На закате зарянка пела

      В лекционном зале царила тишина. Алина облегчённо выдохнула: уж здесь-то её точно не потревожат. Кому придёт в голову просить у профессора ключ и готовиться к экзамену в душном помещении, когда в распоряжении студентов имелись парк и библиотека? Сначала девушка выбрала заниматься среди книг, но в месте, где говорить дозволялось лишь шёпотом, десятки шёпотков сливались в гул. Она попробовала пересесть в дальний угол, полутемный и провонявший мышами, однако сосредоточиться не получалось: шум никуда не девался. Тогда она схватила лекции, учебники, поднялась на третий этаж в кабинет профессора Погодина и, вежливо отказавшись от чая, выпросила ключ от зала. «Вам надо меньше думать об учебе и больше о семье», – проворчал старик. Просьбу всё-таки не проигнорировал, и спустя несколько минут Алина открывала хорошо знакомую дверь с пулевым отверстием возле замочной скважины. Это «украшение» было получено в ноябре семнадцатого: какие-то студенты из революционной шайки попытались добраться до запершихся преподавателей. Не преуспели: то ли дверь оказалась непредвиденно прочной, то ли струсили – оружие ведь могли держать первый раз в жизни. С тех пор дыра от пули красовалось возле скважины. По рассказам, после инцидента декан исторического факультета посмотрел на неё с усмешкой, после чего сказал: «Хороший памятник для будущих поколений». Дверь так и не заменили. Своего рода экспонат.       Алина расположилась за столом у окна. Солнце светило по-весеннему ярко. Пока что стена закрывала от его лучей, создавая тень; через час или около того придётся пересесть подальше. За это время девушка рассчитывала прочитать параграф, но, открыв книгу, не сумела разобрать ни слова. Буквы размывались. Их будто кто-то перемешал, размазал по странице бессвязным текстом… Она тряхнула головой, разгоняя пелену. Вместо облегчения виски сдавило от боли. Затошнило. Нахлынуло головокружение. Она приподнялась и тут же рухнула обратно на лавку. Помещение вращалось, расплывалось; свет до слёз резал глаза.       Да что же с ней такое?       Вторая попытка вышла удачнее, и Алина встала, опираясь на край стола. Ладони вспотели. Она отёрла их об юбку, чувствуя, как тело бьёт мелкая дрожь. Руки тряслись. Неужели подхватила простуду? Прямо накануне экзамена…       Ну конечно, как иначе! На что она рассчитывала, соглашаясь прогуляться до Патриарших под «грибным дождиком»? Вымокли до нитки, вода в туфлях хлюпала, а безнадёжно испорченную шляпку пришлось отдать Алёне, дочери экономки. Та на неё заглядывалась и, заметив вечером страдания «барышни» из-за аксессуара, бойко предложила «поправить ситуацию»: иглой она владела мастерски. Алина лишь проронила: «Если можешь отремонтировать, забирай себе». Так из её жизни исчезла последняя вещь, подаренная отцом: незадолго до гибели он привёз шляпку из Парижа. Андрей вину осознал в полной мере, и на другой день после прогулки вручил коробку с моделью из нового каталога.       Жаль, проблемы со здоровьем не преодолевались походом в магазин.       При мысли о друге девушку вдруг охватила тревога – до того сильная, что не получалось вдохнуть. На грудь словно положили камень, горло сжали невидимые кле́щи… Без предпосылок, без причины. Откуда бы взяться тревоге? Алина знала: Вырубов обедал с товарищами через дорогу от университета. Он не изменял привычке и возвращался к первому звонку на семинар. Или нет… они же больше не студенты! Университет остался за тысячи километров… Нет, нет, нет! Девушка в растерянности осмотрелась, Лекционный зал, доска с начертанной на ней фразой на латыни, стопка учебников. Невозможно! Андрей сидел рядом в грузовике. Их везли в Ильминск – глухой городок в Красном Пределе. Потом машина перевернулась.       Вспомнить, что же произошло дальше, она не успела. Голову пронзила боль. Ноги подкосились, повело в сторону. Стараясь удержаться, Алина схватилась за подоконник – и оторопела. За окном, на месте аккуратной аллеи, раскидывался беспорядочный, дикий лес. Без конца и края. Он царапал стекло ветвями, упирался корнями в здание, тянулся кронами к небу, чтобы закрыть его, спрятать солнце… А с приходом тьмы появлялись чудовища. Присмотрись – увидишь их между деревьями. Глаза в темноте – алые точки – неустанно следили, выжидая момент для нападения. Как только свет исчезнет, они нападут – не спасешься, не убежишь. Смерть не обогнать.        С трудом заставив себя отпрянуть от окна, девушка бросилась к двери – и едва не столкнулась с Андреем.       — Я звал тебя, ты не слышала? – спросил он.       Друг выглядел непривычно. В светлых волосах – прежде всегда уложенных – запуталась листва; на свитере и брюках засохла грязь; правый ботинок отсутствовал, тогда как левый насквозь промок и при движении издавал чавкающий звук.       Не дождавшись ответа, Вырубов прошёл мимо. Алина повернулась к нему, сделала неуверенный шаг навстречу... Голос куда-то подевался. В тот же миг друг стиснул её плечи и повторил свой вопрос, чуть ли не прокричал:       — Ты не слышала?       Он с силой тряхнул её и, испугавшись, должно быть, собственных действий, отшатнулся. В его глазах читалась паника.       — Почему ты не слышала? – с надрывом прошептал он, вцепившись в волосы. – Я же звал… Я просил…       Голова болела всё мучительнее. Девушка покачнулась и, не найдя опору, упала на четвереньки. Мысли ускользали вместе с сознанием. Она не помнила ни что произошло, ни как друг звал её. Только птичью песню да осколки – крупные, мелкие, острые… Окровавленные. И как саднило порезанные ладони, когда она их разжала.       Послышался шум – ветви ударили по стеклу, разбив его, но Андрей не обернулся. Он стоял над ней, и по лицу его текли слёзы.              Чернота поглотила внезапно. Не наползла медленно, с краев, как бывало при потере сознания, а воронкой возникла по центру, раскрутилась, расширилась – и Алина провалилась в неё, не успев ухватиться за край пропасти. Ощущение падения продлилось недолго. Удара не последовало, зато начала возвращаться тянущая боль в теле. Вспомнить её причину по-прежнему не получалось. Ватные конечности не подчинялись, веки не поднимались – их что к коже приклеили.       Девушка попыталась сосредоточиться. Забытьё отступало нехотя. Вытаскивать себя из него приходилось с трудом – как из топи, отказывающейся выпускать путника и оттого крепко вцепившейся в ботинки и голени. От усталости конечности наливались свинцом.       Тянуло обратно в темноту. Всё просто – не борись, отдайся, позволь обернуться коконом. В той темноте безопасно и тихо. В ней нет боли, жара, солёного привкуса слёз… Откуда слёзы? Неужели из-за кошмара расплакалась…       — … просы… ется.       Женский голос раздался совсем рядом. Алина снова попробовала пошевелиться. На сей раз получилось удачнее: рука соскользнула с чего-то твёрдого, повиснув в воздухе. Всего на пару секунд: её бережно уложили вдоль тела, чтобы не затекла.       — … от… ди… Анна.       Ответ Анны девушка не расслышала: от мучительной пульсации в висках скрутило желудок, а кожа вмиг покрылась потом. Она кое-как нашла силы перевернуться на бок, прежде чем её стошнило. Знобило. Теперь слабость ощущалась в каждой клеточке. Зрение прояснялось. Алина даже рассмотрела пол с грубыми вкраплениями гвоздей. Один из них наполовину торчал. «Я упаду и пробью им лоб», - возникла яркая, точно вспышка, мысль. Смешно. Из всех возможных несчастных случаев ей грозил самый нелепый. Матушка бы от души позлорадствовала. Не пришлось ни душить, ни расходовать отраву – смерть явилась за дочерью без постороннего вмешательства.       Алина затряслась от беззвучного смеха. Кто-то придерживал за плечи, затем помог лечь. Лицо обтёрли влажной тканью, отвели за уши прилипшие волосы. Звуки слились в сплошной шум. Силуэты людей расплывались. Женщина в очках – наверное, её называли Анной. Мужчина со шрамом – в зубах незажжённая сигарета, спичкой по отсыревшему коробку – бесполезно, не вспыхнет.       Сконцентрироваться на их действиях или разговоре Алина не смогла. На столе за их спинами горела керосиновая лампа. Девушка уставилась на оранжевый огонёк. Он танцевал в стеклянной колбе, оживляя тени. На большее его сил не доставало – исключительно на глупый театр на стене; покорённая, запертая стихия безропотно подчинилась человеку.       Словно откликаясь на размышления, огонёк взметнулся выше, лизнул горлышко. Улыбка напросилась сама собой. До поры до времени. Стоит клетке лопнуть, жадное пламя вырвется наружу, сожрёт дерево, ткани, сдерёт кожу, обглодает людские косточки. В маленьком покорном огоньке губительная мощь. В его танце – дикость, безумство. Это сейчас он заперт. Но лишь высвободится…        Зависнув между сном и явью, она не сразу заметила третьего присутствующего. Отблески оранжевого света придавали лику одухотворённость, некую торжественность – сродни образу в храме. В отличие от лампы, свеча в руке горела ровно. Красный воск попадал на пальцы, стекал по костяшкам – капля за каплей, капля за каплей. Обжигал ведь… Назавтра вздуются волдыри – никакая мазь не спасёт.       — Андрей, – прохрипела девушка, с усилием оторвавшись от подушки. Или ей так показалось.       Строгие глаза обратились к ней. Она едва не зажмурилась. Друг не смотрел зло или с ненавистью. Весь его вид как будто преобразился за короткий срок, пока девушка пребывала в беспамятстве, – на нём отпечаталась такая скорбь, какая не уместилась бы в одном человеке. Взгляд налитых кровью зрачков сковывал. Он пронизывал насквозь: через тонкую внешнюю оболочку, под рёбра, к сердцу – сжать, выдернуть, подержать над очищающим огнём, чтобы потом засунуть в развороченное естество.       Алина задрожала. Ей и правда почудилось, что грудину раздирают надвое; когти ощупывают внутренности, наугад выискивают сердце в горячем влажном нутре. Андрей вдруг приблизился. Встал над ней, вытянув свечу вперёд. Девушка дёрнулась с непроизвольным вскриком: воск капал на обнажённый живот, обжигая под стать раскалённому металлу.       — Достойна ты заключения во Тьме, но веду я тебя к Свету. Терпи – и любима Им будешь.       От невыносимого жара становилось тяжело дышать. Она металась по кровати, однако Андрей не позволял ей вырваться. Взгляд пленял, не давал отвести своего – сбежать от пытки, разорвав губительный зрительный контакт.       Она кричала и тянулась к нему. Ногтями оцарапала предплечье, впилась зубами в запястье. Друг не выпустил свечу – склонился к Алине и, поцеловав в лоб, поднёс фитиль к её волосам. Она увидела оранжевые языки, ощутила вонь. Волосы истлевали мгновенно.       Когда жадная стихия лизнула щёки, девушка завопила.              — Чёрт бы её побрал, – прошипел Дмитрий, чувствуя, как зубы впиваются ему в ладонь. Приглушённый крик продолжал рваться из глотки вчерашней институтки.       Не осмотри Анна госпожу Бекер – а именно так, судя по документам, звали метавшуюся в бреду девчонку, – он бы, грешным делом, решил, что она заразилась. Прокусила глубоко да ещё ухитрилась поцарапать. Силы хрупкой на вид особе не занимать – он убедился в этом на пути до убежища. Девчонка – израненное, переломанное существо с безумными глазами – сопротивлялась, вырывалась, с ожесточением рвала на нём куртку, пока он не приложил её прикладом. Рисковать нельзя: лишний шум – и с четырёх концов на пир стянутся навии. Нет проблемы разобраться с тремя, тем более увлечёнными пищей. Потягаться же с десятком – то ещё удовольствие. Астахов и без того подставил своих ребят под удар, изменив маршрут из-за информации о припозднившемся грузовике.       «На «Переправе» задержались», – ёмко отрапортовал Татаринков, нагнав их после проверки логова. Отряд переглянулся. «Вдруг проскочат?» – предположил Баев до того робко и неуверенно, что Дмитрий резче, чем намеревался, сдёрнул с плеча винтовку – проверить патроны. Он вёл их счёт в голове, но с тварями надеяться на мысленную арифметику не приходилось.       «Задержались» – как же. У балбесов на «Переправе» – холёных выкормышей генерала Исаева – не хватало ума осознать: чтобы прибыть в ближайший населённый пункт до темноты, при этом задержавшись на проверке на четыре часа, у машины должны отрасти крылья. Навий та золотая молодёжь с роду не видела, а если и видела, то на расстоянии пушечного выстрела. Откуда им знать, с каким звуком ломается хребет и мясо отделяется от рёбер? И уж конечно им невдомёк, как дышит при этом процессе человек, которому не посчастливилось умереть заранее. Вопить-то уже не выходит – голос сорван. Для них, элиты, подобного не существовало. Оно не вписывалось в идеальный мирок легкого и быстрого продвижения по службе. Сутки отстоял – отправляйся на перинку к шлюхам. Что случится с теми, кого ты заставил бестолково проторчать у заграждений, не твоя забота. За жертвы не тебе вынесут выговор – солдатам низшего сорта, каждый день обитающим на грани смерти. Для тебя важнее обзвонить сотню инстанций для выяснения стратегических сведений: в фамилии фигурирует буква «и» или всё-таки плохо пропечаталась «ы», ведь инспектору показалось, что «ы» подходит к усам господина Такого-то лучше.       Робкие надежды Баева рассыпались с воем сирены. Птицы взметнулись ввысь чёрной массой. Надвигалась беда, и они спешили сообщить всем: «Расходитесь! Прячьтесь! Запирайтесь!» Ночь всегда неизбежна. Её не посадить на цепь, не выпроводить как незваного гостя. Она явится и возьмёт своё, сколько ни вставай у неё на пути, ни вмешивайся в суд.       Отряд брёл вдоль дороги. Усталость давила на плечи, вынуждая чаще обычного поскальзываться в грязи. Дежурство закончилось три часа назад. Хотелось примитивного – рухнуть в постель, забывшись сном. Пусть коротким, беспокойным – других мужчина давно не знал. Сон всё равно есть сон. Какой-никакой отдых – кусок жизни без мыслей, без ответственности. Хотя сперва, решил он, поймав за локоть споткнувшуюся Анну, стоило вымыться. Полчаса в горячей воде не помешают. Или в холодной – как повезёт. За девятнадцать лет на передовой привередливость отбивается напрочь. Девушка вновь зацепилась за корягу и, едва не расставшись с клоком штанины, ругнулась. Дмитрий нахмурился, замедлившись, и секунду спустя получил толчок в спину.       — Не читай мне нотации, – пробормотала она.       — Не собирался, – в тон ей ответил мужчина. – Я предупреждаю всего раз.       — Ну и замечательно. Вряд ли кто-то из вас окончил сестринские курсы. Мы ведь предполагаем худший расклад?       — При худшем раскладе вряд ли кому-то понадобится помощь, – парировал он.       Зато понадобится заночевать в лесу, поморщился тут же. Найдут они грузовик или нет, плестись в Ильминск по темноте – самоубийство. Да и захоронить останки удобнее сразу: зверьё чуткое, растащит. После отпоют. Священникам не привыкать читать молитвы над пустыми гробами.       Грузовик заприметили издали – по фарам. Он лежал на обочине. Повисшая на петле дверь издавала противный скрип; кресло пробило лобовое стекло, вылетев из кабины; переднее колесо откатилось на сотню метров.       Навий было три. Две твари тащили в лес тело, третья осторожно подбиралась к перевёрнутой кабине. Татаринков выстрелил, за ним – Иосиф и Амир.       — Проверяем выживших и уходим, – скомандовал Дмитрий. – В темпе.       Он миновал водителя. Мёртв. В обезображенных чертах он без заминки признал местного почтальона. Старик за словом в карман не лез, значился на плохом счету у Исаева из-за отказа в первую очередь завозить корреспонденцию в генеральское имение и потому вызывал невольное уважение у солдат. Астахову он нравился за простоту, за ровное отношение к людям. Не из пугливых был.       У грузовика обнаружились двое. Парень таращился на лес пустой глазницей. Половина лица отсутствовала. Анна только головой покачала. Вторая могила. Дмитрий подавил порыв выругаться. Молодой, смазливый, лет двадцать. От девиц, наверное, отбоя не знал. Копнуть глубже – выяснится, что при связях, деньгах и именитом родителе. Не от большого ума же вызвался в Красный предел – от романтики. Мало, что ли, аналогичных «историй» схоронили? Матери с отцами гневными письмами заваливали. А чей, спрашивается, недосмотр? Кто сопляков от юбки оторвал и в мир выпустил, не рассказав, что на дворе не семнадцатый с красными флагами да бравыми речами о любви к Родине? Навии – не революционеры. С ними переговоры не сложатся. И на мольбы они не откликнутся: нет в них человечности, нет сострадания.       Он бегло осмотрел раны парня. В мешанине не разобрать. Кровь на подбородке. Конечности целы – вспороли брюхо, грудину исполосовали. На горле порез от стекла. Нахмурившись, мужчина присел возле трупа. Не порез. Скорее, прокол. Стекло попало в артерию – из-под кожи торчал краешек осколка. Кровью захлебнулся. Тем лучше. Погибнуть в аварии – не самый страшный финал.       — Девочка жива, – доложила Анна.       Облегчение она не скрывала. Одна из трёх – не плохо и не хорошо. Дмитрий переместился к кабине, опустившись коленями прямо в жидкую грязь. Девушка спала. В расслабленных чертах не отображались ни боль от травм, ни признаки лихорадки – лишь красные пятна горели на бледных щеках.       — Состояние?       — Ссадины, порезы, наверняка переломы. Учитывая, что случилось с её спутниками, это сказочное везение.       Точно. Везение. Астахов коротко оглянулся на мёртвого парня. Тем временем Баев и Егоров подтащили почтальона к грузовику. Татаринков установил звуковую ловушку.       — Егоров, направляющим. Баев, замыкаешь. Я понесу нашу находку.       — Я не уверена насчёт позвоночника, – заспорила Анна.       В очках отражался свет фар. Упрямство сестра проявляла по поводу и без, на работе, впрочем, становясь вовсе невыносимой.       — Осмотришь её в убежище. Без разговоров.       Девчонка проснулась в момент, когда он её поднял. Взглянула свирепо, бешено – и с криком впилась ногтями ему в шею.              — Будешь? – Анна опустилась на соседний стул, протянув коробок с печеньем.       — Офицерская честь не позволяет садиться за стол в загаженной обуви, - усмехнулся он краем рта, указав на испачканные сапоги.       Содержимое желудка девчонки смешалось с грязью. Героические усилия по очищению натолкнулись на непреодолимое препятствие: воды в землянке не оказалось. Отвоёвывать чистоту приходилось смоченной тряпицей.       — И тебе приятного аппетита, – поморщилась девушка. – Ты вообще-то и так за столом.       — Условно, – возразил он.       — Фактически, – не отступила она.       — Утром с Егоровым отправитесь в город, – сказал мужчина после непродолжительного молчания. – Пригоните машину. Отвезём госпожу Бекер в больницу и пойдем на ковёр к Исаеву.       — Сделаем, – кивнула она, в задумчивости покрутив коробок. С надкусанного печенья на пол падали крошки. – Мне парень тот не даёт покоя. Не могу перестать думать о нём.       Астахов выдохнул сквозь сжатые зубы. Ну вот и всё – назад дороги нет. Анна раскладывала увиденное по полочкам на пути в убежище; упорядочивала, пока они удерживали в кровати безумствовавшую девчонку; обтёсывала при коротком отдыхе, не сумев уснуть.       Бессонница у них, похоже, семейное.       Усложнять – тоже.       — Мы бы его не спасли. С его ранами не выживают.       — Спасибо, подполковник, – отсалютовала она, забавно наморщив нос. – Что бы я без тебя делала? И твоих неочевидных выводов.       — Влезла бы в историю.       — Или вошла бы в неё, Дмитрий. Я своего рода гений, не будем преуменьшать.       — Но клонит тебя почему-то к первому.       Анна фыркнула.       — Наследственное. По материнской линии. У неё вечно кровь бурлила. Ни дня без громкого скандала.       Он вновь усмехнулся. Девушка бросила на стол упаковку печенья, резко поднявшись. Через приоткрытую дверь доносились бессвязные бормотания: госпожа Бекер бредила, жар усиливался. Они перевели на компрессы полный запас питьевой воды, однако температура не сбивалась. Поездка у институтки совсем не задалась: пережила аварию, нападение навий и при том имела огромный шанс сгореть от лихорадки.       Анна прошлась туда-сюда по комнатушке. Счастливая: ему приходилось сгибаться в три погибели, чтобы хоть как-то перемещаться по землянке.       — Нет, Дмитрий, серьёзно. С парнем что-то нечисто.       — Кроме того, что он мёртв? – не удержался от колкости мужчина.       — Кроме, – скривилась девушка. – В моем распоряжении было мало времени, так что я не успела толком оценить характер его ран, но…       Их нанесли не навии. Незаконченная фраза повисла в воздухе. Мужчина размял затёкшую шею, случайно задев корочку на царапине. Завтра город наполнится слухами, среди солдат поползут весёлые шёпотки. Не расскажешь ведь, что набросилась институтка, – одинаково сведут к постели.       Не девчонка – полудикая кошка, совсем некстати возникшая в его жизни вместе с погибшим коллегой. Не до них сейчас. Не до поиска закономерностей. Есть вопросы поглобальнее.       — Я не утверждаю, – смягчилась Анна, без труда распознав в его молчании напряжённость. – У меня мало данных. Нельзя исключать ошибку. Он мог травмироваться при аварии.       Сомнение проступило явственно – до того абсурдным казалось предположение. В парне проделали вентиляцию, под конец нанеся аккуратный штришок – удар в сонную артерию. Мужчина засмеялся – коротко и нервно. Какая, к чёрту, авария? Маловероятно, что мальчишка уродился конченым неудачником и налетел туловищем на осколки. Потом нашёл в себе силы их вытащить и умер, захлебнувшись кровью.       Анна хмыкнула.       — Согласна, бред.       Она опустилась обратно на стул, прекратив бесцельные метания, сняла очки и сжала волосы у висков.       — Тебе надо его проверить, – сдался Дмитрий.       — Если его медведь не утащил.       — Пока что мы рассуждаем ни о чём, – проигнорировал он комментарий. – Пустые предположения и опасения.       Она посмотрела на него исподлобья. Усталость въелась в неё, как ртуть. Ничем не вывести.       — Вдруг не пустые? Четыре года назад похожее уже случалось.       — Я не вижу связи.       Вздохнув, девушка извлекла из куртки грифель и подвинула коробку с печеньем.       — Тогда позволь тебя добить.       На светлом картоне знакомый символ выглядел противоестественно. Обычно его вырезали на деревьях. По особым случаям – на теле. Дмитрий сжал переносицу. Зажмурился. Навязчивая пульсация в затылке не прекращалась.       — Где ты его откопала?       — Заметила на животе Бекер, – мрачно оповестила Анна. – Свежий. Сомневаюсь, что она занимается самоистязанием на досуге.       В смежной комнате раздался грохот; Астахов подорвался, чуть не столкнувшись макушкой с потолком, и осторожно открыл дверь. С пола на него смотрела не дикая кошка, расцарапавшая горло, а маленький испуганный зверёныш.       — Кто вы? – прохрипела она и, опровергая последнее сравнение, выставила перед собой лезвие, которым Анна разрезала на ней одежду. – Где я?       Дмитрий с лёгкостью вырвал импровизированное оружие из слабых пальцев. Девчонка дрогнула, но посмотрела зло, с вызовом. Свалилась же на его голову, чёрт бы её побрал.       Теперь к списку из ванны и кровати добавился алкоголь.       И сигареты.       Закурить потянуло до помрачения сознания.       

Для тебя проливается кровь,

О тебе мы молитву возносим.

Защити ты детей своих вновь –

Лишь об этом тебя всеми просим.

Ты отведай горячую плоть,

Обглодай эти белые кости.

Помоги нам врага побороть –

Не сдержи ради нас своей злости.

Голодна ты всегда и сыта.

Матерь наша Земля и Природа.

Свет в тебе и в тебе темнота,

Заключенье в тебе и свобода.

Пускай кости хрустят на зубах,

Пускай кровь по губам твоим льётся.

В этих скромных животных дарах

Вся любовь нас к тебе соберётся.

      

Утоли свою жажду скорей

И вними ты детей своих зову.

Мы клонимся пред волей твоей,

Преподаем к ногам и покрову.