель, и уже даже за прохожих — за всё, что хоть немного выбивалось из привычного. Рядом на пассажирском сиденье Чонгук, как ни в чём не бывало, играл на телефоне. Время от времени усмехался чему-то в экране, не замечая, как рядом с ним его муж вжимает пальцы в колени так, что костяшки белеют. Всё это раздражало, но он обязан был держаться ради Чонгука. Лишь бы тот просто улыбался и жил свою жизнь. Демиан потерпит. — Ты сегодня загруженный, — заметил Чонгук, слегка наклонив голову, изучая мужа. — Всё нормально? — Просто всё как обычно, не стоит беспокоиться. Волновать тебя должны моря и океаны, — привычно ответил Демиан, мягко придвинув его за затылок и оставив короткий поцелуй на кончике носа.

♫ ZZ Ward — Move Like U Stole It ♫

Через десять минут все уже расселись за длинным столом на террасе. Игравшие в водные игры успели переодеться, волосы у детей ещё блестели от влажности, а солнце клонилось к горизонту, окрашивая сад в тёплый янтарь. Скатерть отливала мягким кремовым блеском, хрусталь ловил последние лучи света, а в воздухе витали запахи жареного мяса, фруктов и морского бриза. Семьи расселись, на этот раз, своими кругами. В центре — Йохан с Джианом, лучезарные, нарочито спокойные, будто вся эта суета была ради кого-то другого. Рядом с ними — Изабель, внешне безупречная, с той самой осанкой, которой могла бы позавидовать балерина. Она спокойно беседовала с Джианом, то и дело подливая шампанское в его бокал, но взгляд ни разу не скользнул в сторону Хисуна. А вот он, наоборот, ловил каждое её движение — слишком явно, хотя пытался скрыть за разговором с Йоханом о фермах, прибыли и контрактах на поставки фруктов. В его голосе звучало деловое спокойствие, но глаза выдавали другое — привычную попытку понять, есть ли хоть шанс на прощение. На другом конце стола Лино с близнецами оживлённо болтали, хотя обычно Лия была тише всех. Сейчас же, немного раскрасневшись от солнца и разрешённого папой вина, сидела рядом с Джеем и в шутку протягивала ему вилку с кусочком клубники. — Ешь, дядя Джей, не бойся. Я проверила, не ядовитая, — сказала она с лёгкой, почти робкой улыбкой. — С твоими шуточками я бы дважды проверил, — подыграл он, всё же открывая рот, и Лия аккуратно подала ему клубнику. — Вот теперь точно отравлюсь от переизбытка заботы. Это вызвало смех у Чунхо, сидевшего рядом. Он потянулся за бокалом, одновременно подавая Анхэ виноградинку. — Смотри, хоть кто-то кормит тебя, — поддел он, глядя на Джея. Тот, не поднимая глаз, усмехнулся: — Ага, потому что твоя кухня, как всегда, на уровне угрозы жизни. — Я умею готовить, — спокойно заметил Чунхо, пригубив вино. — Просто не всегда безопасно. Смех прокатился по столу, и даже дети прыснули, не совсем понимая, в чём суть, но радуясь самому звуку весёлых голосов. Чуть дальше Сынхо с Эстер, окружённые посудой и аккуратно сложенными салфетками, разговаривали о своей дочери, то и дело обращаясь к Чонгуку: — Анхэ в этот раз взяла второе место на соревновании, — гордо сказала Эстер, поправляя прядь волос. — Судья сказал, что у неё лучшая техника среди всех гимнастов. — Ну, значит, первое место — формальность, — отозвался Чонгук. — Ты видел, как она улыбается, когда выступает? Это уже победа. Сынхо одобрительно кивнул, а Эстер посмотрела на него с благодарностью, как будто эти слова действительно что-то значили. Тем временем Лия, уже не сдерживая улыбку, обменивалась шуточками с Чонгуком. — Ты выглядишь слишком серьёзно для такого вечера, — сказала она, откинувшись на спинку стула. — Можно подумать, тебе назначили быть тамадой. Выпей, улыбнись. — Я не уверен, что выдержу твоё чувство юмора, если выпью ещё бокал, — парировал он, чуть прищурившись. — Ну, значит, пей два — для смелости. — Или три — чтоб уж наверняка, — добавил Ыну, и все трое дружно рассмеялись. Этот смех привлёк внимание Демиана. Он наблюдал, как Чонгук и Лия перебрасываются словами, чуть толкаясь плечами, — с лёгкостью, которой давно не было. — Впервые за долгое время вижу, как они дурачатся, — сказал он, чуть наклонившись к Чунхо, сидящему напротив. — Видимо, снова становятся ближе? — Или просто взрослеют, — хмыкнул тот, — и наконец поняли, что помимо родителей они всё, что есть друг у друга в этих семейных связях. Демиан тихо усмехнулся. Опустив взгляд на стол в поисках картофельного пюре, он заметил его у Изабель и, слегка наклонившись, мягко позвал мать, прося передать тарелку. Та отозвалась не сразу. На мгновение её лицо словно застыло, взгляд скользил по столу, но не задерживался ни на одном предмете. Казалось, она не видит, не понимает, что от неё хотят. Кожа Изабель побледнела, губы дрогнули, будто она пыталась что-то сказать, но слова не складывались. Чонгук, заметив её растерянность, тихо указал пальцем на нужное блюдо. Женщина моргнула — как будто вынырнула из короткого забытья, тут же извинилась, поспешно передала тарелку и вернула своё внимание Джиану, что-то усердно рассказывающему. Демиан с мужем переглянулись. В их взгляде мелькнуло короткое, тревожное понимание, но ни один не произнёс ни слова. Стол жил своим шумом: кто-то просил передать соус, кто-то тянулся за хлебом, кто-то уже наливал шампанское для тоста. Лёгкий гул голосов, звон столовых приборов, детский смех — всё сливалось в почти домашнюю симфонию. И атмосфера, как ни странно, стояла по-настоящему приятная. Даже Изабель пару раз улыбнулась — пусть и не Хисуну, а шутке Джиана. Йохан, при всей своей строгости, позволил себе откинуться в кресле и расслабиться. Всё выглядело мирно. Тепло. По-семейному. Но Демиан всё равно чувствовал, как где-то под этим уютом едва ощутимо вибрирует что-то другое — предчувствие. Невидимое, но живое. Как будто под ровным звоном посуды звучала ещё одна мелодия — глухая, тревожная, та, что могла начаться в любую минуту. Он просто не ожидал, что тревога придёт не извне, а вспыхнет прямо за этим столом — будто из воздуха. — Ты прямо светишься, — улыбнулась Изабель Джиану, опёршись подбородком о ладонь и лениво покачивая бокал. — Эта свадьба тебе к лицу. — Я просто уже рад стать семьёй не только на словах, — мягко ответил тот. — После свадьбы точно станет проще. Услышав это, Чонгук тихо усмехнулся, не поднимая взгляда от тарелки: — В нашей семье проще не бывает. Особенно тем, кто нагло её разрушает. Он продолжал разрезать стейк, будто ничего не произошло, но за столом повисла плотная, звенящая тишина. Даже племянники замерли, не смея шевельнуться. Не по годам были взрослыми, или уже просто по лицам взрослых поняли, что сейчас нельзя что-то говорить, шуметь. Чонгук наконец поднял глаза, обвёл всех спокойным, даже непонимающим взглядом — а что такого? это новость? — и только тогда заметил, как отец буквально вцепился в него глазами. Исподлобья, с глухой злостью, будто взглядом мог остановить слова, уже сорвавшиеся с языка. Йохан, не сказав ни слова, медленно поднялся из-за стола. Тон движения — сдержанный, но в нём ощущалась власть. Он позвал с собой нескольких человек: Лино, Джиана и, конечно, Чонгука. Демиан проводил мужа взглядом. Чонгук поднялся спокойно, без колебаний, будто действительно не понял, что сказал нечто лишнее. Он с усилием сдержал долгий, раздражённый выдох. Думал, что всё наконец стало спокойно, что этот ужин закончится без сцен. И не понимал — почему Чонгук просто не мог промолчать. Но злости в нём не было. Только тяжёлая усталость и то самое предчувствие, которое теперь уже не ошибалось. Он знал, что характер мужа не обуздать — да и не пытался, — и если тот чувствует, что прав, то не отступит. Зайдя в гостиную, Чонгук с непоколебимым спокойствием устроился на пуфике спиной к камину нога на ногу, положив руки на колено. Папа — слева в кресле, непонимающий, чего ожидать. Йохан уселся напротив, на диване, но не мог усидеть — сжимал подлокотник, то вставал, то снова опускался, будто его тело само не знало, что делать с гневом. Джиан сел на диван с краю, стараясь не смотреть ни на кого — лицо оставалось ровным, но пальцы нервно теребили складку на брюках. Йохан ходил туда-сюда, как маятник, шаги гулко отдавались в тишине комнаты. Видимо, подбирал слова. Наконец остановился — прямо напротив сына. Их разделяли лишь диван и журнальный столик. — У тебя ни дня нет, чтобы не промолчать, да? Совсем язык за зубами держать не умеешь? Чонгук мотнул головой: — Твоя заслуга. — В чём моя заслуга? — Тебе прямо сказать? При нём? — он коротко кивнул в сторону Джиана, даже не взглянув на него. — Говори, — Йохан чуть выдохнул, ожидая, что сын отступит. Но тот не собирался. Чонгук повернулся к омеге. Взгляд стал холодным, но голос оставался удивительно ровным: — Ты в курсе, что он поднимал на всех нас руку всё детство, но больше всего доставлялось мне? И не факт, что это не коснётся ваших будущих детей. Частенько он швырял в меня чем-то даже за то, что я обратился к Фрау по имени, якобы не имея на это право, пока был маленький. В то время как младшие близнецы, стоило им заговорить, обращались к нему именно так, — взгляд Чонгука стал твёрже. — Я научился защищаться словесно, даже если всё равно за это огребал. Так что, да, — он перевёл глаза на отца, — это твоя заслуга. На несколько секунд повисла тишина. Джиан сидел неподвижно, но взгляд метался между ними, как будто он пытался найти оправдание и для одного, и для другого. В этом беспомощном движении глаз было больше сомнения, чем осуждения — и где-то на краю этой растерянности Чонгук всё же заметил искру сочувствия. Йохан сжал кулаки. — Может, стоило быть послушным сыном? — А ты послушности добиваешься путём рукоприкладства? Тогда твоей подстилке тоже стоит быть послушной, чтобы не огрести. — Нельзя добиться своего постоянными оскорблениями! — сорвался Джиан. — Как и натрахать право голоса, — моментально съязвил Чонгук. В следующее мгновение Йохан сдёрнул с тумбочки вазу и метнул её в сына. Чонгук, привыкший к таким вспышкам, отреагировал мгновенно — чуть отклонился вбок, и ваза вдребезги разлетелась о камин, не задев его ни одним осколком. Тишина. Звон стекла медленно стих. Побледневший Лино замер, приподняв руки и плечи в испуге, и даже не знал, что стоило бы сделать: мужа остановить или увести сына подальше от чужой злобы. Чонгук повёл плечом, прищурившись, и с холодной усмешкой выдохнул: — Упс. Промазал. — Ты… — Йохан даже пальцем на него указал, но слова, которые он хотел бросить, так и не сорвались с его уст, которые сжал в одну полоску. В итоге он лишь резко махнул рукой в сторону выхода: — Пошёл вон. Как минимум десять минут не попадайся мне на глаза. Встав с пуфика, Чонгук с непроницаемым выражением лица направился к двери. Не потому что подчинялся, а потому что и сам хотел выдохнуть. Уже на пороге услышал за спиной, как отец просит папу остаться. Чонгук лишь надеялся, что тот снова не станет мишенью чужих слов. Он-то ни при чём.

♫ London Grammar — Hey Now ♫

Спустившись вниз — в гараж, он распахнул дверцу нужной машины и опустился на переднее пассажирское сиденье. В салоне пахло сочным стейком, колой — странное сочетание, — и чем-то овощным. На панели стояли пустые тарелки, а Чимин, держа в руке стакан с газировкой, сосредоточенно следил за камерами на мониторе. Музыка не играла, в машине стояла тишина, нарушаемая только слабым гулом вентиляторов. Не скучно так? Но работа есть работа. — Что случилось? — спросил он, не поворачиваясь. — С отцом поругались. — Судя по тому, как спокойно ты это сказал, не впервые. — Так и есть, — Чонгук перевёл взгляд на пустые тарелки и кивнул в их сторону. — Как ужин? Почему так мало взял? — Вкусно. Ел перед тем, как везти вас. Да и вообще, был не голоден. — Нужно питаться нормально. А то как ты меня защищать собрался? — усмехнулся Чонгук с ноткой веселья. Чимин чуть повёл плечом, не отрывая взгляда от экрана: — На службе изредка заставлял себя голодать. Привыкал. Мало ли что. Так что могу спокойно обходиться без еды дня три и не терять ни концентрации, ни физических сил. — А «мало ли что» — это что? — Например, западня. Или плен. Никто ведь еду приносить не будет. Чонгук удивлённо выдохнул: — Ты… был в плену?.. Ты ведь не просто в армии служил? — Нет, не просто. — А можно подробнее? Любопытно, — повернувшись полубоком, Чонгук снова включил своё обаяние, посмотрев на альфу глазками Бэмби. Чимин на секунду оторвал взгляд от монитора, мельком посмотрел на омегу, усмехнувшись, и вернул внимание обратно. — Я военный. Службу начал в девятнадцать, почти сразу после школы. Армия — год, после в инженерных войсках — сапёром пошёл. Потом перевели в Южнокорейский контингент под эгидой ООН, в Ирак. Там и научился не доверять тишине и воде, — уголок губ дрогнул в кривой усмешке. — После — Афганистан, охрана конвоев, потом разведка. Три раза возвращался живым, один раз не совсем, — он сделал глоток газировки. — Потом были миротворческие миссии в Африке. Судан, Конго… Всякое. Когда понял, что хватит, вернулся домой. В тридцать четыре пошёл в частную охрану к Кингу. Там хотя бы платят за то, что всё более-менее тихо. Чонгук открыл рот, но так и не нашёл слов. Смотрел на него, как на человека, из которого вынули все страхи и оставили только привычку к опасности. Он вдруг понял, насколько закалённым был тот, кто сейчас сидел рядом, спокойно пил газировку и наблюдал за камерами, будто всё это — часть привычной рутины. Человек, прошедший через войны, плен, пустыни, континенты — и теперь просто сидит в тёплом салоне, охраняя чью-то семью. Его, точнее. Мысль об этом почему-то странно кольнула. Чонгук не мог отделаться от ощущения, что рядом с ним не просто телохранитель, а кто-то, кто давно научился жить с тем, что другие бы не пережили. И от этого становилось и спокойнее, и тревожнее одновременно. Он тихо выдохнул, провёл ладонью по волосам и, всё ещё глядя на Чимина, усмехнулся — не столько от иронии, сколько от растерянности: этот человек, привыкший спать на камнях и держать оружие под подушкой, теперь охраняет его, Чонгука, который только и делает, что туповато шутит и часто огрызается. Как-то неловко стало даже дышать. Чимин усмехнулся, заметив его взгляд: — Что, ожидал охранника с курсов самообороны? Чонгук тихо хмыкнул: — Да нет. Просто не думал, что у тебя биография интереснее, чем у половины людей за тем столом, — а потом, вспомнив их вторую встречу, весело усмехнулся. — И при таком послужном списке тебя вырубило с одного удара омеги? Уголок губ Чимина дёрнулся. Уколол, однако. — Слушай, я тебе так скажу: удар у тебя крайне хороший. Ты прям умеешь бить так, чтобы вырубить. Они оба рассмеялись: один — утробно, сдержанно, другой — заливисто, и смех будто очистил воздух в машине. Атмосфера стала лёгкой, почти домашней. С Чимином было действительно комфортно. Рядом с ним не нужно было притворяться — ни сильным, ни слабым. Наверное, именно так чувствует себя Демиан с Ву. Только у них за плечами годы дружбы, общие тайны и привычка понимать друг друга без слов. Но всё равно хорошо — когда ладишь с человеком сразу, без долгих попыток подобрать нужный тон. Лицо Чонгука смягчилось. Он посмотрел на альфу, на спокойный профиль, освещённый светом с панели, и невольно поджал губы. В голове закрутился недавний эпизод — тот самый момент в машине, после магазина зеркал. Стыд, казалось, до сих пор сидел где-то в груди. — Слушай… — тихо начал он. — Тогда, когда мы в «Веном» поехали после магазина… Я извиняюсь за то, что сказал. Мне правда стало стыдно. Чимин бросил короткий взгляд — ровный, без осуждения, — потом вновь переключил внимание на экраны. — Меня это не задело, — сказал он спокойно. — Я не любил, и сердце мне не разбивали. Просто не люблю, когда трогают личную жизнь в целом. Если хочешь спросить, почему не любил — ответ простой: времени не было. Я должен был вытащить брата с того света. А на это нужны были деньги. Только служба могла их дать. Чонгук чуть наклонился ближе, понизил голос: — Могу спросить… что с ним? Извини, что вообще отвлекаю. — Всё нормально. Я всё равно слежу за камерами, — выдохнул Чимин и впервые за всё время позволил себе говорить не отрывками, а спокойно, будто кому-то доверился. — Папа ушёл, когда мне было двадцать три. Брату — семнадцать. Мы не бедствовали, но и богатством не пахло. Я стал ему опекуном, тянул, как мог, оплачивал ему учёбу, но на службе был редко дома. Денег брату хватало, а внимания — нет. Потом Джуён начал употреблять. Срывы, истерики, больницы… Я тогда уже окаменел, стал холодным ко всем, даже к нему. Помню, однажды он пытался перерезать себе вены прямо при мне. Я ударил его — просто чтобы привести в чувство. И это, как ни странно, помогло. Но один раз случился передоз. Неотложка, потом — рехаб, долгосрочная терапия. А я… устал. Платил за лечение, но не приезжал. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», — считал. Он говорил негромко, почти шёпотом. Чонгук слушал, не двигаясь, ощущая, как в груди постепенно стягивается что-то тяжёлое, будто воздух стал плотнее. — Он родился от альфы, который бил нашего папу, — продолжал Чимин. — И я… всю жизнь ненавидел его за это. За то, что родился. Даже неосознанно. Просто так было легче. Но когда вернулся со службы — всё поменялось. Мы начали с нуля: общаться, смеяться, пытаться быть нормальными. Сейчас у него бывают срывы — психика, всё-таки, не железная после произошедшего. Но в целом всё гораздо лучше. В ремиссии уже два года. Чонгук долго молчал. Он не знал, что сказать — ни «сочувствую», ни «молодец» не подходило. Всё казалось слишком мелким рядом с тем, что только что услышал. Он просто смотрел на Чимина и вдруг почувствовал странное спокойствие — не из жалости, а из уважения. К тому, как этот человек говорил без жалоб, даже если это казалось по тону равнодушным. К тому, что за всеми этими шрамами — и настоящая сила, и простая, честная жизнь. — Два года… — тихо повторил он, будто вслух отметил это число, и едва заметно улыбнулся. — Значит, ты всё-таки вытащил его. Я считаю, несмотря на холод к нему, ты всё равно хороший брат. Ты ведь служил ради денег, которые нужны были именно ему, а не тебе одному. — Возможно. Но доля вины моей точно есть. Чонгук уже набрал воздух, чтобы возразить, но промолчал — только дёрнул плечом, сжал колено ладонью. В этот момент по стеклу так грохнули, что он, взвизгнув, подпрыгнул и стукнулся макушкой о потолок. — Ай! — он скривился, потёр ушиб и резко обернулся к окну. Чимин же от звука даже не дёрнулся, лишь взволнованно посмотрел на него и перевёл взгляд на дверь. Снаружи, в жёстком свете гаражной лампы, стоял Демиан — уже понимая, что перегнул со стуком. Чонгук приоткрыл дверь, высунулся наполовину — и тут же получил на переносицу короткий извиняющийся поцелуй. Тот самый, быстрый и тёплый, от которого раздражение сходит, как пар. — Я думал, вы всё ещё разговариваете с отцом, — сказал Демиан, щурясь и ловя взглядом его макушку. — А ты здесь. — После того как тот разбил вазу, он выгнал меня из дома минут на десять, — Чонгук выбрался наружу и захлопнул дверцу. Лицом к лицу встретился с нахмуренным мужем. — Что значит «разбил вазу»? — Ну, есть у него привычка кидать в меня что под руку попадёт. Странно, что ты не слышал. Видимо, в этот момент на разговор по телефону отходил. Демиан резко повёл плечом и уже сделал шаг к лестнице — явный порыв идти «разбираться», — но Чонгук перехватил его за запястье. Пальцы легли крепко, уверенно. — Тут я спровоцировал. Не удержался. Язык реально как помело. — Ну тут соглашусь, — выдохнул Демиан, но тепло, и внимательно осмотрел мужа. — Тебя не задело? — Я научился вовремя уклоняться. Демиан кивнул и, не отнимая ладонь, наклонился ближе: лоб к лбу, дыхание к дыханию — короткая тихая пауза, в которую уместилось всё: злость, тревога, привычка держать. — Домой поедем? — спросил он хрипловато. — Наверное, неприлично будет. — Неприлично — это за любое лишнее слово в детей кидаться посудой, — раздражённо выдохнул Демиан. Он на секунду отвёл взгляд, будто прицеливаясь в мысли: почему так? Не родной сын, приёмный — это объясняет многое, но не всё. В этом льде было что-то старше обид. И чем глубже он пытался понять, тем отчётливей чувствовал: ради Чонгука он будет терпеть и холод, и тени, и чужие правила — даже Нуара. Пусть всё идёт медленно, шаг за шагом, но у этой медлительности есть закономерность, продуманность, которую нельзя игнорировать. — Эй, — тихо сказал Чонгук, чуть сильнее сжав его запястье и вернув взгляд. — Я в порядке. — Хорошо, — ответил Демиан, и, не торопясь, поцеловал его в уголок губ — осторожно, будто ставя печать: моё. Пальцы скользнули по вороту рубашки, поправили ткань, невзначай коснулись кожи. — Пойдём тогда. Вернёмся за стол. Ещё одно слово Йохана, его злой взгляд — и мы уезжаем. Если хочешь, даже завтра не придём. Я рядом, Бэмби. — Знаю. Спасибо, — отозвался Чонгук и коротко обнял его, вдохнув знакомый запах — тёплая, но чуть терпкая гроза с примесью дыма от айкоса. Потом первым направился к двери, тихо шаркая подошвами по бетонному полу. Демиан задержался на секунду, шагнул к окну и, поймав взгляд Чимина, кивнул ему немым вопросом: «Всё нормально?». Тот ответил коротким жестом пальцев: «Всё окей». Альфа кивнул в ответ, выпрямился, медленно выдохнул. Вдох — и вместе с ним будто ушло напряжение. На мгновение в гараже остался только запах металла и едва слышное тиканье часов на приборной панели. Он посмотрел на дверь, за которой уже скрылся Чонгук, и подумал, как странно устроена жизнь: самые опасные бури порой приходят не извне, а из тех, кто считается семьёй. И пока он ещё даже понятия не имеет, насколько сильно прав. Пора было возвращаться к гостям, к ужину, к свету и звону бокалов — туда, где под маской праздника продолжала нарастать тень. Демиан поднялся по лестнице следом, позволив двери гаража мягко захлопнуться за спиной.

***

♫ Massive Attack, Hope Sandoval — Paradise Circus ♫

Вечер опускался на дом тихо — сквозь стеклянные стены столовой ложился тёплый свет фонарей из сада, отражаясь в блестящих приборах. Воздух пах рисом, соевым соусом и чем-то терпким, вроде кунжутного масла. Юнги сидел за длинным столом, подперев щёку рукой, и лениво листал ленту в телефоне. Повар бесшумно поставил перед ним аккуратную тарелку с кацу-доном, над которой ещё поднимался лёгкий пар, и склонил голову. — Спасибо, — кивнул Юнги, не отрывая взгляда от экрана, и остался один в столовой. Телефон коротко вибрировал — новое сообщение. Он приподнял брови и улыбнулся: Сэмми. Сэмми ♡: я устал… знакомая заказала аж семь кукол, причём все разные!

я:

может, приехать и помочь?

Сэмми ♡: а ты умеешь шить и лепить из воска?

я:

ну… я быстро учусь.

Сэмми ♡: хаха, верю. но нет, я даже маме не доверяю ни одну деталь. просто раздражает, что выполнить такой большой заказ нужно всего за три дня.

я:

получается, беспокоить тебя не стоит?

Сэмми ♡: у меня есть перерывы, как сейчас, пока воск плавится. когда отвечаю — тогда есть минутка

я:

я рад. но не перетруждайся. здоровье важнее ♡

Три движущиеся точки мигали ещё несколько секунд, потом исчезли. Он хмыкнул. Наверное, воск уже растаял и омега дальше пошёл работать. Отложив телефон рядом с тарелкой, Юнги медленно съел пару ложек, глядя в окно. Вечер был вязкий, ленивый. Где-то за садом скрипела бамбуковая изгородь — ветер то стихал, то снова поднимался. Телефон снова завибрировал, но теперь уведомление было из инстаграм. Он машинально открыл приложение, пролистал несколько снимков из Токио — друзья, выставки, ночные улицы, всё то, что когда-то было частью его жизни. В этот момент с тихим шорохом открылась дверь, и в столовую вошёл отец. Тот выглядел непривычно усталым. Под глазами залегли тени, рубашка, обычно безукоризненно выглаженная, была чуть смята, рукава закатаны, галстук свисал с плеча. Он откинулся спиной к стене у кофейного аппарата и закрыл глаза на несколько секунд, будто собирался с мыслями. — Ты что, ночевал в лаборатории? — лениво спросил Юнги, не поднимая взгляда от тарелки. — На судне, — коротко ответил Намджун, наливая себе готовый кофе из кофейника. Аромат крепкого напитка быстро смешался с запахом соуса и жареного лука. Юнги медленно повернул голову. — На ночь глядя? — приподнял бровь, глядя исподлобья. — До сих пор ищешь? — Ты знаешь, что я не отступлюсь, — ответил Намджун, делая глоток и чуть морщась. — Столько лет потратил хотя бы для того, чтобы просто появиться здесь на полных правах. — Да, понимаю. Может, чем помочь? Намджун махнул рукой, отставляя кружку. — Не стоит. Лучше скажи мне, что замышляет Кай. Юнги чуть нахмурился, осторожно положив палочки. — В каком смысле? — Он редко выходит из комнаты. Не общается ни с кем. Его даже не слышно. Я мельком видел его сегодня утром — закрылся и больше не показывался. Юнги задумался. Мысль мелькнула где-то на краю сознания, неприятная, настойчивая. Но он не стал её озвучивать — если ошибётся, подставит брата, а Кай этого не прощает. — Ты же знаешь, он всегда таким был, — ответил наконец. — Ну да… — кивнул Намджун, будто убеждая самого себя. — Кстати, я сейчас уезжаю в аэропорт, в полночь рейс в Японию. Где-то на неделю. В лаборатории неполадки, да и нужно проследить за новой поставкой через Кима. Присмотри за Каем. — Куда я денусь, — пробормотал Юнги, подцепив кусочек свинины. — Если что-то случится, звони сразу, — добавил Намджун, поворачиваясь к двери. — Не нужно ждать, пока проблемы рассосутся сами. — Понял. Мягкой посадки. Отец задержал на нём взгляд, коротко кивнул и вышел, оставив после себя запах кофе и лёгкий скрип пола. Юнги проводил его взглядом, облизал губы от соуса и откинулся на спинку стула. В доме стало тихо. Он смотрел на отражение лампы в своём чае и думал. Кай действительно в последнее время притих — ни вспышек, ни скандалов, ни привычных уколов в адрес персонала. Даже охрана вздохнула с облегчением. Но тишина в их семье никогда не значила покой. Он поднялся, проходя через длинный коридор, где стены мягко отражали свет ночников, и направился наверх. Подъём казался бесконечным — деревянные ступени чуть поскрипывали под ногами. У двери Кая он остановился, прислушался. В доме стояла густая, почти вязкая тишина. Юнги постучал четыре раза — глухо, размеренно, с короткими паузами между ударами. В их семье это давно стало чем-то вроде внутренней приметы. В Японии число четыре считается несчастливым — его произношение звучит почти так же, как слово «смерть». И, как бы странно это ни выглядело, именно это число всегда сопровождало Кая. Оно словно следовало за ним с самого рождения: в документах, в датах, даже в мелочах. Тишина. У них было негласное правило — не входить без разрешения. Но слишком уж долго он не слышал брата. Если ответа не следовало, на помощь приходила техника. Из-за проблем со здоровьем Кай всегда носил на запястье умные часы, считывающие сердечный ритм и другие показатели. Все данные автоматически поступали в приложение, которое синхронизировалось с устройствами Юнги, Намджуна и персонала дома — поваров, охраны, личных врачей. В случае тревожного сигнала уведомление приходило всем одновременно: если сердце замедлялось, ускорялось или пропадал пульс. Конечно же, именно последнее больше всего тревожило всегда. Юнги достал телефон, проверил приложение — ровный график пульса тянулся зелёной линией. Всё было спокойно. Сердцебиение Кая — чёткое, стабильное, будто он просто сидит где-то в своей комнате, занят привычными делами. И всё же в доме стояла такая тишина, что от неё ныло где-то под рёбрами. Он провёл пальцем по экрану, смотря на мерцание зелёного сигнала, и всё равно чувствовал — что-то не так. Решившись, он нажал на ручку. Дверь поддалась легко. Комната встретила его пустотой и холодом. На столе — ни одной чашки, на кровати — идеально заправленное покрывало, занавески неподвижны. Гардеробная открыта — пусто. Никаких следов, что кто-то был здесь. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как растёт раздражение. Опять исчез. Мягко прикрыв дверь, Юнги на мгновение остался стоять в коридоре. Мысли тяжело плавали в голове, спутанные и вязкие, как густой дым после свечи. Куда? Зачем? И главное — как? Сегодня он тоже видел Кая утром — на минуту, но всё же видел. С тех пор никто из дома не выходил. Сам Юнги почти весь день провёл в гостиной, за ноутбуком, откуда отлично просматривался выход во двор. Даже когда он ненадолго отлучался — в уборную, на кухню или к телефону, — у ворот не происходило ничего подозрительного. Охрана бы сразу заметила. Да и по правилам Каю категорически запрещено было покидать дом, не уведомив об этом ни отца, ни брата, ни персонал. Последних, правда, он посылал на три буквы. Нарушить запрет — значило нарваться на жёсткий разговор. Каждый охранник знал это наизусть. И всё же… Кай умел обходить любые запреты. Когда-то он пользовался тем, что умел очаровывать — мягкой, хоть и фальшиво натянутой улыбкой, тихим голосом, короткой просьбой или особенными глазами. Потом стал действовать тоньше — хитростью, которой у него было с избытком. Но бывало и серьёзнее. Однажды он подмешал снотворное в пирог, испечённый собственноручно, и угостил охрану — никто не устоял. Теперь, когда терпение окончательно лопнуло, в ход пошло оружие. Не до смертей, но раны он начал оставлять неслабые. Кая невозможно было удержать. Он всегда находил лазейку, путь, оправдание. Его непокорность была почти природной — как инстинкт. Юнги частично понимал его вспышки, особенно когда видел, как отец давит, ограничивает, держит в золотой клетке, из которой Кай уже когда-то выбрался. Но с другой стороны… Сколько можно? Отец часто закрывал глаза на выходки младшего, и порой это злило Юнги сильнее, чем он хотел себе признаться. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу. Наверное, Намджун просто не мог иначе. Любовь к Каю в нём была чуть другой — мягче, снисходительнее. Возможно, из чувства вины. Юнги это знал и, по правде говоря, не обижался. Он всё понимал — без преувеличений и приуменьшений. Ухо уловило какой-то звук — лёгкий, будто что-то упало. Из комнаты брата. Юнги мгновенно обернулся и, не раздумывая, вернулся обратно. Постучал в дверь — всё те же четыре раза, чётко, размеренно, как делал всегда. На этот раз изнутри раздалось спокойное, отчётливое: «Войдите!». Он замер, сердце будто на мгновение пропустило удар. Медленно повернул ручку и заглянул внутрь. Как ни в чём не бывало, Кай, одетый в домашнюю одежду, сидел за столом, покачиваясь на компьютерном стуле, и собирал длинные волосы в высокий хвост. Тонкая расчёска скользила между прядями, пальцы двигались спокойно, будто ничего странного не происходило. Занавески на окне — те же, гардеробная — открыта, комната точно в таком же порядке, как пару минут назад. Только теперь в ней был он. Кай поднял взгляд, повернувшись к брату лицом. На нём играла лёгкая, почти безобидная улыбка, но в глазах было что-то скользкое — неуловимое, как отражение в воде. Настолько невинное выражение, что на секунду могло показаться, будто сходит с ума именно Юнги. Но он был уверен: минуту назад здесь никого не было. Абсолютно. — В чём дело? — спросил Кай, ровно, будто разговор начался на середине, и повернулся к отражению. — Эм… — Юнги растерянно огляделся ещё раз, проморгался, словно всё — мираж. — Хотел сказать, что отец улетел в Японию примерно на неделю. — Я знаю. Я слышал ваш разговор. Он попросил присмотреть за мной. Последнюю фразу Кай произнёс с нарочитой насмешкой, как будто сама идея наблюдения над ним его забавляла. Резинка щёлкнула в пальцах, волосы легли на макушке идеально ровным хвостом. Юнги стоял неподвижно, не сводя с него взгляда. Как?.. Он ведь не заходил в кухню, не проходил по коридору, никто не видел, чтобы дверь открывалась. Это невозможно. Разве что он прикупил себе мантию-невидимку. Такие фокусы Юнги видел впервые, и от этого по спине пробежал едва заметный холодок. — Ну, надеюсь, ты не подставишь меня своими выходками, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём всё равно дрогнула нотка неуверенности. Кай вскинул брови и, с кривой усмешкой, ответил: — Буду тих и нем, как рыба, братец. В голосе звучал сарказм. Он достал альбом, раскрыл его и склонился над страницей. Карандаш мягко зашуршал по бумаге. Передние пряди соскользнули на лоб, и он, не обращая на них внимания, что-то аккуратно выводил — линию, контур, тень. Его плечи были расслаблены, движения точны, будто ни одной секунды беспокойства не существовало. Юнги наблюдал за ним несколько секунд. Потом медленно сжал губы, сделал шаг назад и выдохнул. Что бы это ни было, обсуждать сейчас бессмысленно. Он вышел, осторожно притворив дверь. Замок щёлкнул тихо, как выдох. Коридор встретил его полумраком и тишиной. Из кухни доносился едва уловимый запах кофе и соевого соуса, дом снова казался обыкновенно спокойным. Но это спокойствие было неправильным — вязким, глухим, будто натянутым поверх чего-то другого, тревожного. Юнги спустился по лестнице, чувствуя, как напряжение не отпускает. В голове роились мысли — одна страннее другой. Возможно, он просто устал. Возможно, всё это показалось. Но где-то глубоко внутри уже зарождалось странное ощущение.

***

♫ Joe Hisaishi — Summer ♫

      30-е июня. (чт) Утро в доме началось рано — слишком рано даже для такого события. Воздух пах кофе, парфюмом и лаком для волос, а по лестнице уже бежали омеги с коробками, платьями и костюмами, и пудрой. За окнами солнце резало глаза, отражаясь в стекле и оставляя на стенах мягкие полосы света. В коридорах то и дело щёлкали двери, слышались команды, смех, звон украшений. Казалось, сам дом дышал этим возбуждённым ожиданием — и в каждом его вдохе звучало слово «свадьба». В комнате, где готовился Джиан, стоял запах утреннего шампанского и ванили. На кресле — безупречно выглаженный белый костюм в стиле а-ля принц, рядом — платок на шею в тон. На комоде расставлены духи, коробочка с часами, золотая брошь-булавка — всё выверено до сантиметра, словно по эскизу. Джиан сидел в кресле, спокойно глядя в идеально чистое зеркало, пока вокруг него кружили стилист и пара родственников, поправляющих детали. На щеках лёгкий румянец, взгляд собранный, будто он заранее выучил роль, которую должен сыграть. В стороне, почти в тени, на подлокотнике дивана сидел Чонгук. В руках кружка остывшего кофе, на лице — безучастное выражение. Он здесь, потому что отец настоял — «Будь рядом, но, ради всего святого, не вмешивайся». И он не вмешивался. Просто наблюдал. Его взгляд лениво скользил по отражению в зеркале, по суете, по шелесту ткани, по тонким голосам женщин-стилистов и Кристиана, спорящих из-за длины бутона в бутоньерке. Всё это казалось ему спектаклем, где даже эмоции репетировали заранее. Он был здесь как часть интерьера, как одна из дорогих деталей, без которых кадр будет неполным. Логично: будут камеры, пресса, и как без одного из детей Чон Йохана? Не порядок. У него всегда всё должно быть идеально. В другой комнате Йохан застёгивал запонки, стоя у широкого зеркала. Рядом с ним Хисун говорил что-то про галстук, Чунхо — про время, а Сынхо проверял, где кольца. Йохан выглядел собранным, но плечи его были чуть напряжены, а в зеркале отражался мужчина, слишком привыкший контролировать каждую мелочь. За стенами слышались голоса, стук каблуков, звон бокалов. Где-то внизу смеялась одетая в сшитое Акико платье Изабель — звонко, чуть наигранно, перекрикивая кого-то из персонала. А в холле, прислонившись к перилам, стояли Ыну и Лия — уткнувшиеся в телефоны, с одинаково скучающими лицами. Снимали сторис, пересылали видео, жаловались, что «это всё длится сто лет». Их смех разносился по дому, наполняя его звуками юности, которой плевать на формальности. К полудню дом гудел, как огромный улей. Кортеж из машин выстроился у ворот ровно к назначенному часу. Хромированные капоты сверкали на солнце, водители в перчатках переговаривались вполголоса. Чонгук, спустившись в холл, остановился у панорамных дверей и наблюдал, как Демиан что-то говорит Йохану, держа в руках папку. Жесты его были спокойны, сдержанны, но в этой сдержанности чувствовалось напряжение — будто струна, готовая сорваться. Чонгука раздражал этот спектакль. Он всем нутром чувствовал, что всё не так. Этой свадьбы быть не должно, и что день пойдёт по одному месту и без его вмешательства. Дорога до ЗАГСа заняла меньше получаса. Машины двигались цепочкой вдоль побережья, где свет играл на воде, а ветер теребил цветные флажки на капотах. В салонах — приглушённые голоса, смех, звон бокалов. В лимузине молодожёнов Йохан держал ладонь Джиана — не крепко, но уверенно, как будто этот жест должен был показать всем вокруг: контроль не теряется никогда. Церемония проходила в большом зале с высокими потолками, под которыми мерцали хрустальные люстры. Мраморный пол блестел, словно зеркало, а вдоль стен стояли вазы с розами — белыми, кремовыми, алыми, до боли безупречными. Воздух был плотным от ароматов духов и лепестков, и от этого внутри становилось немного душно. Родственники расселись по рядам. Изабель и Хисун — по разные стороны, оба с лицами, будто вырезанными из льда. Чунхо и Джей что-то перешёптывались, Эстер поправляла платье Анхэ, чтобы та не наступила на подол. Ыну и Лия тихо смеялись, пока кто-то не шикнул на них, и тогда они синхронно обидчиво уткнулись в телефоны. Йохан стоял у арки, Джиан рядом, и всё в этом моменте было как по нотам: музыка, свет, жесты. Когда зазвучал свадебный марш, воздух будто замер. Люди поднялись, аплодировали, кто-то — Кристиан с мужем — вытирал слёзы — всё выглядело красиво, почти священно, но за этой красотой пряталась тишина. Та, что появляется, когда никто не хочет признаться, что чувствует не радость, а усталость. Йохан и Джиан произносили слова, обменивались кольцами, улыбались — всё идеально, как и должно быть. Камеры вспыхивали, голоса стихали. Так приторно, так неестественно, по мнению Чонгука. Казалось, время тоже затаило дыхание и выжидало чего-то. И только где-то по обоим краям зала мерцали два взгляда — внимательные, холодные, отмечающие каждую деталь и следящие в оба. Чимин и Ву. Когда роспись закончилась, двери распахнулись, и всех пригласили в соседний зал. Там пахло шампанским, фруктами и розами. На сцене стояли прожекторы, стояла украшенная цветами арка в виде сердца со скамейкой под ней, с потолка свисала люстра, Всё было готово к фотосессии. — Прошу, все по очереди, — отозвался фотограф. Сначала молодожёны позировали со своими семьями как должное — Йохан с детьми и племянниками, Джиан с родителями и семьёй Ким, что являлись им родственниками, потом все вместе и вскоре в разброс, кто как хотел. Фотограф двигался между ними, как дирижёр, расставляя фигуры, ловя свет, приказывая: «улыбнитесь», «ещё раз», «теперь все вместе». Дети с улыбками позировали, официанты ловко подносили напитки, а розовые лепестки сыпались на пол, прилипая к лакированным туфлям. Где-то смеялись, где-то переговаривались, кто-то наливал себе шампанское, а кто-то не хотел в этом всём вариться и как в котле фальши и не лез. Демиан стоял чуть поодаль, среди мужчин в строгих костюмах, с видом человека, которому нет нужды привлекать внимание. На первый взгляд он просто наблюдал, но взгляд его то и дело цеплялся за людей — случайных гостей, официантов, лица, что вроде бы не принадлежали никому из приглашённых. Он чувствовал это всем телом — Нуар где-то рядом. Не обязательно в зале. Возможно, за камерой. Возможно, в отражении зеркал. Возможно, прямо сейчас смотрит через чей-то объектив или прямо на него из-за угла. Было даже стойкое ощущение, что он направляется прямиком к нему. Однако вскоре к нему подошёл Чонгук. Движения — плавные, уверенные, но взгляд — чуть остекленевший, уставший от чужого праздника. В правой руке бокал с игристым, капли сбегали по тонкому стеклу и блестели, как ртуть. Губы тоже блестели — то ли от напитка, то ли от блеска, которым его заставили накрасить визажисты «для фото». Всё выглядело слишком глянцево, как кадр с обложки журнала, где за улыбкой прячется раздражение. — Скучно? — спросил Демиан, чуть повернув голову, не отрывая взгляда от сцены, где фотограф ставил в ряд очередную группу гостей. — Просто с ума сойти — насколько, — выдохнул Чонгук, отпивая из бокала. — Меня заставили фотографироваться с ними, и как только я поднял руку, чтобы показать средний палец, папа дал мне подзатыльник, как ребёнку. Уголок губ Демиана дёрнулся. Глухой смешок — короткий, почти беззвучный. Да, это было похоже на них обоих. — Ожидаемо, — пробормотал он, мельком глянув в сторону Ву. Тот стоял ближе к выходу, говорил с кем-то из охраны и периодически проверял рацию. Всё под контролем. На вид — спокойно, но в глазах, как и у него самого, сквозило напряжение. Демиан просто сказал ему, что вряд ли это празднество закончится мирно, поэтому лучше следить в оба; ну а Чимин знал причину, хоть и не знал её конкретное имя. — Ты таблетки выпил? — вдруг спросил Чонгук. — Какие? — От аллергии. Такое ощущение, будто один только Джиан вылил на себя весь магазин с парфюмом. — Не переживай, уже вторую выпил, — с мягкой улыбкой ответил Демиан, притянув мужа ближе. Его ладонь легла на талию Чонгука, большой палец погладил ткань костюма, чуть выше ремня. — На вечеринку не пойдёшь? — И пропустить какой-то фарс? Ну уж нет. Я уверен — будет что-то весёлое. «Да уж, это точно…», — подумал Демиан, глядя поверх голов туда, где стоял длинный стол, уставленный бокалами, десертами и цветами. Миссия. Задание. Загадка, оставленная Нуаром на вечеринке. Что же он там найдёт? Он пригубил шампанское, чувствуя сладковатый вкус на языке, и сжал бокал чуть крепче, чем следовало. Пальцы побелели.

Фотосессия шла уже слишком долго, но никто не жаловался. Йохан и Джиан позировали как по учебнику уже только вдвоём — бок о бок, руки в замке, взгляды в камеру, лёгкие касания. Потом — сидя на бархатном диване, потом стоя у арки, потом смеясь друг с другом, как будто их объединяло нечто тёплое, настоящее. В Йохане словно что-то сменилось: улыбка стала мягче, плечи расслабились, даже глаза, обычно холодные и строгие, вдруг светились почти юношеской теплотой. Даже Чонгук, стоявший в стороне, наблюдал с тем странным чувством, когда ты не хочешь верить, но начинаешь. На мгновение он подумал, что, возможно, зря так ожесточился. Что, может быть, отец и правда способен быть счастливым — просто не с папой. Конечно же, было обидно, что такого отца Лино не застал при их совместной жизни.

♫ Jóhann Jóhannsson — The Beast ♫

Фотограф двигался по залу, как дирижёр: «Ближе… отлично… да, вот так… теперь улыбнитесь… ещё чуть-чуть…». Щёлкали вспышки, блестело шампанское в бокалах, на лакированном полу отражались арки света от прожекторов. Всё выглядело как сцена из рекламы — красиво, стерильно, до боли правильно. — А теперь… поцелуй! — громко произнёс фотограф, и кто-то в толпе захлопал. Смех, лёгкий свист, пара тостов. Йохан взял Джиана за подбородок, притянул ближе. Тот улыбнулся, чуть запрокинув голову. Мгновение — и их губы коснулись. Камеры щёлкнули, вспышки ослепили, журналист сделал шаг вперёд, ловя идеальный кадр. И вдруг сверху раздался звук — короткий, металлический, почти как стон. Щёлк. Будто сорвалась петля. На долю секунды всё замерло. А потом — удар. С глухим шлепком густая тёмно-красная жидкость обрушилась на них потоком. В один миг белый костюм и кремовый пиджак пропитались кровью. Волна хлынула по полу, по лепесткам роз, по вспыхнувшим лампам. Кто-то закричал. Кто-то выронил бокал — звон осколков, крик, звук падающего фотоаппарата. Йохан стоял посреди зала, распластанный взглядом на собственные руки. Пальцы дрожали, блестели от тягучей, густой крови, она капала с запястий, затекала под манжеты. Джиан вскрикнул — пронзительно, срываясь на визг, отпрянул, но поскользнулся в алой луже. Кровь стекала по его лицу, по ресницам, затекала в рот. Он захлёбывался, вытирая лицо, размазывая всё сильнее, и от этого становилось только страшнее. Запах железа ударил в нос. Сладкий, плотный, животный. В воздухе перемешались ароматы духов, шампанского, пота и крови. Гости в панике бросились в стороны, кто-то упал, кто-то потащил за собой скатерть, опрокидывая блюда и бокалы. Сцена превращалась в хаос. Крики, визг, шум, вспышки камер — всё смешалось в диком хоре. Основной свет погас, оставив лишь небольшие прожектора в углах зала. «Включите свет!» — «Позовите охрану!» — «Это розыгрыш?!» Но свет никто не включал. Демиан застыл. На его лице не было страха — только оцепенение, как у солдата, привыкшего к крови, но не здесь, не сейчас. Его взгляд метнулся к потолку, потом к толпе, к камерам, к Ву у выхода, что тут же начал что-то кричать в рацию. Всё внутри требовало действий, но тело не слушалось. Чонгук стоял рядом, бледный, с открытым ртом, будто забыл, как дышать. В их взглядах столкнулись неверие и ужас. На полу, под прожекторами, кровь отражала лица, искажённые страхом. Йохан поднял глаза — в зрачках не осталось ни гнева, ни понимания, только пустота. Джиан судорожно вытирал лицо, не в силах перестать кричать. А сверху, на металлическом креплении, качалось на крюке пустое ведро. С него ещё капала алая жидкость — редкими каплями, как тиканье часов. Кап. Кап. Кап. Сцена утопала в хаосе, и в этом хаосе Чонгук впервые почувствовал, что запах крови кажется знакомым. И где-то, среди криков и грохота, кто-то всё ещё снимал. Камера мигала красным светом записи — ровно, без остановки.

***

Минуты превращались в часы, и здание ЗАГСа, ещё недавно наполненное светом и аплодисментами, превратилось в оцепленную зону. Стеклянные двери снаружи перекрыли жёлтыми лентами, по коридорам разносился звон раций и отрывистые команды. Никто не выходил и не входил без разрешения. Белые мраморные стены, ещё недавно отражавшие смех и вспышки камер, теперь отдавали холодом. Сначала подъехали патрульные машины, потом — криминалисты, потом чёрные фургоны со следственным оборудованием. Йохан поднял на уши три отдела — и добился того, что здание блокировали со всех сторон. Вестибюль, холл с фонтаном и лестница к свадебному залу — всё было оцеплено. Ленты, таблички, бланки, люди в форме и без. Кто-то фиксировал кадры, кто-то опрашивал гостей. Гулкие шаги и тихие переговоры заменили свадебную музыку. Полицейские перекрыли главный выход и боковые двери. Каждого гостя занесли в список — сверяли имена с приглашениями, проверяли паспорта, даже сравнивали фотографии. Лишних людей на церемонии не оказалось, и это только усиливало напряжение. Всё, что произошло, выглядело продуманным до мелочей — как если бы кто-то заранее просчитал каждое движение. Криминалисты в резиновых перчатках заняли сцену: пометка шеллака, номера, перчатки, пакеты. Их движения были методичны: сначала оцепление места происшествия, затем — фиксация кадрами. По залу шёл человек с камерой — снимают общий план, потом детали, в том числе натёртые пуншем пятна на скатерти, отблески на разбитом стекле, следы на полу. Каждый предмет, каждый осколок, каждая капля — потенциальный свидетель. Параллельно следователи опрашивали очевидцев: «Куда вы смотрели в момент падения?» «Кто стоял за сценой?», «Кто доставлял оборудование?». Вопросы задавались строго, по очереди, методично; ответы записывались и сразу сверялись по таблице временных меток камер. Кто-то снимал на телефон, журналисты пытались что-то выкрутить из хаоса — их оттесняли. Охрана отвечала коротко: «Мы обеспечивали вход согласно спискам. Дополнительных людей не было». Проверяли камеры — не только те, что на стенах, но и личные телефоны фотографов и приглашённого журналиста. Монтаж сцен с камер растягивали по времени, выстраивая хронологию по секундам: кто где стоял за минуту до события, где кто отошёл, кто проходил мимо, кто поднимал глаза к закладке декора. Кадры давали не всё — часто показывали только силуэты, переливающиеся вспышки, блики. Параллельно эксперты залезли под балочный потолок, откуда из открытого отверстия как раз торчало ведро, никем до инцидента не замеченное: проверяли пряди, крюки, петли, натяжение троса, места крепления. Нашли йерщик — оторванный кусок верёвки, зацепившийся за ферму. Тот, кто тянул, должен был знать, куда влезть, как пройти по чердачной зоне, как не быть замеченным утром, когда туда лазили декораторы и осветители. Проверяли, кто из персонала утром имел к сцене доступ, сверяли час приезда флористов, время установки софитов, подписанные акты приёмки. Все ключевые люди были опрошены сразу же. Параллельно брали образцы: смывы с рук молодожёнов, тест на состав жидкости, образцы с троса, пробы ткани, остатки на осколках лампы. Всё — в контейнерах с пометкой, всё — в цепочке описи: «взял такой-то, у него подпись, передал дальше». Это — азбука криминалистики: не испортить вещдоки, не нарушить цепочку. Ничего не понятно. Что-то упускали. Кто дёрнул за найденную верёвку, тем самым опрокинув ведро? Кто готовил этот номер? По всем признакам — подстроено заранее: кровь почти свежая, развешивание сосудов и крюков не могло быть сделано в спешке и незаметно. Техника, крепления, доступ на люстру — это не «сделай сам» двумя руками. Значит, кто-то с доступом и знанием плана. Утром. Это сделано явно утром, когда монтажники и декораторы ставили сцену, когда цветы ещё не были в вазах. Это давало следователям направление: перебирать подрядчиков, техников, тех, кто был на чердаке до начала. А чья кровь? На это ушёл час: экспресс-анализ дал результат — свиная. Сначала кому-то это показалось облегчением (не человеческая кровь), кому-то — оскорблением (возложенное осквернение), а кому-то — предупреждением: это провокация, направленная, чтобы пугать, чтобы вывести из равновесия. В это время Демиан, по-деловому ровный, стоял в стороне и рассказывал полицейскому хронологию: сверху полилась красная жидкость, молодожёны и гости в панике, кто-то застыл, свет выключился. Он говорил правду. Почти всю. В голове вертелось другое. Он был уверен, что это дело рук Нуара, но сказать это не мог — никаких доказательств, никакого права. В голове набатом билась мысль: «Как он это провернул и не попался на камеры?». Чонгук стоял рядом с Чимином — по приказу мужа: не отходить. Пил воду, делая глоток за глотком, чтобы заглушить внутреннюю дрожь. Но лицо — камень. Глаза выдавали напряжение. И это привлекло внимание уже переодетого Йохана: мужчина, который до сих пор выглядел нервным, подошёл к нему сам — прервав допросы и координацию, отойдя от полицейских, шагнул вперёд, схватил сына за локоть так, что вода из стакана чуть выплеснулась. Он повёл его за угол от лишних глаз. Чимин тенью последовал за ним без раздумий. Не вмешивался, выдёргивая Чонгука из чужой хватки, но был готов. Остановившись и не обращая внимания на телохранителя сына, о котором он знал ещё с самого начала, Йохан отпустил его руку. — Если я узнаю, что это ты сделал, — выдохнул он низко, и в голосе больше не было театра — только угроза, — я тебя живьём закопаю, ты меня понял? Чонгук, не дрогнув, прищурился: — С чего ты взял, что это я? Внутри всё у него гремело от злости. Ему было плевать на игры — он не переносил крови, и не сделал бы такого даже из большого желания. — Потому что ты один единственный был против этого брака, против Джиана и меня. Ты уже два года показываешь к нему неприязнь! — твердил Йохан, и его голос рос нарастающе, цепляя внимание окружающих, что стояли чуть ближе. Чонгук, не отводя взгляда, парировал так же холодно: — А к тебе — всю жизнь, но почему-то ни разу не подкинул тебе даже змеи в постель, хотя их много водилось рядом с домом. Знаешь? Я рад, что кто-то это сделал, и даже готов пожать ему руку, потому что я бы на такое не осмелился. Йохан, разгорячённый от этих слов, замахнулся в своей привычной манере, но Чимин не дал удару сложиться в действие. Он молниеносно перехватил запястье альфы правой рукой, а левой — почти без лишних движений — извлёк пистолет из внутреннего кармана пиджака и приставил дуло под подбородок Йохану. — Мне плевать, кто Вы по статусу и кем приходитесь моему подопечному. Мне велено обезвреживать всех, кто до него дотронется. Ещё одно движение в его сторону, и я приму меры, — сказал он ровным, безапелляционным голосом. — При копах выстрелишь? — едко усмехнулся Йохан, глаза горели ещё сильнее. — Необязательно стрелять. Мои знания позволяют не применять оружие. Это, — Чимин едва указал на пистолет, — так, фигня. Есть кое-что похуже пули. Он сказал это с такой уверенностью, что даже Чонгук — окаменевший от шока — на мгновение поверил. Это не была пустая угроза: в словах Чимина слышалась практика, тренировка, холодный расчёт. Йохан, сжав зубы, дёрнул подбородком в сторону, вырвал руку из чужой хватки и пулей выскочил прочь, исчезая в толпе офицеров и помощников. Только тогда Чонгук, наконец, позволил себе глубокий, долгий выдох. Он перевёл взгляд на Чимина — тот смотрел с волнением, но без слов; в глазах — немой вопрос: «Всё ли в порядке?». Лишние слова были ни к чему. Омега кивнул. Чимин убрал оружие обратно. За спинами стоящих шум сменился ритмом действий: снова доклады, списки, фамилии, переклички. Следователи продолжили обход, проверяя доступы, перечитывая журналы входа персонала, сверяя показания с кадрами камер. Район опроса расширился: допросы сотрудников, поиск чьих-то пропусков, проверка личных вещей декораторов. Джиан, переодетый в запасной костюм, ещё бледный и дрожащий от пережитого, подошёл к Йохану — но на удивление спокойно. Его пальцы всё ещё сжимали носовой платок, на котором засохли пятна розоватой влаги, но голос звучал твёрдо: — Я хочу дальше праздновать. Давай поедем уже на вечеринку? Йохан обернулся, нахмурившись. — Но нужно найти того, кто это сделал. — Не на нашей свадьбе, — Джиан говорил тихо, но с каким-то упрямством. — У нас праздник. И если мы сейчас останемся, только дадим этому психу повод радоваться. Кто-то хотел сорвать нашу свадьбу, но мы не позволим. Копы разберутся без нас, — он выдохнул, будто наконец отпуская панику. — Они и так уже всех допросили. Йохан молчал несколько секунд. Его взгляд был тяжёл, но здравый смысл пересилил. Он кивнул коротко — не потому, что согласен, а потому что и сам устал. И вскоре, оставив следователям всё необходимое, молодожёны и гости начали собираться. Фотокамеры и жёлтые ленты остались за спинами, а в коридоре эхом гремели шаги на мраморе. Колонны отражали блики полицейских фонариков, но двери снова распахнулись — теперь уже не для правды, а для того, чтобы праздник, хоть наполовину, всё же продолжился. Кортеж двинулся от здания ЗАГСа. И хотя смех звучал натянуто, а улыбки больше напоминали гримасы, никто не хотел признавать, что праздник давно закончился. Но для кое-кого, спрятавшегося в толпе, веселье только начиналось.

***

♫ The Weeknd — House of balloons ♫

К вечеру солнце уже спустилось за горизонт, оставив над Майами тонкую полоску янтарного сияния. The Temple House, арендованный под вечернюю часть торжества, выглядел как живая открытка: белоснежные стены, мягкие тени пальм, глянцевый блеск воды в бассейне. На дорожках горели тонкие фонари, подсвечивая стекло и деревянные настилы, а изнутри доносился приглушённый гул поп-музыки. Внутри зал переливался светом. За длинными столами уже стояли блюда и закуски — фрукты, морепродукты, лёгкие салаты, бокалы с вином и шампанским. Нанятые бармены ловко жонглировали бутылками, создавая впечатление безмятежного праздника. По периметру зала мерцали стеклянные шары с подсветкой, а за прозрачной стеной, ближе к бассейну, натянутое полотно проектора светилось белым прямоугольником. Позади, на отдельном столике, стоял ноутбук, уже подключённый к системе — сначала будут крутить клипы с музыкой, после — запланировано было включить проект, созданный из совместных фото и видео молодожёнов. Детей отправили домой почти сразу после ужина — уставших, перепуганных, но благо не осознающих всего. Большинство взрослых — тоже. Кристиан, чьё сердце слегка прихватило после произошедшего, с мужем отправился в отель по настоянию сына — отдыхать. Джиан убедил его, что всё в порядке. Остались в основном взрослые члены семьи, парочка друзей, и с десяток новых гостей, тех, кому были высланы приглашения непосредственно на саму вечеринку — продюсеры, режиссёры, некоторые актёры, парочка чиновников из Мэрии, люди с улыбками и бокалами, привыкшие к блеску и публичности. Они были знакомыми и Йохана, и Лино, который с ними работал в прошлом. Музыка звучала чуть громче, внутри кто-то смеялся, кто-то поздравлял Йохана со свадьбой, кто-то уже снимал сториз, как будто ничего не случилось. Чонгук стоял у барной стойки, держа бокал с проссеко, и разговаривал с папой, да со старшими братьями, которые решили остаться. Тема — естественно, дневное происшествие, но говорили спокойно, без нажима, будто не желая раздувать. Лино выглядел усталым, но, по привычке, держался с достоинством. Однако когда к ним поздороваться подошли пара знакомых продюсеров, что-то в его лице изменилось. Взгляд, сначала спокойный, вдруг стал более острым, собранным, будто в секунду ожил кто-то другой. Чонгук заметил это — миг, короткое напряжение в глазах, — но не придал значения. Он просто подумал, что, возможно, родитель устал от долгого дня. А клипы тем временем сменялись один за другим — спокойный вечер в Майами продолжался, будто ничего не случилось. Поставив пустой бокал на барную стойку, Чонгук решил отойти в туалет. На первом этаже общий оказался занят, поэтому он поднялся наверх по стеклянной лестнице, стараясь не наступать на громкие участки пола. Внизу всё ещё звучала музыка — приглушённо, словно из-под воды. Вот-вот уже будет показ ванильных моментов отца с его новоиспечённым молодым мужем. На втором этаже царила почти тишина. Туалет находился в конце длинного коридора с кучей дверей, освещённого мягкими встроенными лампами. Белые стены и отражения света от бассейна снизу делали пространство почти нереальным, будто весь дом висел в тёплом воздухе. Чонгук подошёл ближе — и уже собирался потянуть за ручку двери, как вдруг уловил звук. Голос. Знакомый, приглушённый, но с той самой интонацией, которая заставляет прислушаться. Он замер. Сердце сделало странный скачок. Внутреннее предчувствие — то самое, что редко подводило, — будто прошептало: стой. Он чуть отступил, стараясь не шуметь, и прижался плечом к стене, ловя каждую интонацию. Голос был вкрадчивым, осторожным — таким, каким обычно говорят, когда знают, что говорить нельзя. — Вообще-то да, испугался… но сейчас всё нормально… — Джиан. Без сомнений. — Нет, ничего не нашли. По крайней мере, ничего не сказали… Я не отступлюсь, ты это знаешь. Ты мне не доверяешь?.. Я доказал тебе свою верность! — голос дрогнул, стал резче, и тут же стих, как будто он спохватился, что мог быть услышан. — Слушай, я просто не знал, что именно ты придумал, поэтому был в таком шоке. Чонгук застыл. Сквозь узкую щель в отражении зеркала он видел боковую линию лица Джиана — тот стоял к зеркалу лицом, держа в руке телефон, и нервно сжимал его пальцами. Плечи напряжены, взгляд бегал. Кому он говорит? Мысли метнулись, как птицы в темноте. Это явно о случае на фотосессии, и Джиан говорил так, словно точно знал, кто это сделал. И вдруг Джиан резко поднял голову. — Что?.. — коротко, испуганно. Глаза метнулись к двери. Чонгук успел отпрыгнуть и, не теряя ни секунды, юркнул в ближайшую комнату, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, воздух будто стал плотнее. Почему он вдруг обернулся? Неужели кто-то сказал ему о подслушивающем? Ведь Чонгук стоял бесшумно, даже не дышал. Пришлось выждать минут пять, чтобы убедиться, что всё стихло, и, борясь с позывами мочевого пузыря, он вышел из комнаты. В коридоре было пусто. Внутри туалета — тоже. Выдохнув, он быстро спустился вниз к общему, который к счастью уже освободился. Сделав свои дела и тщательно вымыв руки, он выдохнул, но едва вышел — почти врезался в грудь мужа. Демиан мгновенно мягко схватил его за плечи, чтобы он не упал, и всмотрелся в лицо, хмурясь. — Всё в порядке? — тихо, с тревогой в голосе. Чонгук поднял глаза — зрачки расширены, дыхание сбито, пальцы чуть дрожат. — Да?.. — ответил он вопросительно, будто сам не верил. — А… да. Всё нормально. Он натянуто улыбнулся, приложил ладонь к животу. — Пойду поем, проголодался. Коротко поцеловав мужа в губы, Чонгук направился внутрь, и в тот же момент в бассейн с плеском прыгнул парень, похожий на модель, обдав всех вокруг брызгами. Демиан проводил мужа взглядом, а потом медленно обернулся. Последние полчаса он только и делал, что искал — осматривал все розы, что были в доме и на улице. Их оказалось пугающе много: в вазах, в букетах у гостей, на барной стойке, возле лестницы, даже у сцены и на террасе. Он двигался осторожно, улыбался, когда к нему обращались, поддерживал разговоры, но глаза постоянно отмечали каждую деталь, скользили по цветам, по вазам, по воде в них. Ничего. Ни малейшего следа. И тогда мысль ударила резко, как вспышка: спальня. Та, где на ночь останутся Йохан и Джиан. Если Нуар действительно оставил ему подсказку, то именно там. Он улыбнулся проходящим мимо гостям, коротко кивнул кому-то из знакомых и направился к лестнице. Поднимаясь на третий этаж, старался двигаться естественно, не торопясь, но внутри уже ощущал напряжение, словно перед шагом в неизвестность. Комната оказалась просторной и светлой. Внутри пахло свежими цветами и миндалём. У кровати, почти в центре комнаты, стояла огромная корзина с розами — кремовыми, алыми, бордовыми, розовыми, и все они были подобраны в идеальной гармонии. Слишком идеальной, чтобы быть просто украшением. Демиан подошёл ближе, опустился на колено и аккуратно раздвинул лепестки. Сначала осмотрел каждую розу, ища хоть что-то: слово, намёк, адрес. Но нет. После чего заглянул глубже. Под пальцами — влажная губка, а на ней что-то маленькое, твёрдое. Маленькая серебристая флешка блеснула в полумраке, холодная, как сталь. Он задержал дыхание, забрал её и, выпрямившись, уже собирался выйти, но дверь за спиной распахнулась шире. На пороге стоял Джиан. Увидев Демиана, он удивлённо моргнул, нахмурился и чуть сбавил шаг. — Дем? Что ты тут делаешь? — Чонгука искал, — без паузы ответил Демиан, сохраняя на лице спокойствие. — Чунхо и Сынхо не видели его. А ты? Джиан мотнул головой, всё ещё настороженно, и сделал пару шагов внутрь. — Вроде где-то внизу был не так давно. — Ладно, пойду искать дальше. Демиан спокойно прошёл мимо омеги, хотя сердце стучало так громко, что казалось, гул отдаётся в ушах. Он чувствовал, как в висках пульсирует кровь, и чтобы не сорваться на бег, заставил себя идти размеренно. Флешка лежала в кармане, спрятанная между складок ткани — крошечный кусок металла, от которого теперь зависело слишком многое. Спустившись вниз, он отошёл в сторону, туда, где было чуть темнее и тише, достал флешку, покрутил её между пальцев. Мысли мелькали быстро: «Что на ней? Видео, документы, что-то личное?..». И главное — что теперь делать? Просмотреть? Уничтожить? Сделать вид, что ничего не находил? Ответ пришёл раньше, чем он успел додумать. Телефон коротко завибрировал в кармане. Экран вспыхнул, и всего одно сообщение заставило кожу покрыться мурашками:

«Подмени флешки».

Как раз в это время должны были включать фоновый показ свадебных фото и видео. Всё было рассчитано до секунды. Нуар снова просчитал всё — даже его шаги, даже паузы. Не теряя времени, Демиан взял со стойки первый попавшийся бокал и вышел на террасу. Снаружи вечер уже полностью вступил в силу: небо темнело, горели фонари, воздух был пропитан запахом мяты и алкоголя. Кто-то плескался в бассейне, фотограф делал свою работу, кто-то танцевал под клипы, а официанты накрывали фуршетные столы по новой. Музыка была лёгкой, беззаботной, и от этого казалась издевательской. Он двигался спокойно, без спешки, словно просто решил пройтись. Подойдя к проектору, незаметно зашёл за белое полотно — будто бы направился к забору, посмотреть на вечерний океан. Там, в тени, стоял столик с ноутбуком. Рядом — две флешки. Рядом лежали две флешки, и он бы понятия не имел — какую именно нужно подменить, если бы одна не была идентична той, что ждала своего выхода в его кармане. Демиан действовал быстро. Раз-два — и нужная флешка уже лежала на столе вместо старой в том же положении. Пальцы двигались чётко, будто отработанный рефлекс, хотя сердце грохотало как барабан. Он даже позволил себе тихо выдохнуть, убедившись, что никто не смотрит. Всё выглядело буднично — просто гость, который решил пройтись вдоль террасы. Альфа отошёл к забору, сделал вид, что смотрит на огни города, пытаясь дышать ровнее. Но внутри всё кипело. Никакого покоя, никакой уверенности — только страх и предчувствие большой беды. Через три минуты Йохан позвал всех к столу — выпить за молодожёнов. Его голос звучал уверенно, громко, будто он пытался перекричать недавний ужас. Обернувшись, Демиан увидел, как Йохан сам подошёл к проектору, вставил эту флешку, ничего не заподозрив, щёлкнул мышкой и включил первое видео. На экране замерцали кадры — фото, смех из видео, всё, что и должно было быть. Явно на первый взгляд. Йохан, заметив Демиана, поманил его рукой, приглашая присоединиться. Демиан медленно подошёл, чувствуя, как по спине прокатывается холод. Он не знал, что именно сейчас покажут, и кого он в этот раз, сам того не желая, подверг опасности. Но уйти он не мог. Любая тень сомнения вызвала бы вопросы.

♫ Baptiste Thiry — Soon Become the Night ♫

Праздник продолжался. Но в воздухе уже витало что-то другое — тяжёлое, тревожное, предвещающее, что всё только начинается. Фотограф щёлкал в ритме вспышек, свет играл на бокалах и белых костюмах. Йохан и Джиан стояли во главе самого большого стола, бок о бок, обняв друг друга, улыбались. Музыка стихла, внимание гостей переключилось на экран. На белом полотне вспыхнули кадры — тёплые, солнечные, из их совместных поездок: океан, смех, поцелуи, фейерверки. Все немного расслабились, выпили, заговорили громче. Демиан стоял нервный, не понимающий, чего ожидать, но отвечал на вопросы Чонгука ровно, обнимая его за талию. И вдруг — как будто кто-то перерезал плёнку. Картинка дрогнула, звук пропал. Несколько секунд — только чёрный экран и шорох, как дыхание в микрофон. Все присутствующие нахмурились, подумав, что сбой. Но затем вспыхнул блеклый, тусклый свет. Сначала никто не понял, что это. Слишком чужой кадр, слишком неуместный. Камера качнулась, и стало ясно: это не свадебное видео. Просторная комната освещена лишь тусклой лампой под потолком, от которой по стенам бродят неровные жёлтые пятна. Потолок высокий, но свет слишком слаб, чтобы разглядеть его полностью. Белая краска на стенах местами пожелтела, а в углу висели какие-то металлические крепления, странно поблёскивающие в свете — то ли отломанные вешалки, то ли оборудование, предназначение которого не хотелось понимать. Кровать застелена кое-как, простыни сбились в комки, на подушке расползлось тёмное пятно от вина. На тумбочке — дешёвые сигареты, зажигалка и наполовину пустой бокал. Камера будто держится на коленях, слегка покачивается, как при дыхании человека. Картинка зернистая, с едва заметным «снегом» — мелкими светлыми точками, прыгающими по экрану. Цвета искажены: белое отдавало серым, красное — ржавым, кожа на видео выглядела то медной, то зеленоватой. Каждый световой отблеск расползался мутным ореолом, будто стекло объектива запотело. Звук шёл с лёгким шипением, временами перекрываемый тихим щелчком — словно кто-то случайно задевал микрофон или ленту в камере. Вся запись напоминала старую кассету, забытую в коробке на чердаке: слишком настоящую, чтобы не вызывать дрожь. А потом появилась фигура, сидящая на кровати на коленях. И тогда кто-то у стола выдохнул. Имя не прозвучало — но все поняли. Это был Лино. Ему на видео едва восемнадцать, судя по отсутствию маленькой татуировки на ключице. Волосы собраны в высокий неряшливый хвост, на теле шёлковый халат, но усыпанные засосами плечи обнажены, взгляд — уставший и пьяный. Он будто пытался казаться взрослым, но в его улыбке слышалась неуверенность и что-то ещё — покорность, в которой нет выбора. — Ты же не будешь никому это показывать? — пьяно произносит он. — Выпьем за отличный проект?.. Фраза прозвучала в колонках неловко, глухо, как будто сам воздух противился. Из динамиков раздался другой голос — низкий, с лёгким акцентом, самодовольный. Его узнали почти все. Имя не прозвучало, но хватило интонации и шепелявости. Майк Хендрикс. Известный продюсер. Тот, кто прямо за этим столом стоял и выпивал за молодожёнов. Присутствующие перевели на него взгляды, а тот… побледнел. Кажется, он не ожидал, что это видео вскроется. — Фильм получился замечательный. Ты поработал на славу, — прошептал Майк, после чего протянул ладонь и похабно пошлёпал Лино по щеке. — И не только лицом… Лино на экране пытался рассмеяться, но смех застрял из-за того, что большой палец руки буквально проник ему между губ, надавив на язык. Камера приблизилась, изображение задрожало, свет мерцал — и весь зал будто падал в эту зернистую реальность. Никто не двигался. Никто не дышал. На видео слышен слабый щелчок — будто кто-то тронул микрофон. Потом короткий, почти ласковый смешок за кадром. Камера чуть наклонилась, фокус сбился, и на мгновение в кадре мелькнуло само лицо Хендрикса. Этого достаточно, чтобы понять: всё происходящее — не постановка. Это — запись, которую не должны были видеть. Демиан застыл. Горло перехватило так, будто невидимая рука вдавила пальцы в кадык, не позволяя вдохнуть. Пальцы на бокале побелели, и хрупкое стекло едва не треснуло под давлением. Он ощущал, как внутри всё проваливается в ледяную бездну, где нет ни воздуха, ни мыслей, ни оправданий. Он сделал это сам — принёс флешку, позволил запустить видео, даже не подозревая, какое именно. Рядом стоял Чонгук. Его лицо побледнело до мраморного оттенка, а глаза, расширенные и безжизненные, не могли оторваться от экрана. Он смотрел, хотя всё в нём кричало «не смотри». На записи был его папа — молодой, непривычно неуверенный, почти беззащитный. В нём не было ни капли той силы, которой он всегда гордился. Всё, чем он когда-то восхищался, рушилось перед глазами, превращаясь в чужую, грязную историю. Разве не сам папа говорил, что поднялся только своим трудом? Что никому ничего не должен? Но слова на видео ясно давали понять — это ложь. И всё же неудивительная: о таком не рассказывают ни друзьям, ни тем более детям. Чонгук машинально перевёл взгляд на старших братьев. Чунхо и Сынхо, стоявшие неподалёку, отвели глаза почти одновременно, будто стыдились увидеть больше, чем уже увидели. Один сжал губы, другой нервно провёл рукой по шее, словно пытаясь снять невидимую петлю. Видеть папу в таком свете было мучительно. Йохан и Джиан тоже не могли пошевелиться. Первый побагровел, кулаки дрожали от злости — какая наглость показывать это на свадьбе! Джиан стоял рядом, бледный и растерянный, словно искал в толпе хоть кого-то, кто объяснит, что происходит и почему весь день пошёл к чертям. На террасе стояла густая, липкая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды где-то в стороне океана и щёлканьем затвора фотоаппарата. Фотограф, не осознавший масштаб катастрофы, — а может, и наоборот, — продолжал снимать. Каждое движение его пальцев по кнопке звучало неуместно громко. Он фиксировал всё подряд: оцепеневших гостей, напряжённые лица, экран с замершим кадром, сжатые руки — и никто не обращал на него внимания. Видео длилось не дольше двух минут, но ощущалось вечностью. В финале камера поймала лицо Лино — пьяное, чуть вульгарное, но почему-то напуганное. Картинка дрогнула, и запись оборвалась. На террасе не осталось ни звука. Даже ветер стих. Где-то вдали раздался приглушённый крик чайки, будто из другого мира. В этот момент Хендрикс, стоявший ближе всех к экрану, резко выдохнул, швырнул в бокал на стол и шагнул прочь. Он схватил со стула пиджак, даже не взглянув на окружающих, сбил плечом официанта и стремительно направился к выходу. Тёмное пятно от расплескавшегося вина растеклось по скатерти, напоминая кровь, которой здесь и без того было слишком много — пусть и не настоящей. И лишь после его ухода раздался звон. Стекло разбилось о плитку. Все одновременно обернулись к входу. У дверей, ведущих с террасы в дом, стоял Лино — тот самый, кто несколько минут назад до начала этого видео вышел в уборную. Он был бледен до синевы, губы дрожали, взгляд остекленел. Он смотрел на экран так, будто видел там собственный приговор. Взгляд был тяжёлый, немой, заставляющий всех замолчать и даже перестать дышать. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Никому ничего не сказал. Просто развернулся и вышел. Сначала медленно, потом быстрее, почти бегом, словно спасался. Дверь за ним хлопнула, и этот звук эхом прокатился по воде, оставив на поверхности мелкие круги. На экране всё ещё дрожала последняя сцена, будто сама плёнка не хотела смириться и остановиться. Демиан стоял, не чувствуя рук. Чонгук опустил голову, тщетно пытаясь вдохнуть — воздух вдруг стал вязким, тяжёлым, как вода. Мир вокруг не рухнул, но словно потерял цвет и форму, превратившись в глухое эхо случившегося.

***

♫ Aqualung, Lucy Schhwartz — Cold ♫

Папы нигде не было. Чунхо обошёл дом, хотя заочно знал, что внутри его точно нет, Сынхо же проверил территорию вдоль и поперёк. На звонки и сообщения он не отвечал — ни Чонгуку, ни близнецам. Телефон беззвучно уходил в гудки, будто нарочно избегая ответа. Даже Йохан отправил сообщение — короткое, холодное, без привычных наставлений, но его тон отличался от заботливых, сбивчивых строк Чонгука и близнецов. Он был в ярости. На террасе повисло странное оцепенение. Никто не понимал, что это было, что за чертовщина недавно произошла. Кто-то из гостей вскрикнул, разглядев что-то на экране телефона, и через мгновение вокруг будто прокатилась волна тревожного шёпота. Другие потянулись к своим устройствам, кто-то включил плазму на стене, переключая на новости. Чонгук, так и не сдвинувшийся с места, словно ноги приросли к газону, едва шевеля руками, открыл новости, услышав имя папы. Прямой эфир. Прямо сейчас. На экране появилась телеведущая — собранная, с безупречным макияжем, но с тем напряжением в голосе, которое не спрячешь под профессиональной улыбкой. За её спиной, на синем фоне с белыми бегущими строками, появилось имя: Чон Лино.

— Сегодня днём поступили шокирующие сведения, — произнесла она, отчётливо выговаривая каждое слово. — Благодарим анонимный источник за предоставленные доказательства, подтверждённые экспертами. Как стало известно, всемирно известный актёр и модель Чон Лино, звезда экрана и рекламных кампаний, заработал свою славу не тем путём, каким общественность привыкла считать. По данным источника, первые контракты артист заключил ещё в тринадцатилетнем возрасте с продюсером Майком Хендриксом, о чём и так было известно. Но из поступивших материалов следует, что Лино подвергался длительному насилию со стороны Хендрикса и, будучи несовершеннолетним, был вынужден оказывать интимные услуги в обмен на участие в проектах. Среди предоставленных доказательств — оригинал контракта с подписью Лино, а также фрагменты видео, снятые в разные годы и в разных местах. Видео были переданы в редакцию с пометкой «цензурированные», однако, по словам экспертов, даже их достаточно, чтобы подтвердить факт эксплуатации. Расследование продолжается. Представители Чон Лино пока воздерживаются от комментариев.

Голос телеведущей звучал сухо, отстранённо, но каждое слово отзывалось гулом в груди. Несколько гостей закрыли рты руками. Кто-то выронил бокал. Кто-то, наоборот, застыл, не моргая, — словно пытался убедить себя, что это не правда, что это не может касаться человека, которого они только что видели, которого они знают. На экране вновь мелькнуло фото Лино — официальное, глянцевое, с лёгкой улыбкой и сияющими глазами. Всё ещё теми самыми глазами, которых Чонгук так боялся сейчас вспомнить. Омега не сразу понял, что слышит. Слова телеведущей будто доходили до него сквозь воду, искажённые, замедленные, словно кто-то растягивал каждую фразу, чтобы она больнее впивалась под кожу. Тринадцать лет. Насилие. Мир вокруг дрогнул, как отражение на воде. Он хотел выдохнуть, но лёгкие не слушались. Хотел отвести взгляд, но не смог. Экран телефона перед ним горел слишком ярко, освещая его лицо бледным, неестественным светом. Губы дрожали, пальцы сжимали гаджет — до боли, до белых костяшек. В груди что-то разорвалось, и к горлу подкатило тупое, нестерпимое жжение. Сначала он просто моргнул, пытаясь проглотить этот ком. Потом глаза наполнились влагой. Слёзы появились неожиданно — горячие, тяжёлые, почти злые. Они катились по щекам, не разбирая пути, оставляя солёные следы на коже. Демиан заметил это раньше, чем сам Чонгук осознал, что плачет. Он, сдерживая порыв разбить самому себе лицо, шагнул ближе, молча, без лишних движений, и осторожно коснулся его руки. Телефон в его пальцах дрожал, экран по-прежнему светился лицом Лино, застывшим на фоне новостного логотипа. — Не смотри, — тихо попросил Демиан. Голос звучал сдержанно, но в нём звенело что-то почти надломленное. Чонгук не ответил. Пальцы всё ещё держали телефон, будто это было последнее, что связывало его с реальностью. Тогда Демиан аккуратно разжал его руку и забрал устройство, повернув экран вниз. Он хотел что-то сказать — объяснить, утешить, хоть как-то, — но слова казались лишними. Всё, что осталось, — мягкий жест, когда он ладонью прикрыл Чонгуку лицо, смахнув слёзы, и притянул ближе, не заботясь о взглядах гостей, стоявших неподалёку. Вода в бассейне тихо колыхалась, отражая свет экранов и звёзд. Телеведущая продолжала говорить о расследовании, о доказательствах, о контрактах и фрагментах видео, но для них обоих звуки превратились в глухой шум, в бесформенное эхо. Чонгук просто стоял, прижавшись лбом к плечу Демиана, и беззвучно плакал — за папу, которого больше не узнавал, и за ту часть себя, что рухнула вместе с его именем. Демиан всё ещё держал мужа за плечи, когда тот вдруг напрягся, будто почуял что-то. Он моргнул, вскинул взгляд — и замер. Через террасу, чуть поодаль от бассейна, шёл Йохан. Не спеша, будто ничего не произошло. Тот же уверенный шаг, то же хмурое выражение лица, лишь рука в кармане дрожала, выдавая раздражение. Его не интересовали ни новости, ни взгляды гостей, ничего, кроме собственной репутации. Чонгук поднял голову, и что-то в его лице переменилось. Слёзы высохли так же быстро, как появились. Он выпрямился, мягко, почти машинально убрал руку Демиана со своей спины и шагнул вперёд. Демиан понял, что сейчас произойдёт, слишком поздно. Омега быстро обогнул столы, пересёк террасу и упрямо встал прямо перед Йоханом, перекрыв ему путь почти у самого края бассейна. Вода за его спиной мерцала отражениями света, а ветер шевелил лацканы пиджака. Йохан раздражённо поднял брови, намереваясь просто обойти, но Чонгук выставил руку и резко оттолкнул его в грудь. — Что? — голос Йохана прозвучал холодно, без намёка на удивление. — Ты знал?.. — Чонгук говорил хрипло, но каждое слово резало воздух. — Майк… этот ублюдок… он насиловал его. Когда ему было девятнадцать, вы уже были вместе. Ты знал? Йохан усмехнулся — коротко, едко, с ядом, как будто вопрос был о чём-то смешном. — Веришь или нет, но не знал, — процедил он. — Думаешь, если бы знал, взял бы потасканное тело в мужья? Он сказал это тихо, но достаточно громко, чтобы каждый слог впился в уши. Шёпот был злым, унижающим, с привычной горечью превосходства. Он смотрел на него, не веря. Знал, каким Йохан может быть. Знал его холодное отношение к папе, их постоянные ссоры, тяжёлые взгляды через стол и нередкое пренебрежение, но не думал, что можно быть настолько жестоким. Чтобы даже в такой момент не попытаться понять, не защитить, не просто — промолчать. Его дыхание участилось. — Что, ударишь меня? — усмехнулся Йохан, наклоняя голову набок. Демиан, подошедший позади, понял, к чему идёт. Он уже сделал шаг вперёд, чтобы успеть — знал, что Чонгук не остановится, что его гнев редко бывает безопасным. Он уже дёрнулся подойти и перехватить его руку, но Чонгук внезапно повернулся к нему лицом. На мгновение показалось, что он пришёл в себя. Что выдохнет, успокоится, и всё ограничится словами. Но в следующую секунду Чонгук резко развернулся обратно. Движение было стремительным, отточенным, будто заранее выученным. Сжатый кулак врезался Йохану в челюсть с сухим, резким звуком. Тот не успел ни увернуться, ни выругаться — просто отшатнулся, оступился и, потеряв равновесие, рухнул спиной в бассейн. Вода всплеснула, осыпав всех вокруг холодными каплями. — Мразь, — выдохнул Чонгук, сжимая пальцы, в которых всё ещё звенела боль удара. На террасе никто не шелохнулся. Только капли воды, разлетевшиеся из бассейна, тихо скатывались по плитке, и ветер трепал занавески у стеклянных дверей. Чонгук развернулся и пошёл прочь — быстро, не глядя ни на кого. Его шаги звучали гулко, будто били по самому сердцу этого места, пропитанного ложью и гнилью, что появлялась от самого присутствия Йохана. Всё здесь казалось чужим — люди, голоса, запах вина, даже свет. Ему нужно было найти папу. Только его. Демиан бросил взгляд на бассейн, где Йохан, тяжело дыша, выбирался на край, мокрый, злой и униженный, и хотел было добавить пару ударов, но решил поспешить за Чонгуком. Ему он сейчас гораздо нужнее.

***

♫ Lawless, Dawn Golden — Descent ♫

Ночь тянулась бесконечно. С того самого момента, как Лино исчез, время будто потеряло очертания. Чонгук вместе со старшими братьями обошёл, казалось, весь город — от шумных улиц до пустынных окраин. Они проверили всё, что только приходило в голову. Сначала — их дома. Тишина, порядок, следов папы нигде. Потом агентство, где с вечера, с того самого момента, как в прямом эфире появились первые новости, до этого покрытые несколько часов тайной ото всех, стоял переполох. Здание гудело, как растревоженный улей: пиар-отдел, менеджеры, ассистенты — все метались по этажам, телефоны звонили без остановки, а журналисты осаждали вход, пытаясь выудить хоть слово. Никто ничего не знал. Даже те, кто обычно знал всё. Затем были пляжи — длинные, влажные от прилива, с отблесками неоновых огней в чёрной воде. Лино не было. Лишь гуляющие парочки, пустые бутылки, ветер и хриплое дыхание прибоя. Чонгук не помнил, сколько часов прошло. Он звонил во все возможные места — друзьям, коллегам, знакомым папы, в клинику, даже пиарщику Лино, но каждый раз слышал одно и то же: «Мы не знаем, где он». Оставалась только одна мысль — Джорджия. Дом, где Лино жил с детьми, где всё напоминало о спокойствии, о земле, о семье. Но уехать туда, оставив младших близнецов здесь, в Майами, он бы не смог. Ыну и Лия сейчас у Йохана — в его доме, под присмотром Фрау, наверняка уже спят. Телефоны не отвечали, и пусть так. Пусть спят. Пусть не узнают обо всём этом из новостей. Теперь, когда они ехали по тёмной дороге, ведущей к виноградникам семьи Ким, Чонгук понимал — это последнее место, где папа мог быть. Он любил это место, хоть и редко посещал. Любил гулять по рядам лоз, где воздух пах землёй и спелыми ягодами, где тишина была почти священной. Сейчас они возвращались туда в надежде, что найдут его там. Живого и невредимого. Ву вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Рядом с ним на переднем сиденье сидел Чимин — напряжённый, собранный, следивший за каждым поворотом. Позади — Чонгук и Демиан. Всю дорогу омега не произнёс ни слова. Он сидел, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел в темноту, где за окном мелькали лишь редкие огни. В отражении стекла его лицо казалось чужим — бледным, выжженным, без выражения. Он молчал, потому что слова казались бессмысленными. Демиан держал его за руку. Иногда тихо притягивал ближе, обнимая, не говоря ни слова. В этом движении было всё — вина, забота, страх. Он чувствовал, как Чонгук дрожит, и понимал, что сам виноват. Даже неосознанно. Именно он принёс флешку, именно он позволил запустить видео, именно его действие стало толчком к этому кошмару. Но есть и другая сторона: документы и видео были переданы в телекомпанию ещё днём. Нуар просчитал. Наверное, знал, что если Демиан каким-то образом просмотрит содержимое флешки, то откажется, и двинулся на десять шагов вперёд. И всё равно альфа не мог смотреть мужу в глаза. Не мог вынести той тишины, что лежала между ними. Снаружи фары выхватывали из темноты ворота, за которыми после открытия показались ряды виноградных лоз — ровные, тянущиеся вдаль, как бесконечные нити памяти, — да не работающая в ночное время винодельня. Воздух становился гуще, пах пылью и ночной прохладой. Ву свернул на узкую дорогу, ведущую к зданию, и машина медленно замедлила ход. Они приближались. Последняя надежда, последняя точка на карте. И, может быть, там, среди виноградников, наконец найдётся ответ. Машина остановилась у гаража. Фары прорезали тьму, выхватывая из темноты полосы лоз, застывшие в ночном воздухе, будто бесконечные коридоры из ветвей и листьев. Где-то вдали мерцал домик сторожа, лампа на крыльце покачивалась от лёгкого ветра. Они вышли из машины почти одновременно. Воздух был густой, прохладный, пах пылью, влажной землёй и сладковатым соком винограда. Цикады стрекотали неумолчно, и этот равномерный шум странно усиливал тишину вокруг. Чонгук стоял, вглядываясь в темноту между рядами лоз. Папа любил бывать здесь. Он мог часами сидеть на старой скамье у винодельни, глядя, как солнце уходит за холмы, или просто идти вдоль рядов, срывая ягоды и пробуя их одну за другой, пока губы не покрывались пурпурными пятнами. Если где-то он мог искать покой — то только здесь. Чонгук глубоко вдохнул и пошёл вперёд. За ним — Демиан. Ву и Чимин держались чуть поодаль, осматривая каждый угол, каждую тень, направляя фонари в стороны. — Папа!.. — позвал Чонгук. Голос отозвался эхом, разбившись о дальние холмы. Он повторил. Ещё раз. И ещё. Но никто не ответил. Тьма стояла непроницаемая, как вода. Только ветер шевелил листья, и от этого казалось, будто кто-то шепчет им в ответ. Они разделились: Ву и Чимин пошли вдоль южных рядов, освещая фонарями землю, Демиан двинулся к домику у винодельни, а Чонгук свернул к складам, где хранят бочки. Каждый шаг отдавался глухим эхом в груди. Пальцы дрожали, телефон в руке казался непомерно тяжёлым. Он остановился на мгновение, чтобы написать старшим братьям.

я:

Чунхо, Сынхо — нашли?

Ответ пришёл почти сразу. общий чат: Нет. Ни следа. Мы проверили всё. Чонгук сжал губы, чувствуя, как что-то холодное скользит вдоль позвоночника. Экран телефона мигнул, он сунул его в карман и снова обвёл взглядом темноту. — Папа!.. — крикнул он снова, громче, почти срывая голос. Эхо вернулось слабо, будто уже уставшее. Он сделал ещё несколько шагов — и вдруг застыл. На краю света, за винодельней, где каменная стена уходила в тень, что-то мелькнуло. Силуэт. Неясный, сгорбленный, будто человек пытался стать частью стены, спрятаться. На секунду Чонгуку показалось, что это просто игра света. Но нет — фигура шевельнулась, и луна скользнула по ней тусклым отблеском. Он замер, сердце глухо стукнуло в груди. Воздух при каждом шаге ближе здесь казался гуще, чем на дороге, — пахло пылью, виноградной кожицей, старым деревом и чем-то ещё… едва уловимым, металлическим. Силуэт у стены уже не шевелился. Только ветер колыхал подол рубашки, и на миг показалось, будто человек дышит слишком медленно, будто борется за каждый вдох. — Папа?.. — тихо выдохнул Чонгук. Голос едва не сорвался. Он сделал шаг, потом второй. Фонарь в руке дрожал. Когда луч скользнул по фигуре, всё вокруг будто застыло. Лино сидел, сползший вдоль стены, голова опущена, плечи дрожат. Под ним — тёмное пятно, расплывшееся, будто земля впитала не только влагу ночи. Рука безвольно лежала на колене, а по пальцам стекали тонкие, влажные дорожки крови. Мир вокруг сжался в точку. — Папа! — Чонгук сорвался на крик, бросившись вперёд. Голос отозвался эхом в горах, пугающе громким. Он упал на колени рядом, схватил его за плечи. Кожа была холодной. Демиан, Ву и Чимин подоспели почти сразу, но Чонгук уже действовал. Паника не оставила места страху — лишь отчаяние и инстинкт. Дрожа, как осиновый лист, он сорвал с себя рубашку, почти разорвал ткань пополам, перехватывая руки папы выше запястий и перевязывая открытые раны тканью. Его дыхание сбилось, руки дрожали, но он не останавливался. — Папа, слышишь?.. — голос срывался. — Папа, смотри на меня… пожалуйста… Лино открыл глаза на миг — тусклые, без фокуса, будто сквозь сон. Губы дрогнули, но звука не было. Чонгук прижал его ближе, сжимая изо всех сил, как будто можно было согреть, вернуть, удержать. На плечо упала капля — не понять, дождь ли, или слёзы. Демиан стоял рядом на коленях, уже вытащив из багажника аптечку, Ву звонил в скорую, а Чимин светил фонарём так, чтобы всё было видно. Всё происходило быстро, но для Чонгука время словно замедлилось. Каждый вдох отдавался болью, каждый звук становился гулом. Лино тихо выдохнул, и в этом выдохе будто скользнуло что-то вроде извинения. Чонгук не понял слов, но почувствовал смысл. Он прижимал ткань сильнее, пока та не напиталась до тяжести, и шептал — сбивчиво, бессвязно, всё, что приходило на ум: чтобы не умирал, чтобы дети ждут, чтобы не смел сдаваться. Демиан обнял его за плечи, пытаясь удержать, но Чонгук не отпускал. Ему казалось, что если отпустить хоть на секунду — исчезнет всё. Сирена быстро прорезала тишину виноградников, раскалывая ночь на части. Красный свет мигал между рядами лоз, отражаясь в лужах и стёклах, пока медики, спеша, несли носилки. Ветер гнал по земле сухие листья, и они шуршали под ногами, будто шёпот чего-то старого и неумолимого. И только тогда Чонгук позволил себе сорваться на рыдания — ещё хлеще тем те, что были до. Он всё ещё держал папу за руку, будто боялся, что стоит моргнуть — и тот растворится в этой влажной, пахнущей вином и кровью тишине.