На закате зарянка пела

      Алину разбудил вой сирены.       Неприятный, протяжный звук шёл откуда-то издалека, из-за плотной стены леса, обступившего дорогу с обеих сторон. Ещё не до конца стемнело: на небе оранжевый цвет отступал к западу – с востока его теснил насыщенный синий. Однако деревья по бокам, куда не попадал свет фар, смыкались зловещим чёрным монолитом. С приближением ночи лес как бы ширился, поглощал отвоёванные людьми клочки цивилизации и бесшумно крался по пятам, чтобы в один миг накинуться – сожрать вместе с косточками. И никто бы потом не нашёл. Никто не узнал.       Грузовик подскочил на кочке. Пассажиров тряхнуло, водитель выругался и, притормозив на крутом повороте, сильнее прежнего вдавил педаль газа. Алина неодобрительно поджала губы, но упрёк по поводу выражений сдержала. Мужчина нервничал. Взгляд, большую часть времени прикованный к дороге, всё чаще обращался к зарослям – неподвижным и безмолвным. От него становилось совсем тревожно: складывалось впечатление, будто из-за деревьев – матёрых исполинов – за ними кто-то следил, быстро перемещаясь вслед за машиной.       А сирена всё не утихала.       — Она всегда звучит? – спросила девушка спустя пару минут.       Водитель мотнул головой, бросив короткое:       — Нет.       Второй вопрос: «И что это значит для нас?» – созрел сразу. Алина не решилась его озвучить. Где-то внутри она прекрасно осознавала последствия – мысль о них начала сдавливать горло четыре часа назад, на «Переправе», когда военные задержали грузовик на досмотре дольше положенного: в сопроводительных документах из министерства значилась только она. Андрея, который теперь дремал, привалившись к двери, внесли в списки распределения в последний момент: его бумаги должны были выслать через неделю после отбытия с Николаевского вокзала. Обычно таких проблем не возникало. Студентов завершающего года обучения предварительно назначали на места в апреле незадолго до выпускных экзаменов, и, получив заветный диплом, молодые люди точно представляли свою судьбу. Перед Андреем Вырубовым, сыном и младшим наследником известного доктора медицины, с момента поступления не висел туман неопределённости. Пути молодого человека закольцовывались в пределах двух столиц: преподаватели пророчили блестящую карьеру учёного в Москве, старший брат рекомендовал его научным сотрудником в Петроградский Императорский университет, отец не переставал настаивать на государственной службе.       Откровенно говоря, присутствие Андрея здесь, за чертой Уральских гор, не замышлялось никем, пока на учёном совете – перед сотней профессоров и графом Бекетовым, заместителем министра народного просвещения, – он не вызвался добровольцем в Красный Предел. Алина помнила, как загудел зал: одни возражали, другие восхищались и пожимали руку, а третьи – такие же приговорённые, как она, – тихо сидели в креслах. Под них уже заготовили гроб по размеру, и безумный шаг господина Вырубова волновал их намного меньше собственного горя. Только на выходе какой-то парнишка презрительно хмыкнул: «Ну павлин! Он что же, убеждён в защитных свойствах стародворянской крови? Готов на тридцать рублей спорить, что навиям родовитые приятней нас по вкусу». Товарищ, хохотнув, хлопнул его по спине: «Я б поспорил да не уверен, что ты до первой деньги доживёшь». Насмешничали они не со зла: не понимали, отчего человек, имея путёвку в безопасное безбедное будущее, лез в пекло, и завидовали самой возможности выбора.       Как бы то ни было, через сутки после совета Андрей поднялся в вагон вместе с бывшими сокурсниками. Его не провожали. Судя по рассказу, от известия мать слегла с сильнейшей мигренью, а отец заперся в кабинете, не пожелав дать прощальное наставление.       — Зачем ты геройствуешь? – спросила Алина, когда он разместил их чемоданы на полке купе.       — Чтобы страна меня не забыла, – пожал плечами молодой человек. Затем повесил пиджак на крючок и, расположившись на диванчике, задорно улыбнулся ей: – Или я мечу в мужья одной декабристке.       В ответ девушка слегка стукнула его по лбу и, услышав заветное «ох!», пристроилась у окна. Отправлялись с минуты на минуту. Погода выдалась на редкость пакостная: с ночи над городом нависали тучи, дул ветер, температура резко опустилась до десяти градусов. Накрапывало. Несмотря на это, на перроне по-прежнему толпились. Матери, отцы, жёны, братья, друзья – лица провожающих сливались в единую скорбную массу. Каждый зацикливался на личной трагедии – родной душе в металлическом чреве состава – и не задумывался, что похож на стоящего рядом как зеркальное отражение и что с вокзала отбывало ещё пятьдесят шесть таких же родных для кого-то душ. Погружённые в горе люди не разойдутся до того, как вагоны скроются за постройками. Через время утрут платочками слёзы, вернутся домой и вечером в большинстве своём привычно сядут ужинать. Быт их ничуть не изменится – разве что чья-нибудь матушка на втором дыхании погрузится в религию. Когда придёт похоронка, она точно будет знать, кого винить. Не вслух, нет: стыдливо, внутри – так тихо, что и сама не разберёт.       Раздался скрип колёс. Проводница – крепко сложенная женщина лет сорока – спешно прошла по вагону, проверяя, не заскочил ли кто из провожающих. Поезд запыхтел, качнулся. Вчерашние студенты прильнули к зарешёченным окнам, толпа на перроне потянула к ним ладони – и состав двинулся от вокзала.       Фигурки родственников таяли. Из купе – сложно сказать, из какого конкретно, – доносился плач. Казалось, он тёк отовсюду – из-под дверец, пола, из щёлок, с крыши. Поезд представлялся неким сюрреалистичным сочленением разноголосого отчаяния. Чем дальше он отходил от Москвы, тем тяжелее давались вдохи.       Страх первобытен. С ним невозможно договориться, его нельзя подавить доводами рассудка. Сколько ни старайся, ни убеждай, он продолжит изводить, пока его источник не исчезнет. Но нет хуже источника неосязаемого – того, о котором ты лишь слышал и которого никогда не видел; того, что преследовал в кошмарах, обитал в историях, бродил в темноте… Не сказки, не легенды – чужой реальности, прежде отгороженной расстояниями, форпостами, спинами военных. Слишком далёкой, чтобы рассуждать о ней иначе как о «творящейся где-то там жути».       Теперь эта реальность обратилась их, не чужой. И их фамилии вполне могли вписаться в газеты – в колонки с перечислением жертв либо под заголовок «ПРОПАЛИ БЕЗ ВЕСТИ». Списки из Красного Предела пополнялись постоянно.       На курсах повторяли: ситуация давно стабилизирована, армия справляется, бояться нечего. Выжившие, в противовес, возвращались постаревшими до неузнаваемости и в рассказах ограничивались скомканным: «Нам много не договаривают». Подробностей избегали, пугаясь расспросов так, словно над шеями висел дамоклов меч. «Стращают народ – вот и молчит», – злился Андрей. Положение за границами Европейской России занимало его ум столько, сколько Алина с ним дружила: он читал газеты, просиживал вечера у радио, спаивал военных, прибывших в отпуск, – словом, ходил кругами, потому что в основном получал общеизвестную информацию. Изредка удавалось обзавестись новыми сведениями, которые, впрочем, не особо проливали свет на обстановку в стране. К тридцать седьмому году попросту привыкли, что за Уральской грядой не жили – выживали. Ей прикрылись как щитом, оскалились на неё орудьями и перевели дух: в безопасности.       Между тем из разных уголков России: от Олонецкой губернии до Черкасского уезда – с минувшей весны приносили слухи об уничтоженных навиями деревнях, чего не случалось без малого пятнадцать лет. Высшие чины поначалу масштаб происшествий отрицали: за раз, мол, задрали всего семерых – какая ж тут деревня! Заверения рты не заткнули. Шептали украдкой: Красный Предел разрастался.       Навии вредительствовать не прекращали, и, несмотря на ловушки, отстрел, взорванные гнёзда, засыпанные расщелины, порой обозначались на условно-защищённой территории. От нападений страдали преимущественно в глубинках. За год в «зелёной зоне» из-за них гибло под полсотни российских подданных («…что несоизмеримо уступает количеству жертв автомобильных катастроф!» – со знанием дела подчёркивали в выпусках новостей). Статистика, подкреплённая показаниями свидетелей, и впрямь не беспокоила. В группы свыше шести особей твари обыкновенно не сбивались, терзали диких зверей, скот и в населённые пункты старались не лезть: выручали звуковые сетки да оперативная реакция ликвидационных отрядов. Кое-где, в местах побогаче, устанавливали электрифицированные заграждения. Содержание влетало в копейку, к тому же не обходилось без трагедий: то спьяну кто через проволоку полезет, то ребёнок схватится – и потому забор подключали с вечера, пока солнце не успевало юркнуть за горизонт. Яркий свет навии не выносили, зато взяли под контроль ночи и сумрак: попробуй разгляди багрово-чёрное гладкое тело в темноте. Не выйдет. Маскировка завидная: ни вычислить, ни прошмыгнуть.       Благо день превосходил ночь, а человек, столкнувшись с неведомым противником втрое мощнее него, не поддался животному ужасу и скоро оправился, взявшись пробами и ошибками выстраивать стратегию борьбы с врагом. Мир, существовавший до семнадцатого, быстро стал восприниматься далёким прошлым – чуть ли не ровесником египетских пирамид или греческих статуй. Война, опустошавшая Европу целых три года, вмиг обернулась незначительной: Тройственная Антанта скрипя зубами обменялась рукопожатиями с кайзером Вильгельмом II. Правда, за два месяца переговоров население в государствах сократилось на двадцать-тридцать процентов: за многовековую историю правители удивительным образом не научились разрешать политические конфликты с требуемой обстоятельствами расторопностью.       Да и кто, в общем-то, предполагал, что подобное произойдёт… Чудовища всегда обитали в сказках, бесы – на страницах религиозных текстов. Воочию сталкиваться с ними не намеревались даже фанатично верующие. Однако бедствие – непрогнозируемое, стихийное, необъятное по размаху – приключилось без чьего-либо желания. Оставалось примиряться. Привыкать к новым реалиям, в которых из земли лезла то ли библейская нечисть, то ли языческая хтонь.       В конце концов за миллионы лет эволюции человечество в идеале постигло умение приспосабливаться.       Грузовик снова вильнул, и Алина вынырнула из топких мыслей. Вздохнула, плотнее завернулась в полушалок. Как и любой романтичной от природы натуре, задумчивость была ей свойственна. И всё-таки после распределения она с головой погрязла в размышлениях о судьбе, закономерностях и тех трудно постигаемых вещах, которые внушали слушателям на курсе философии. Росчерк пера грубо разделил жизнь на две половины. Чудилось – разорвал саму Алину на прошлую и настоящую, и разрыв этот ощущался почти физически – неподъёмной тяжестью под рёбрами, незаживающим нарывом на сердце.       Километр за километром отдалялась полная забот юность: ученическая, университетская, полуголодная и, вопреки всему, счастливая. Она не погналась за уносящимся из Москвы поездом – так и мялась, наверное, на краю перрона, чтобы в итоге истаять, словно призрак на забытой могиле.       — Рядом с тобой воздух стынет. Чего разволновалась? Из-за сирены?       Чужие пальцы бережно сжали ладонь. Андрей сел ровнее, касаясь плеча девушки своим. За десятки дней в пути уверенность ни разу не покинула голубые глаза. Она заполняла их и сейчас – на пороге неотвратимой ночи.       — Не переживай, – продолжал он. – Через полчаса сможем отдохнуть. Честное слово, я соскучился по нормальной кровати.       — Хорошо бы так, сударь, – сквозь зубы буркнул водитель. – Полчаса...       Андрей смерил его нечитаемым взглядом – различил издёвку в голосе – и улыбнулся. Глаза остались холодны.       — Ты впервые до Ильминска везёшь?       Мужчина покосился на них. Искал подвох.       — Нет, без малого четверть века откатал.       — Солидно, – проронил Вырубов. Алина затаила дыхание. Простой уважительной констатацией друг не ограничится. Насмешек он не терпел. Не спускал. – Что ж ты, любезный, трясешься? Не невеста на свадебных гуляниях, чтобы под закат в обморок валиться.       Алина вздрогнула. Разрозненные мысли о поездке, преследовавшие после отбытия из Москвы, вдруг обрели ясность и объединились под началом общей, вполне конкретной: Красный Предел беспокоил не сильнее второй причины, по которой она очутилась на пути в Ильминск. Вернее было бы обозначить ту первой, ведь в доме Бекеров о ней заговорили при жизни главы семьи. Алине тогда едва исполнилось семь, но судьба уже безжалостно схватила её за ворот и развернула лицом к далёкому будущему. У него имелись имя, адрес и волновавшее матушку состояние в рублях и долларах, поэтому на конечном годе обучения распределение не застало девушку врасплох. За неё давно решили, и после гибели отца не просто не захотели избавить от участи – приложили все усилия, чтобы дочь не задержалась в родительском доме. «Помоги семье хотя бы удачным браком», - заявила женщина, произведшая её на свет и беспрестанно тяготившаяся этим. Раз вдовство не облегчило душевные муки, она вознамерилась вырвать из своего бытия их корень – никогда не желанную, нисколько не любимую дочь. Хорошо до завершения университета дотерпела – не посадила на поезд до Ильминска на следующий день после похорон господина Бекера, написав Романову короткое послание: «Принимайте невесту».       — Не муж на закате набросится, – зло ответил водитель. Руль он стискивал с остервенением, точно опасался быть с ним разделённым. – Сирену слышите? Значит, навий поблизости заприметили. Или хуже – на завтра астаховскому отряду уже работы прибыло.       По коже побежали мурашки. Сделалось зябко.       — То есть?.. – проговорила она, не определив для себя: спрашивала или ужасалась.       — У нас, сударыня, порою случается целыми селениями хоронить. Душ по двадцать-тридцать уносят. – Мужчина кивнул куда-то вбок для наглядности. Словоохотливость, до сей поры удерживаемая в нём нервами, прорвалась через оборону сжатых зубов, и он затараторил: – На прошлой неделе семью задрали. Добрая семья, семеро детишек, младшенькая ходить не наловчилась. Я им почту в тот день завозил. – Он постучал по толстой сумке под сиденьем. – Гуторю: уезжали бы в Илеевское, к брату. А они на заимке жили, в родительском доме, кило́метрах в семи от Илеевского. Василий ни в какую: нет, гуторит, куда нам больную мать перевозить, мы не пропадем, нам две новые ловушки выделили. Наутро солдаты Василия уже по округе собирали... и детишек евонных с матерью в чёрные мешки: кого половинку, кого голову, кого стопу... Я много повидал, а тут не выдержал: вывернуло наизнанку.       — Ей незачем такое слушать, – одёрнул мужчину Андрей.       Он выпрямился и чуть подался вперёд, как будто желал защитить подругу и от проносившегося снаружи леса, и от разговорившегося сопровождающего.       — Мне придётся такое видеть, – твёрдо сказала Алина.       Вырубов, не ждавший отпора от неё, нахмурился. Он не понимал, осознала девушка, до сих пор не понимал, куда их забросило. Для него поездку окутывал флёр таинственности, этаких приключений из книг с благополучной концовкой; он видел себя человеком, который обязательно приложит руку к спасению Отечества – иначе говоря, смотрел на мир сквозь розовые очки.       Алина вдруг разозлилась. В нынешних обстоятельствах акт заботы казался неуместным, даже абсурдным. Это в Москве они позволяли себе отгородиться от жестокой правды. Здесь же, за тысячи километров от столиц, от неё не спрятаться, не изолироваться заткнутыми ушами и закрытыми глазами. Сказки кончились. Сгинуло блаженное неведенье. Хотят они или нет, придётся поверить в реальность, а в ней чудес не водится – шибко самоуверенных «героев» раскладывают по чёрным мешкам. Прости-прощай, слава! Страна не забудет, потому что невозможно забыть того, кого и так не знал.       — В Ильминске спокойно, – отрезал Андрей.       — Как на могильнике, – пробурчал мужчина.       Дорога менялась. Под колёсами чавкала хлябь, машину заносило, но водитель с мастерством бывалого лихача держался колеи. По-видимому, недавно полосой прошёл дождь.       — Что за «астаховский отряд»? – осведомилась Алина без интереса, распознав намерение друга продолжить словесную схватку.       Выдержки Вырубову не хватало. Родись он во времена Пушкина, на дуэли бы ходил через день.       — Дак, сударыня, по фамилии начальника ихнего, Дмитрия Алексеича Астахова, – пояснил мужчина. – Ссыльные они. Астахову, слыхал, генеральские погоны давать собирались, а оно вон как получилось. Шестое лето у нас в Ильминске на поселении. Ума не приложу, чего на него царь взъелся.       — Тот самый Астахов? – изумился Андрей. – Который князя Милютина насмерть забил?       — Тот, не тот – мне почём знать, сударь?       — Газеты не читаешь?       — Когда мне читать? Я за баранкой с утра до ночи.       Если Вырубову не доставало выдержки, то их сопровождающему – деликатности. Нахальство лилось через край.       — Ты, я гляжу, совсем страх потерял, – угрожающе процедил друг.       Разговор обещал перейти на повышенные тона. Алина вновь поспешила вмешаться:       — Ссыльные в городе живут?       — Офицеры квартируют. Да вы не страшитесь, сударыня! В Ильминске в основном переселенцы обитают. Военных полным-полно. Ну и что же, что ссыльные есть? Они не из этих февральско-октябрьских сукиных детей. С головой на плечах.       — Даром что убийцы, – съязвил Андрей.       — Не нам судить, – просто ответил мужчина. – Мужики они толковые, службу несут справно. Судьба у человека не спрашивается, куда ей завернуть.       — Точно подметили, – проронила Алина.       В голосе проступила усталость. Тяжёлые думы, навалившиеся в поездке, вымотали, и девушка с безразличием уставилась на колею. Свет фар выхватывал заросшие обочины. Монотонно гудел мотор. Сквозь дрёму Алина почувствовала бережное прикосновение к волосам, мягкую ткань под щекой и окончательно провалилась в сон.       Разбудил её рёв. Девушка вскинулась от неожиданности. Тут же отшвырнуло в бок, в виске зажглась боль. Ещё не сообразив, что произошло, Алина приложила пальцы к ушибленному месту. На них осталась кровь. Рядом застонал Андрей. Он ударился о стекло, разбив его; волосы справа потемнели, по лицу стекали тёмные ручейки. Девушка потянулась к нему, однако грузовик вильнул уже в другую сторону. Кто-то захрипел. Она прижала к себе Вырубова, второй рукой ухватилась за кресло и в суматохе выцепила взглядом водителя. В лобовом стекле зияла дыра, боковое отсутствовало. Мужчина через силу – скорее, на рефлексах – сжимал руль: от его шеи до живота тянулись раны. Широко распахнутые глаза обратились к Алине. В них застыл ужас. Он вытеснял боль, туманил рассудок. Рот по-рыбьи приоткрывался, извергая нечленораздельные всхлипы. Из него тоже вытекала кровь.       Девушка оцепенела. Отвернуться не получалось: как в кошмаре, какой обыкновенно запоминался в подробностях, она различила натужно вздымавшуюся грудь, разорванную одежду, мышцы и кости… К горлу подступила тошнота.       Машину занесло. Рука водителя соскользнула на колени; он завалился на сумки, затем его бросило на разбитое окно и он едва не выпал из кузова, чудом зацепившись ногой за кресло.       Алину будто водой окатило. Она сорвалась с места, вцепилась в руль, но не удержала. Грузовик слетел с дороги, подскочил, перевернулся… Удар выбил из лёгких воздух. На какое-то время она потеряла сознание и, очнувшись, услышала крик Андрея. Этот голос она узнала бы из тысяч. От него прошиб холодный пот. Люди не способны так кричать: резкий, истошный вопль отдавал чем-то звериным. До хрипоты, до захлёбывающегося бульканья в глотке.       Она не без труда разлепила веки. Она лежала между сиденьями. В рёбра упиралась железка; нога, зажатая креплениями, пульсировала; на спину навалилась сумка с почтой. Корреспонденция рассыпалась, погребя Алину – отчасти скрыв её.       Вопль не прекращался, и, не найдя дух заговорить, она осмотрелась. Ботинки Андрея просовывались в искорёженную раму. Он дёргался, загребал ими землю… и не замолкал. Ни на секунду не замолкал.       К крику примешивался совершенно иной шум. Девушку затрясло. Сознание мутилось от ран, шок сковывал, и всё же подобное не могло мерещиться: зверь трепал, рвал плоть, ломал кости… зверь ли?       Слёзы застилали взор. Конечности жертвы бестолково взбрыкивались. Не защититься, не выбраться… Держали крепко. Пасти раздирали тело с отвратительным чавкающим звуком. Неловко повернувшись, Алина зажала рот. Боль, вспыхнувшая от движения, ослепила. Шум исчез, вопль оборвался, и девушка провалилась в темноту.       Почудилось только за миг до беспамятства, что по лесу разносится весёлая птичья трель.       

Скажи-ка, милая зарянка:

К чему поёшь ты под закат?

Средь птиц сейчас ты самозванка –

Иначе их гласа звучат.

Погасло солнце. Ночь спустилась.

Закрылись двери на замок.

За ними Богу Русь молилась,

Чтоб не настиг кровавый рок.

Скажи-ка, птичка молодая,

О чём же песенка твоя?

В ней радость слышится такая,

Что сердце щемит у меня.

Исчезли звёзды. Тьма накрыла.

Чуть слышны выстрелы вдали.

Без них я дни уже забыла –

Быльём они все поросли.

Скажи, зарянка озорная,

Зачем поёшь нам под закат?

Едва ли кто-то, умирая,

Твоей весёлой песне рад…