узелки

Келус закрывал смену, уже готовясь протереть стойку и передать бразды правления Шивон. Так повелось с недавних пор: как только она разобралась с клановыми делами, они, не сговариваясь, решили подменять друг друга, чтобы бар по возможности работал круглосуточно. Келус, к своему удивлению, проникся к тяжёлым судьбам монстров разрушающихся Грёз, и теперь, в свободное время, приходил и приветливо здоровался с клиентами, готовя очередной авторский коктейль по строптивым заказам. Помимо монстров в бар стали захаживать и обычные люди. Это место всё ещё оставалось не таким популярным, как могло бы быть, смени Шивон политику, однако Келус не жаловался: его всё устраивало. С постояльцами Отеля он мог разговориться, порой часами не отлипая от определённого угла стойки и намешивая всё более и более причудливые комбинации – гости заведения, привыкшие к мысли о бессмертии в Грёзах, не отказывались от самых диких и, вероятно, не совсем съедобных сочетаний. Келус пользовался сполна своей привилегией бармена: что-что, а, когда надо, язык у него был подвешен. Набравшись причудливыми коктейлями, люди – да и монстры тоже – порой сбалтывали лишнего, что Келусу, возомнившего себя информатором их небольшой звёздной семьи, вляпавшейся в очередную историю, играло на руку. Особый вид сплетен, которые пришлись ему по душе, касались Галлахера и Авантюрина. Если о первом он слышал исключительно положительные пьяные отклики, живо хватаясь за любую возможность выяснить, действительно ли миссия, подошедшая к концу, стала последней для старого пса, то о втором мнение складывалось весьма противоречивое. Келус не мог винить тех, кто сплёвывал при упоминании имени Авантюрина, – человек он был тяжёлый, несмотря на дружелюбный настрой и лёгкую улыбку, так ещё и работал непосредственно в КММ – многие на Пенаконии терпеть не могли этот гадюшник, подминающий под себя всё, что, по их мнению, плохо лежало. Конечно, и о судьбах уничтоженных или подчинённых людей они не заботились – Келус за бесконечное количество смен наслушался множество историй, которые не заканчивались ничем хорошим и несли только глубокую тоску, смешанную с серой апатией. Однако он знал и другого Авантюрина, вполне искреннего в своём стремлении докопаться до правды, прячущего глаза за линзами тёмных очков и сжимающего за спиной дрожащую руку. Авантюрин мастерски поддерживал даже самые нелепые диалоги, не скупился на подарки, одаривая не столько Келуса, сколько Звёздный Экспресс в целом, любил котов и тайком подкармливал кошек. Как и зачем он это делал на Пенаконии – как в Грёзах вообще гуляли кошки и коты – оставалось загадкой, – Келус не то чтобы не знал, но предпочитал не спрашивать, чтобы не смущать и без того чувствующего себя виноватым Авантюрина. После масштабного и поистине разрушительного представления, которое устроил Авантюрин в театре, ему понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя. Извиняться он не извинялся – да и Келус не думал, что в сложившихся обстоятельствах извинения были нужны: в конце концов, тот сделал всё возможное, чтобы побороться за свою жизнь, при этом выполнив поручение организации, вскормившей и выведшей его в люди. Отель выставил чек с кругленькой суммой за причинённый ущерб, но Келус подозревал, что для Авантюрина это была не первая и даже не вторая проблема в данный момент – больше всего он надеялся, что тому удастся избежать выговора – или чего похуже – сверху. Про руководство КММ Келус был наслышан – и не только из пьяных разговоров или переругиваний разношёрстной клиентуры. Доктор Рацио, как один из непосредственных представителей организации, на пару с Дань Хэнем минимум трижды устраивали ему ликбез , включающий в себя несколько общих положений и довольно подробных частностей, касающихся верхушки столь масштабной корпорации – по правде говоря, они просто пытались его предостеречь от непреднамеренного пользования битой, которой в последнее время приходилось пользоваться всё чаще. Тогда Келус, утомлённый тренировочными боями с гостившем на борту судна Аргенти, проклинал их чрезмерную монотонную болтливость, сейчас же готов был броситься в ноги и расцеловать за предоставленную информацию. Он думал, что мог бы помочь Авантюрину избежать серьёзных проблем, – Эоны, он носил Стелларон под сердцем – или в груди? может, ближе к почкам или даже к лобковой кости? Келус не знал, находился ли Стелларон на том же месте, куда его погрузила Кафка, или вовсе растёкся по венам, пронизывая всё тело, но суть ведь заключалась в том, что его слово имело нехилый вес и при случае могло сыграть решающую роль. Химеко говорила, что пользоваться своим прогремевшим по Вселенной именем как минимум некрасиво, но, положа руку на сердце, Келус готов был тыкать в лицо какого-нибудь Алмаза своим удостоверением личности при случае, если тот начнёт угрожать Авантюрину. Бита также всегда была в постоянном доступе. Однако Авантюрин лишь улыбался на его горячие заверения и просил бросить все силы на поддержку новоиспечённой подружки. Келус сначала хмурился, глупо сводя брови к переносице и закусывая губу, для полного образа подпирая подбородок большим пальцем, – про новую подружку он слышал исключительно из уст Авантюрина, – а потом до него, кажется, дошло, что речь шла про Светлячка. Спорить не стал – они неплохо поладили, между ними даже промелькнула искра, нежная и печальная, как утренняя заря, – но тут всплывала уже другая проблема, более личная и глубокая. Светлячок, помимо её принадлежности к Охотникам, не интересовала его в романтическом смысле. Келуса вообще мало кто привлекал, если это не был мусорный бак или Король Мусорной Свалки. Честно сказать, он никогда и не задумывался о том, чтобы найти себе любовный интерес – такого рода отношения занимали в последнюю очередь уже несколько лет. Да и сложно думать о ком-то в том самом смысле, когда без передышки носишься от планеты к планете, которая – как всегда – нуждалась в спасении. Это к Дань Хэну липли все, кому не лень, – проще было по пальцам пересчитать гостей Экспресса, которые не заигрывали с молчаливым архивистом, и то, смутно билось в подсознании, они просто не пересекались с ним в силу занятости последнего. Келус же влачил своё скромное существование, перебиваясь редкими, наигранными комплиментами, имевшими лишь одну цель – набить ему цену, раздуть эго и хитростью затащить в очередную авантюру – музей Белобога до сих пор снился ему в ночных кошмарах. Обобщая, Келусу не нравилась Светлячок как потенциальная парнёрша – и не понравилась бы никогда, потому что, опять же по секрету, мужчин он находил куда более привлекательными. Если на то пошло, у Келуса был типаж, о котором он не подозревал до тех пор, пока в лобби отеля его не оттеснили острым плечом, чтобы поговорить с Химеко. Он взъелся, взъерошенный, будто обозлённый енот, и, вскинув голову, тут же понял, что попал, пересекаясь взглядом с неоновыми радужками. Авантюрин в его сознании изначально был словно высечен из самого дорогого мрамора, напоминая скульптуры в пресловутом белобожьем музее. Драгоценность, которую хотелось оберегать как зеницу ока – другие сравнения Келусу на ум не приходили, зато мысленно осыпать комплиментами его золотые, похожие на пшеницу, волосы и увешанные перстнями и кольцами руки он мог беспрерывно по часу. Его рекорд составлял чуть больше трёх, на протяжении которых он думал лишь о том, каким внеземным казался Авантюрин в голубовато-призрачном свете отельных ламп. Конечно, он понял, что красивая внешность – не единственная очаровательная черта, которой Авантюрин нещадно пользовался, обольщая и привлекая внимание. Характер у него был чудной – Келус сначала бесился с полунамёков и полутонов, не понимая всей сложности политических игр и межличностных интриг, но после проникся настолько, что стал наслаждаться каждой загадкой, жадно хватая напрямую высказанные мысли. Авантюрин напоминал подстреленную лисицу, щерящуюся на любое движение в свою сторону и отчаянно борющуюся за достойную жизнь. Но, не подпуская никого близко, чтобы позволить позаботиться о воспалённых ранах, он бессознательно тянулся к теплу и ласке, напрашиваясь на комплименты. Не в привычном смысле, безусловно, – Келус, не скрываясь, пробовал зайти напрямую, в лоб, – скорее, «хорошая работа, Авантюрин» льстило куда больше, чем сравнение с античной статуей. Любая похвала, касающаяся личностных характеристик, хитроумных планов и манипуляций за игровым столом или в словесной перепалке, заставляла его улыбнуться – не ухмыльнуться, не отшутиться или скривить рот в подобии смешливой полуулыбки, а испытать ни с чем не сравнимое удовольствие. Келус быстро смекнул и при совместных вылазках по миру Грёз пользовался этим напропалую, заставляя Авантюрина прятать руку за спину – то, что он нервничает в такие моменты, он тоже прознал едва ли не в первую подобную встречу. Распутывать Авантюрина было интересно и будоражаще. Келус, до этого не знавший чувства влюблённости – или сильной симпатии – с неизвестным ранее рвением выуживал из их диалогов мелкие детали и препарировал их наедине с собой, раскладывая по мысленным полочкам. Он очаровывался Авантюрином так неотвратимо последовательно, словно проходя игру, уровень за уровнем повышая сложность, где каждый последующий шаг мог повлечь за собой крушение выстроенного из стекла мостика доверия. Его шутки и остроумие, граничащее с самоуничижением и необъятной, но вполне объяснимой жаждой смерти, хитрый прищур и искусное владение словом, пристрастие к азартным играм и казино в частности, непереносимость прямого физического контакта с постоянной тактильной ломкой, – всё складывалось в одно большое полотно, сложенное из маленьких кусочков пазла, которые приходилось подбирать с особой тщательностью. Авантюрин был соткан из противоречий и противоположностей, и это лишь сильнее притягивало, заставляя переполняться непонятной нежностью и крепким желанием уберечь от ещё больших болей и разочарований. Келус редко доверял первому впечатлению, но Авантюрин понравился ему сразу, бесповоротно, безоговорочно и сильно, и по мере их знакомства сложившееся впечатление лишь усиливалось, растворяясь горячей каплей в сердце. Несмотря на собственную предвзятость, Келус и правда понимал каждое не особо приятное высказывание в сторону Авантюрина. Пытаться их пресечь смысла не было – на первых порах пробовал и нарвался лишь на кулаки и выговор от Шивон, пригрозившей увольнением. Люди болтали обо всём, что задевало их за больное, – а Авантюрин явно подпадал под эту категорию своими исключительными внешними данными, способностями менталиста и толстым кошельком. Чего Келус не переносил, так это пересудов о его прошлом – то, что Авантюрина не уважали лишь из-за того, что считали рабом, выводило из себя перманентно. Келус, не до конца познавший законы мира, в котором проснулся, был удивлён настолько, что разбил бутылку дорогущего ликёра. Тогда двое забулдыг, усевшихся за стойкой, вывали на Авантюрина ушат дерьма, состоявших преимущественно из пьяных полувоплей и завистливых стенаний. Келус, устав слушать по кругу оскорбления, наклонился и грубо спросил: – А вам-то он что сделал? Мужчины переглянулись, и один из них пожал плечами: – Нам – ничего, но чтобы какой-то раб помыкал нами? Отвратительно. Келус поджал губы, не совсем понимая, о каком рабстве идёт речь, когда второй подхватил, мутно посмеиваясь: – Мордашкой-то он ничего – сигонийская красота, конечно, не сравнится с галловианской, да и Аха с ним, всё равно выглядит так, будто ждёт, чтобы ему засадили пожёстче. Его рабский рот открывается совсем не по назначению – только и годится, чтобы хорошенько… Келусу продолжение было не нужно: он, не желая дослушивать, вмазал с такой силой, что вместе с мужиком перевернулся и прикрученный к полу стул. Люди могли болтать всё, что угодно, пока это не переходило границы дозволенного, – так он рассудил, когда за шкирку вытаскивал два бессознательных тела под тихие перешёптывания остальных гостей. Как положено, он извинился перед ними, проставившись к всеобщему ликованию шотами, и инцидент был замят. В том, что тех двоих выкинули за пределы планеты, Келус убедился лично, не пытаясь делать вид, будто он ни при чём в их скоропостижно кончившемся отпуске. Авантюрина напрямую он спрашивать не решился – может, на тот момент они ещё сблизились не так сильно, а, может, в Келусе уже тогда проснулось неведомое чувство такта. На помощь пришёл господин Вельт, рассказавший о Сигонии и плачевном положении Авантюрина. Это лишь больше утвердило Келуса в правоте совершённого поступка, и на следующий вечер, посовещавшись с Шивон, они официально узаконили правило, запрещающее всяческое пренебрежение и притеснение на почве расовой ненависти. Келус не до конца понимал масштаб проблемы, отдавая себе в этом отчёт, но он был достаточно умён, чтобы не делать выводы на основе человеческого происхождения. Любому несогласному он желал поскорее выздороветь и справедливо замечал, что сама концепция бара отрицала подобного рода суждения. Шивон хвалила его за внесённые преобразования и ерошила волосы в конце смен с усталой, но довольной улыбкой. Он не мог заменить всеми любимого Галлахера в полной мере, но вдвоём они, вроде, неплохо справлялись. Посетителей стало заметно больше, алкогольная карта расширилась, выручка не потекла рекой, но возросла точно, что позволило в определённый момент нанять официантку, разносившую напитки тем, кто предпочёл столик барной стойке. Работала она день через день, иногда и вовсе пропуская рабочие часы, но Шивон с Келусом не особо на неё рассчитывали: они вполне могли совмещать обязанности и бармена, и официанта, да и оплата производилась по отработанным часам, так что, в сущности, никаких существенных потерь не было. Единственное, что Келуса расстраивало, так это то, что Авантюрин ни разу не навестил его на подработке. Его друзья – от жизнерадостной и готовой к любым приключениям Март до Дань Хэна, лишний раз не высовывавшего нос из архива, – время от времени заходили, чтобы справиться о его успехах и делах бара. Келус любил эти вечера – иногда он даже сбегал пораньше, чтобы посидеть в комфортной компании за стаканчиком-другим, перешучиваясь и разговаривая о пустяках. Как-то раз к ним заглянул даже доктор Рацио – и эти полчаса, проведённые за напитком, превратились в экспресс-лекцию: по факту, доктор просто рассказал парочку случаев из преподавательской практики, смачно приправляя их собственными замечаниями и некоторыми научными справками, но под впечатлением были все. Отпугнуло это или привлекло новых клиентов, не имело значения: Келус получил определённое – вероятно, в некотором роде мазохисткое – наслаждение, а остальное было не важным. Так что да: Келуса, зазывавшего Авантюрина столь же настойчиво, как тот предлагал заплатить за него, очень расстраивало то, как ненавязчиво, но очевидно Авантюрин отказывался от приглашения. Наверняка у него были свои причины, но о них он упорно молчал, а Келус пока не успел развязать этот тугой узелок и подбадривал себя лишь тем, что рано или поздно он ослабнет настолько, что останется только потянуть за нужный конец, чтобы плетение распустилось. Он вздохнул, раздражённый неприятными, приевшимися за последнее время мыслями, и размашисто провёл влажной тряпкой по стойке, стирая пятна от коктейлей и съедобных украшений. Шивон вот-вот должна была подойти – она всегда предупреждала его сообщениями на смартфон за пять минут до прихода, так что Келус с удовольствием сдёрнул с себя чёрный фартук и уже собирался пойти в небольшую подсобку, где обычно переодевался из рабочей униформы в привычную толстовку, когда официантка (имени которой, к своему стыду, он никак не мог запомнить) поставила поднос с пустыми стаканами прямо перед ним. Келус поморщился – он ведь только привёл стойку в эоновский вид, но она не дала ему шанса на возмущение. – Там ваш друг, – неопределённо махнула она рукой вглубь помещения, очевидно туда, куда из-за барной стойки перекрывался обзор. – И ему, кажется, нехорошо. – Который из? – сразу насторожился Келус – никто не оповещал его о приходе, а если это был сюрприз, то вряд ли пришедший стал бы злоупотреблять алкоголем. В сущности, вопрос не имел смысла: как он не знал имени девушки, стоявшей перед ним, так и она не могла знать всех многочисленных друзей. – Думаю, это господин из КММ. Сходите и проверьте его – по крайней мере, мне показалось, что он вас звал. Келус не стал тратить время на переодевание – да и какое к небытию переодевание, когда тут, вероятнее всего, происходило исторически важное событие. Он, не церемонясь, перепрыгнул через стойку под довольную ухмылку официантки, и в несколько долгих секунд пересёк переднюю часть бара, заглядывая в укромный уголок за стойкой. Там стоял приятный полумрак – лампы, вшитые в диванные спинки, регулировались непосредственно клиентом, – и сердце Келуса уверенно потянуло к самому тёмному столику. Авантюрин, задумчиво разглядывающий остатки коктейля на дне прозрачного стакана, поднял на него взгляд, спрятанный за стёклами очков, и улыбнулся. – Друг, – пробормотал он, и Келус, до этого размышлявший, зачем в полумраке сидеть в очках, усмехнулся тому, как забавно тот растягивал слова – все размышления тут же нашли логическое объяснение. – Какими судьбами? – Это мой бар, Авантюрин, – ответил он, присаживаясь на другую сторону дивана, чтобы не нарушать личное пространство. – И я рад, что ты наконец-то зашёл. – Твой? – Авантюрин недоверчиво прищурился, насколько Келус мог понять по опустившимся к переносице бровям. – Не знал, что у тебя есть бар, да ещё и в таком месте. Я бы мог купить тебе помещение получше. Последняя фраза прозвучала настолько капризно-недовольно, что Келус не сумел подавить смешка. Он никогда не видел Авантюрина подшофе – тот сознательно избегал сильного опьянения, ограничиваясь бокалом вина или пузырящегося шампанского. Очевидно, делал он так из-за боязни потерять контроль над ситуацией и собственными мыслями – сболтнуть лишнего при его положении могло оказаться чреватым. Выразить что-то помимо вежливой холодности в важном разговоре тоже было опасным – даже с Келусом время от времени он забывался и отвечал подчёркнуто отстранённо. Наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее, раз он позволил себе расслабиться – Келус сделал себе пометку осторожно вытащить причину в ходе предстоящей беседы. Пока что он, особо не скрываясь, веселился, объясняя то, о чём Авантюрину уже было известно. – Ну, не совсем мой: я здесь работаю временным барменом. Как-то – кажется, раз сто, – я упоминал об этом, а ты всё отказывался и отказывался приходить. – Он вздохнул, выражая деланное сожаление. – И покупать ничего не надо – если захочется, я организую что-то подобное на свои средства. Авантюрин вскинулся и возмущённо посмотрел на него – румянец на бледных щеках выглядел чересчур очаровательно, так что Келусу пришлось потупить взгляд, чтобы не выдать себя – иногда влюблённость делала его слишком слабым и до одури очевидным. – Я не могу тебе отказать, не лги, – Авантюрин помотал головой. На нём не было привычной шляпы, и пшенично-золотые пряди растрепались из уже и так довольно помятой укладки. Келус подавил порыв их пригладить, строго напоминая себе, чем подобная инициатива кончалась в ста процентах случаев. – Это ты мне постоянно отказываешь. – И в чём же? – Ты сделал это прямо сейчас, открестившись от моего спонсорства, словно от чумы! – обличительным тоном произнёс Авантюрин. – И всегда так: мне для тебя ничего не жалко, ни единого кредита, а ты… Келус улыбнулся и закусил губу, чтобы привести мысли в порядок: Авантюрин звучал по-настоящему обижено, но эта обида казалась такой по-детски наивной, что Келус не отнёсся к ней с должным уважением. Он осмотрел Авантюрина с ног до головы, подмечая мелкие изменения. Строго говоря, от себя привычного Авантюрин отличался лишь поддёрнутыми румянцем щеками, плавающим взглядом и расслабленной позой. Он всегда сидел вольготно, когда ощущал превосходство или простую уверенность в себе, но сейчас, скорее всего, был исключительный случай. Келус подумал, что хотел бы зачесать чёлку Авантюрина назад, открывая спрятанные за волосами и очками глаза чуть больше, чем ему было видно сейчас: в глаза Авантюрину он мог бы смотреть долго и по-дурацки влюблённо, о чём ему не раз говорила Март. Авантюрин, обиженный и, вероятно, до глубины оскорблённый, к тому же дул губы – они слегка кривились и блестели от выпитого недавно коктейля, и, Келус соврал бы, если бы сказал, что после пресловутой мысли о чёлке он не сместил фокус внимания на них. Вкупе с красными, горящими щеками в интимном полумраке, отливающим океанической холодной синевой, они выглядели настолько маняще, что у него закружилась голова – настолько сильно его захотелось прижаться губами к губам. Не поцеловать, как могло бы мечтаться ночью, один на один с собственными фантазиями, а именно коснуться едва-едва, такого недовольного, распалённого, искреннего – напрямую в губы, в скулы, в кончик носа и лоб, а ещё, конечно, в уголки глаз, где при улыбке собирались морщинки, и в прикрытые веки с подрагивающими ресницами. Чтобы это ощущалось легко-легко, без железных договорённостей и условностей – молчаливое «я с тобой», искрящееся, яркое, очевидное. Ох. Келус действительно был слишком влюблён. Ему пришлось укусить себя за внутреннюю сторону щеки, ведь Авантюрин терпеливо ждал его ответа. – Мне не нужны твои деньги, мне ты нужен, – полушутливо возразил он, тут же давясь собственными словами. Между ними повисла какая-то странная, объёмная тишина – и то, что Авантюрин смотрел на него, не моргая, никак не разряжало обстановку. – Разговоры с тобой делают меня куда более счастливым, чем лишняя сотня кредитов на счету, – скомкано добавил Келус, стараясь снять повисшую сумеречную густоту полунамёка. – Не сотня, – тут же среагировал Авантюрин. – Сотня слишком мало для тебя. Минимум – пара сотен тысяч, но достоин ты куда больше. Келус почувствовал, как алеют кончики ушей, – Авантюрин часто говорил смущающие вещи, не стесняясь расточать комплименты направо и налево при любой возможности. Сейчас, в сумерках бара, когда они сидели, словно отгороженные от остального мира интимным голубым свечением ламп, это ощущалось совершенно по-иному. Авантюрин никогда не был открытой книгой – в этот момент Келус, казалось, мог прочитать его всего до последней страницы. Это… будоражило. Смущало. Возможно, распаляло. Давало странную, фантомную, как окружающий их свет, надежду. Келус нелепо хохотнул и сжал ткань чёрной униформы, стараясь успокоиться и вернуть беседу в нужное русло. – Хорошо, хорошо, я понял, что вы богатый, мистер Авантюрин. Учту, если мне понадобится финансовая поддержка. Но, боюсь, вы сами забрали у себя возможность, когда решили оставить чек на кругленькую сумму в этом баре. Спрашивать напрямую о причинах визита он не стал – всё равно не получил бы правдивого ответа. Авантюрин всё ещё смотрел на него сквозь стёкла очков, но даже так казалось, что его глаза переливаются неоновым радужным сиянием. Он подвинулся ближе, так, чтобы бедро, обтянутое тканью белых штанов, практически касалось бедра Келуса. Однако между ними сохранилось достаточно расстояния, чтобы прямого контакта не произошло – Келус не знал, разочарован он или рад непересечённой границе. – У вас вкусные коктейли. Я оценил. После тяжёлого дня самое то, – живо отозвался Авантюрин, тут же допивая остатки напитка и ставя бокал на полированную поверхность столика. – Сделаешь ещё? Это же ты делал? Я видел тебя у стойки, когда заходил. – Не сделаю, – отказался Келус. – Их нужно смаковать, чтобы вкус полностью раскрылся, а после третьего теряется вся прелесть ликёра. После тяжёлого дня этого должно быть достаточно, чтобы расслабиться. – Ты не понял, – замотал головой Авантюрин. От резкого движения он всё же сдвинулся, и Келус был вынужден прикрыть глаза, чтобы не издать лишних звуков восторга от того, насколько горячим было бедро… друга. Ему сразу же захотелось отодвинуться – Авантюрин всегда заботился о своих личных границах, избегая лишних, ненужных прикосновений настолько, насколько представлялось возможным. Однако Авантюрин протестующе замычал и втиснулся в него сильнее, соприкасаясь уже намеренно всей внешней стороной ноги – косточка на лодыжке, не прикрытая спрятанными в кожаном ботинке носком, надавила на его, такую же обнажённую из-за униформы. – Это был очень тяжёлый день. – Повозившись в попытках устроиться поудобнее, он как бы невзначай добавил – звук больше напоминал кошачье довольное мурлыканье, чем человеческий голос: – Ты тёплый. – Ты тоже, – на автомате пробормотал Келус. Мыслей в голове толком не осталось – возможно, это был тот день, ради которого он страдал последние два года, и, пожалуй, кроме о, Эоны, спасибо, ничего не формировалось в связное полноценное предложение. Авантюрин зацепил висящий на коктейле пушок и потянул к себе, улыбаясь. Келус наблюдал за ним, считая до десяти, – способ, всегда помогавший быстро прийти в себя и оценить обстановку. Он сбился на девяти, когда Авантюрин хихикнул – о, Эоны, спасибо, – и зацепился своей лодыжкой за чужую, ступнёй слегка поддевая подошву лёгкой рабочей обуви. – Так теплее, – ответил на вопросительный – и наверняка осоловевший – взгляд Авантюрин и покатал между пальцев – своих длинных, изящных, увешанных дорогущими перстнями пальцев – пушок. – Тебе неприятно? – Приятно, – мгновенно ответил Келус, видя, как тревожная складка собирается на открытом, красноватом от выпитого лице. – Не убирай. Мне нравится. – Это хорошо, – довольно согласился Авантюрин. – Почему? – Потому что мне тоже нравится. Келус в этот момент понял: либо сейчас, либо он себя не спасёт – перед Авантюрином он дурел нещадно даже тогда, когда тот в своей саркастичной манере называл его другом и объяснял принцип игры в крестики-нолики. Сейчас шансов на спасение не оставалось – или он не видел иного выхода, кроме как поддаться коварному мороку и натворить дел. Келус думал – или привык думать, убедив сам себя, – что друг из него действительно выходит неплохой, а даже очень хороший и надёжный, так что подводить Авантюрина, находящегося в столь уязвимой позиции, он не мог. Не имел права – так он решил ещё тогда, когда ворвался в номер Авантюрина и вытащил его, полуживого, замёршего и дезориентированного, из ракушки снов. Он бы не простил Келусу, если оказанное доверие было бы столь бесстыдно и жестоко попрано. Келус не простил бы себе сам. Поэтому, выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, он спросил самое тупое, что успел сгенерировать находящийся в экстренном режиме мозг: – А почему не понравился сегодняшний день? Если бы не стёкла очков, которые скрывали большую часть эмоций, Келус бы решил, что Авантюрин посмотрел на него, как на идиота. Он на него никогда так не смотрел – смесь непонимания, разочарования и вопросительного «серьёзно?» затопила цветную радужку до дна, делая её тёмной и непроницаемой. Но очки были хорошим прикрытием не только для Авантюрина – Келус пользовался любой лазейкой, помогавшей ему выйти из передряг сухим и невредимым. Авантюрин это знал, поэтому никогда не смотрел на него свысока, отдавая дань уважения смекалке Келуса, который в данный момент ощущал себя самым большим глупцом во всей Вселенной, добровольно отказавшись от предоставленной судьбой возможности. Однако Авантюрин лишь тяжело вздохнул и кинул в него пушком – в этом жесте крылось столько очевидного, что Келус едва не прикрыл горящее от смущения и стыда лицо ладонью. – У меня тактильный голод, – ответил Авантюрин без всяких прикрас и отговорок. – Обычно я обнимаюсь со своими котами – или желе? можно ли считать их котами? – пару раз в месяц: они сами ко мне липнут, а я не противлюсь, потому что они такие ласковые и нежные, и когда мурлычут, забавно вибрируют. И нагреваются от моего тела, так что под конец становится очень жарко, особенно когда они наваливаются всем скопом – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Зато на душе так легко становится, что я готов потерпеть. – Авантюрин прервался, набирая побольше воздуха, чтобы, по всей видимости, продолжить, но выдавил лишь тихое и невполне разборчивое: – Хотя нет, я не терплю – я с таким же энтузиазмом этого жду, потому что в последнее время мне бывает слишком одиноко. Келус вздрогнул: уязвимый, Авантюрин воспринимался совсем по-другому. Он и так в глазах Келуса давно сбросил слои крепкой брони, обнажаясь постепенно, неуверенно, как будто шагал в пропасть без малейшего понимания, есть ли у неё дно и не испещрены ли изгибы ущелья острыми выступами. Келусу стало неловко – вероятно, Авантюрин вовсе не хотел, чтоб он видел его в таком состоянии. Может, вполне искренне Авантюрин не догадывался, что Келус работает в этом баре, или, может, даже располагая информацией, он, находясь поблизости после паршивой встречи с условным клиентом, понадеялся на то, что смена уже перешла к Шивон. Пытаться разговорить его было не самой умной идеей – стоило признать это сразу же, чтобы на утро продумать план извинений и надеяться на то, что расправленная гладкая ниточка доверия не пополнится старым-новым узелком. Келус сжался и от накатившего сожаления – он не замечал, как Авантюрин, оказывается, всё это время нуждался в чужой ласке. Догадывался, потому что, глядя на хрупкую фигурку с вечной улыбкой на губах, сложно было не догадаться, но никогда не придавал этому серьёзного значения. Он тоже скучал – по друзьям и знакомым, оставшимся на других планетах и станциях, по случайно встреченным людям, которым помогал, по Кафке, с материнской внимательностью и нежностью относившейся к нему. Однако он сомневался, что одиночество Авантюрина имело столь поверхностный характер – оно открытой раной – или, скорее, бездонной расщелиной, врезавшейся в массив души, – зияло бурлящей пустотой где-то в его груди. Авантюрин хорошо замаскировался, выставив главную слабость на всеобщее обозрение, – пожалуй, переиграть его могла лишь Искорка; Келус, добравшийся до этого прозрачного, но прочного слоя, оставил его на потом, пока вовсе не упустил из виду, привыкнув к тому, что Авантюрин не пускает его дальше. Он, не давая себе времени на сомнения, нащупал тёплую ладонь, увенчанную кольцами, и слабо сжал. Большим пальцем скользнул по костяшкам, осторожно оглаживая, – боялся спугнуть, наделать лишнего. Авантюрин вздрогнул, но руку не отнял, только отвернулся и уставился куда-то в противоположную стену с висевшей на ней картиной. Скулы его алели, что не укрылось даже в полумраке их маленького укромного уголка, и Келусу безумно хотелось их расцеловать. Настолько сильно, что он, пользуясь слепой зоной Авантюрина, до боли прикусил ребро ладони – счёт в данном случае уже был бесполезен. – Не надо меня жалеть, хорошо? – попросил Авантюрин севшим голосом, не замечая его странных действий. – А лучше вообще забудь, что я тебе тут наплёл – говорю же, плохие дни случаются даже у таких везунчиков фортуны, как я. Так и знал, что выпить было не лучшим вариантом, – он горько усмехнулся. – Не забуду, – упрямо возразил Келус, сильнее сжимая дрожащие мелкой дрожью пальцы. – Я еще не узнал, сколько дома у тебя котов. Авантюрин фыркнул и слегка заплетающимся языком с наглым удовольствием ответил: – Пять, и один из них до ужаса похож на тебя. Серый, с полосатым хвостом – всегда лезет мне за ворот спальной рубахи, чтобы пригреться и поласкаться. Глазищи у него такие… огромные и чересчур понимающие, иногда даже гадаю, не ты ли ко мне в постель забрался. Келус закашлялся, потому что подавить глупое «я бы с удовольствием» оказалось неожиданно сложным – искренностью он привык отвечать на искренность, что в сложившейся ситуации не играло ему на руку. Он присвистнул, не прерывая своих манипуляций с чужой ладонью, и на этот раз скользнул между пальцев, ногтем карябая нежную кожу: – И откуда у тебя столько денег на корм? Авантюрин возмущённо обернулся и, растягивая слова, словно забывая о неприятной теме, саркастично сказал: – Келус, они желе. Им не надо есть. – Но на станции я их кормил! Пришлось даже создавать отдельный рецепт, чтобы угодить этим хвостатым. Авантюрин задумчиво склонил голову к плечу и на некоторое время замолчал, вероятно, переваривая полученную информацию, а затем вдруг забавно икнул, прикрывая глаза. Келус, посмеиваясь, подул на съехавшую прядь и с дурным умилением заглядывался на то, как морщится аккуратный нос и кривятся блестящие от влаги губы. Наверняка котожеле принимали его за своего, пронеслась мимолётом не менее дурная мысль. Если бы он ухаживал за таким на станции, никому бы его не отдал и никакой Жуань Мэй не писал бы с просьбой проведать брошенных питомцев. Ни за что. – Точно, – услышал он словно сквозь туман. – Ты прав. – Как же они у тебя живут без еды? Авантюрин, не открывая глаз, пожал плечами: – Иногда приходит Рацио. Наверное, он приносит – сам ведь притащил весь выводок ко мне. И, думаю, они едят мои комнатные растения, потому что от фикуса остался один ствол. Тебе надо посмотреть – это выглядит комично. – Посмотрю, если пригласишь, – пообещал Келус. – Никогда у тебя не был. – Никогда? Странно. Я думал, ты должен был первым погостить у меня. Но, очевидно, это уже невозможно, потому что первой пришла Топаз со своей свиньёй. Свинкой. Копейка милая, так что называть её свиньёй грубо, да? – Свинку Топаз зовут Счетовод, – поправил Келус, беззастенчиво улыбаясь полувнятному мурлыканию Авантюрина – его поток мыслей, лёгких, ненавязчивых, несерьёзных, забавлял и согревал. – Хоть Годовой Отчёт – сути ведь не меняет, – Авантюрин рассмеялся и привалился к нему всем боком. Келус мог лишь подумать отчаянное наконец-то, набатом пульсирующее в висках, когда чужая щека прижалась к плечу. – Ты не против, если я сниму очки? Переносица устала и за ушами болит до жути. Келус уже бесстыдно, в открытую игрался с его ладонью, то перебирая пальцы, то поднося её ближе к лицу, чтобы рассмотреть и покрутить кольца, то поглаживая костяшки, оставляя на них луновидные впадинки ногтей, то скользя по проступившим холодного синего цвета венкам. Это, конечно, отвлекало, но Келус не зря приобрёл славу мастера на все руки: говорить с Авантюрином, вместе с тем ласкаясь к его ладони, получалось у него весьма сносно. И то, что Авантюрин позволял касаться себя так, было весомым подтверждением его словам. Он приподнял бровь в недоумении, на мгновение замирая, и Авантюрин недовольно ущипнул его запястье, призывая к действиям. – Почему я должен быть против? Авантюрин забурчал что-то невнятное, что Келус был не в силах разобрать, потёрся щекой о грубую ткань униформы и на просьбу повторить пробормотал: – Тяжёлый день, Келус. Келус вздохнул, чувствуя, как в нём поднимается та самая ярость, которую он испытал, впервые встретившись с открытым презрением к Авантюрину. Он наклонился и уточнил полушёпотом, стараясь на задевать ушную раковину, оказавшуюся в неожиданной близости: – Кто-то сглупил и сказал, что у тебя некрасивые глаза? – У меня красивые глаза, бред. Я их люблю – и маленький я, и большой тоже. Разве этого недостаточно, чтобы они считались красивыми? Просто люди… как всегда, в прочем. Я воспринимаю это как неизбежную часть работы. Келус, слушая, свободной рукой заправил чужие волосы за ухо, пьянея от нового вида близости – Авантюрин явно не возражал против свободных касаний, не огрызаясь и не уходя от них, и Келус решил, что столь невинное прикосновение не нарушит выставленный запрет на дозволенное. Снова наклонившись, он зашептал, не особо фильтруя слова, – о глазах Авантюрина он готов был слагать поэмы, соревнуясь в красноречивости с Аргенти. – Я тоже их люблю, не переживай. Люди, с которыми ты работаешь, просто глупцы, не достойные даже одного твоего взгляда, и то, что ты относишься к этому как к вредной привычке, слишком расстраивает. Твои глаза – они у тебя волшебные: иногда смотрю в них и думаю, что таких не может быть в жизни. А потом ты улыбаешься, и лучики морщинок собираются у краешка, и я понимаю, что они настоящие… Так мне нравятся. – А очки? – протянул Авантюрин ему куда-то в шею. Он громко дышал, и Келус чувствовал, как за грудной клеткой ошеломительно громко бьётся его сердце. – Без очков лучше. – Жаль. Они из последней коллекции. – Ну, раз так, тогда очки тоже нравятся. Авантюрин довольно закивал – по крайней мере, Келус расценил его шевеление именно так, и на несколько минут между ними повисла приятная тишина. Не многозначительная, как это было раньше, а тягучая, ленивая, комфортная для того, чтобы Авантюрин сделал вид, будто не слышал бессвязную похвалу его глазам, а Келус продолжил свои маленькие поползновения, от пальцев спускаясь к выпуклой запястной косточке. Она скрывалась под браслетом с крупными камнями, и Келус осторожно поддел плотную линию, чтобы размять уставшую от носки кожу. Авантюрин задышал чаще, что-то промычал – от него пахло клубничным ликёром и мятой; носом, отчего-то холодным, задел шею, и, видимо устав держать руку на весу, опустил его на келусово бедро. Пока Келус размышлял, что ему делать, Авантюрин вполне чётко, несмотря на мешавшие одежду и плечо, приказал: – Сними. – Что? – на мгновение опешил Келус. – Очки. С меня, – исподтишка наблюдая за бледнеющим первопроходцем, добавил Авантюрин. В очередной раз Келуса перемкнуло, и он с недоверием уставился на человека, который избегал тактильного контакта так же сильно, как Келус избегал работы в архиве. В прочем, за эти сорок минут произошло уже довольно много необычного – нетипичного уж точно, – так что, вероятно, ему не следовало удивляться столь явно. Авантюрин недовольно отлип от него – острое сожаление кольнуло в груди, когда переплетёнными остались лишь руки и ноги, – и поторопил: – Давай, Келус, живее. – Ничего, если я коснусь твоего лица? – всё же боязливо уточнил Келус. Он бы сожрал себя изнутри, если бы не спросил. Авантюрин вновь посмотрел на него, словно своими действиями и репликами он рушил выстроенные отношения до жалкой горстки пыли. Келус вздрогнул и виновато насупился, чем смягчил напряжение, исходящее от Авантюрина. – Так и задумано: ты должен его коснуться. Келус кивнул, сглотнув вязкую слюну, заполнившую рот, – в горле пересохло и образовался ком. Он разжал их руки, и ладонь Авантюрина так и осталась лежать на его бедре, обжигая своей близостью. Авантюрин терпеливо ждал, раскрасневшийся и серьёзный, что заставляло нервничать ещё сильнее. Прокашлявшись, Келус пробормотал неловкое: – Ты не закроешь глаза? – Нет. Хочу видеть. Ох, отлично. Это значительно усложняло итак чрезмерно интимный процесс. Келус мысленно отвесил себе пощёчину и второй раз за вечер посчитал до десяти, прежде чем потянулся к изогнутой драгоценной оправе, которая наверняка была сделана из золота. Он вполне мог подхватить кончиками пальцев полоску металла, находящуюся рядом с линзой, – так они бы избежали физического контакта и без проблем и лишних переживаний сняли бы очки. Не уточни Авантюрин обратное, Келус бы так и сделал без зазрений совести. Но Авантюрин, очевидно, ждал иного, судя по выпрямившейся напряжённой спине и внимательному взгляду, неотрывно наблюдавшему за его руками. Выдохнув в последний раз, Келус потянулся к вискам – чуть ниже как раз держалась дужка, которую нужно было подхватить. Вместо этого Келус невесомо провёл подушечками указательного и безымянного по мягкому пушку волос, стараясь не задевать скул для собственного спокойствия. Авантюрин вздрогнул, но не отстранился, и Келус погладил это местечко ещё раз с чуть большим напором, поддевая оправу. Авантюрин, похожий на изголодавшегося по ласке кота, склонил голову в сторону его руки, напрашиваясь на большее, и сердце Келуса защемило от болезненной нежности. Очки перекосились и сползли влево, переставая прикрывать один глаз, и тёмная мутная поволока стала отчётливо различима даже в темноте. Келус закусил губу и прочертил линию к уху, с неприкрытым трепетом оглаживая ушную раковину. Она была горячей, насыщенно красного оттенка, и если румянец на щеках можно было списать на алкоголь, то здесь всё становилось очевидным. Он коснулся горящего кончика, напрочь забывая про дужку, сжал чувствительную кожу между указательным и большим, растирая медленными движениями по кругу, после ногтем царапнул за ухом, распаляя и задевая уплотнённую к концу дужку – очки соскользнули ниже, и от неонового жадного взгляда стало не спрятаться. Келус облизнулся, смачивая сухие губы, и то, как Авантюрин скользнул к ним, одними лишь глазами очерчивая его скулы и ямку под носом, заставило задрожать от накопившегося напряжения. Пальцы спустились к мочке, в которой красовалась серёжка, задержались на выступающем хрящике – не удержавшись, Келус обвёл его круговыми движениям, задевая внутреннюю часть уха. Авантюрин судорожно выдохнул, подавшись к нему, и пылающей щекой прижался к ладони. Келус погладил и её – мягкая кожа притиралась о его, шершавую и мозолистую, большой палец коснулся носогубной складки, едва задевая верхнюю губу. Авантюрин, приластившись, не отрывал от него взгляда, как и обещал – Келус думал, что с секунды на секунду может сойти с ума от этого зрительного контакта. Серёжка бирюзой скользнула по запястью, щекоча, и без лишних колебаний, отнимая руку от щеки, Келус потянул за неё, оттягивая до тех пор, пока Авантюрин не зашипел – и было ли это от болезненных ощущений или же наоборот, Келус не имел ни малейшего понятия – он заворожено смотрел, как затрепыхали ресницы, скрывая за собой гипнотические глаза. Но это вкупе с шипением слегка отрезвило, сгоняя туманное наваждение, и он, вернувшись к оправе, всё же осторожно стянул её, сложив дужки друг к другу и протянув линзами вверх. Авантюрин, забирая очки, задержал прикосновение их пальцев, – и пусть оно не ощущалось столь же волнующе интимно, как весь развернувшийся фарс с оправой, Келус всё равно не сумел подавить приятную дрожь, мурашками расползшуюся по телу. – Спасибо, – сбивчиво произнёс Авантюрин, и тон его голоса был далёк от привычного насмешливого и ровного. – Надеюсь, твоя подружка не станет ревновать к такой мелочи. Келус, находящийся далеко от разумных мыслей и способности думать в целом, непонимающе спросил, задетый то ли тем, что Авантюрин назвал произошедшее мелочью, то ли непонятно откуда взявшимся третьим лицом в их укромном уголке, в их моменте: – Какая подружка? – Госпожа Светлячок, я полагаю, – равнодушно отозвался Авантюрин, впрочем, спрятав правую руку за спину. – Не хочу расстраивать ваши отношения. Келус хотел было возмутиться и опровергнуть подобную глупость – для него всё было ясно, как день, и он думал, что для Авантюрина – тоже. В конце концов, он всегда действовал открыто и без запасного плана, как сейчас, – и, если бы чудо произошло и ему бы понравилась Светлячок, Авантюрин узнал бы об этом первым. Но ему нравился Авантюрин – нравился до сбитого дыхания, заикания и красных скул, до дрожи в коленях и абсолютно банального, но не менее важного и искреннего «люблю» в разных его вариациях, и поэтому он понадеялся на то, что подмечающий каждую мелочь в чужом поведении Авантюрин заметит и его чувства, подаст знак. Любой знак, даже если бы это означало отказ, – Келус слишком дорожил им, чтобы пойти против воли и настойчиво добиваться. Наверное, раньше – в их первые несколько встреч, он бы постарался взять напором, но теперь… Однако Авантюрин упорно молчал, позволяя себя распутывать, и Келус молчал тоже, развязывая всё новые и новые узелки, боясь, что какой-то из них обязательно станет последним, если он откроет рот. Ему казалось, что Авантюрин понимает – а от того, найдя в нём друга, дипломатично уводит в сторону очевидно назревающий разговор. А сейчас, сидя напротив него, он осознал: ни черта тот не понимает. И молчит от того, что мыслит на уровне келусовских умозаключений, – ведь, в конце концов, когда всю жизнь тебя ненавидят лишь за происхождение, сложно поверить, что кто-то может любить тебя просто так. Келус улыбнулся, и стало так легко, что захотелось смеяться – громко и глупо. Но он только фыркнул, борясь с внезапным приступом смеха, и лукаво, игриво спросил у помрачневшего Авантюрина: – А чего хочешь? Авантюрин не подхватил его игру. С предельной серьёзностью, которая не вязалась с царившей между ними густой атмосферой жадности, он обронил так, как будто это вовсе не имело значения: – Тебя. И всё же Келус не был готов к такому. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то – простое «конечно», вульгарное «забирай» или чуть более сложное «я уже твой». Но слова не шли совершенно, лишь сердце бешено билось в груди, заглушая внешний шум. Авантюрин расценил это по-своему. Он убрал ногу – щиколотке тут же стало холодно, отодвинулся на пару сантиметров, но совсем далеко не отсел – теперь его рука лежала рядом с чужим бедром и еле ощутимо жалась к нему, робко, неловко, смущённо. – Хочу, чтобы ты в моей квартире, вместе с котами, рядом, – еле слышно проговорил он, и голос его дрожал, невнятный и непривычно неуверенный. – И чтобы в той пижаме, которую я купил – только и могу думать о том, как тебе к лицу чёрный шёлк. Так хочу, очень хочу, ты не представляешь как. Ощущение, словно с ума схожу постоянно – хочу коснуться, хочу, чтобы ты коснулся. Но каким бы эгоистом я не был, никогда не пойду против твоего выбора. И куда мне? Пусть лучше охотница, чем какой-то жалкий раб. – Он замолчал, сжимая переносицу пальцами, а Келус, казалось, вовсе перестал дышать, не желая упустить ни слова. – Мне, наверное, завтра будет ужасно стыдно, но мы можем притвориться, что это всё алкоголь – подобные штуки иногда творят страшные вещи. И любимцам судьбы не всегда должно везти. Келус подумал, что идея поговорить с Авантюрином не была такой уж бедовой, какой казалась совсем недавно. Он потянулся к нему, зарываясь в мягкие пшеничные пряди. Притянул его ближе и коснулся носом носа, не закрывая глаз. Было забавно видеть Авантюрина с такой перспективы, но паникующий взгляд, не способный зафиксироваться на чём-то одном, заставил его подавить порыв весёлости и твёрдо, без малейшей неуверенности сказать: – Никакая охотница мне не нужна, я уже говорил сегодня, в чём нуждаюсь. Как и то, что ты, глупый, не должен пренебрегать собой – и это мы тоже обсудим, но позже: для меня никогда не имело значения, кем ты был. – Он улыбнулся и пересёк последнюю выстроенную между ними границу: Верь в себя чуточку больше, ведь я влюблён в тебя с первой встречи. И с каждой новой влюбляюсь сильнее. Этого было достаточно, чтобы на время усмирить бушующий океан тревоги внутри Авантюрина. Он, кажется, всхлипнул, и Келус прижал его к себе в крепком объятии, убаюкивая, успокаивая. Он не знал, как Авантюрин всё это время терпел – такой крохотный в его руках, хрупкий, тревожный, поставивший на кон собственную жизнь без колебаний и сомнений, живущий с кошками, которые заменяли ему тепло человеческого тела. Зато он знал точно, что последний узелок только что собственноручно развязал Авантюрин – и дальше он собирался делать всё, чтобы не упустить такую ценную возможность, подаренную человеком, в которого он влюблён до беспамятства.