На закате зарянка пела

      15 октября 1937 года

      К моменту, когда обессилевший, продрогший до костей офицер внёс в дом девушку, доктор Гоффман провёл на ногах почти двое суток. Опыт и военная привычка держали его глаза открытыми, заставляли руки механически работать, но возраст брал своё: усталость мучительно вгрызалась в мышцы, периодически заполняя голову белым шумом.       Раненый солдат всю ночь страдал от лихорадки. Его пальцы то и дело цеплялись за повязку на животе, стягивали со лба компресс. Мужчина стонал, ворочался, сбивая мокрые от пота простыни, и если бы не помощь его товарища, то доктору вряд ли удалось удержать пациента на постели. В бреду он выкрикивал имя «Лида» и сквозь зубы ругался по-русски.       К рассвету мучения прекратились. Разгладились морщины на молодом лице, выровнялось дыхание, и жар наконец-то спал. Второго солдата по имени Владимир внезапная перемена напугала: он подскочил к кровати, нащупывая запястье товарища. От страха не сразу уловил лёгкое биение пульса.       — Доктор! Доктор! — надрывно позвал он. Растрёпанный, так и не снявший шинели, он тоже держался на одном упрямстве, но никакая сила в мире не заставила бы его отпустить бледную руку раненого.       «Совсем мальчишка», — подумалось Гоффману. Он опустился на стул, поправил съехавший набок компресс и ещё раз проверил температуру. Жар не возвращался.       — Ему лучше. Отдохните.       Солдат с сомнением поджал губы. За несколько лет жизни в России доктор Гоффман прекрасно усвоил особенность русской натуры: недоверчивость дети впитывали с молоком матери. Вот и теперь на лице собеседника ясно считывалась его мысль, а звучала она так: «Не заговаривайте мне зубы». В этом выражении, молчаливом вызове, виделся человек, который несколько часов назад едва не снёс дверь в дом и был готов угрожать оружием ради спасения чужой жизни.       — Не волнуйтесь, junger Mann. Одеяло на кресле. Я прошу вас выспаться. Не хотите спать, присмотрите за вашим командиром. Только не беспокойте его: травмы головы, даже лёгкие, очень неприятны.       Маленькая уловка сработала. Солдат стушевался. Хмурый взгляд метнулся к темнеющему проёму.       — Вы меня обязательно позовите, если что с Мишей случится.       Доктор Гоффман заверил его, что при надобности непременно пригласит. Когда молодой человек вышел, выдохнул, протёр очки.       Стрелка на часах медленно кралась к половине шестого.       Через некоторое время он сменил воду в тазе и, идя с кухни, с удовлетворением отметил, что беспокойный солдат притих в кресле. На его коленях развалился кот. Прибившееся к доктору животное не отличалось лаской и на любую попытку посягнуть на личное пространство отвечало выпущенными когтями. Потому неожиданное проявление человеколюбия со стороны г-на Кралле заставило брови поневоле поползти вверх.       Удивительное дело: животные и те переняли специфику национального характера.       Через пару часов доктор, испытывая лёгкое раздражение от недостатка сна, допивал вторую чашку густого кофия. Он покупал его в городе у владелицы публичного дома. Женщина делала двойную наценку — он прекрасно знал об этом. И всё же раз за разом шёл именно в «Заведение»: кофий ей каким-то образом привозили первоклассный, и она лично заваривала его для дорогого гостя. К их компании нередко присоединялась очаровательная Варенька — старшая дочь владелицы, девица лет двадцати двух, и если поначалу завуалированное сватовство воспринималось им со снисходительностью, то на исходе второго месяца он сам вдруг вовлёкся в процесс.       Визиты породили зависимость. В Пруссии за ним подобной привычки — варить кофий дважды, а то и трижды в день — не водилось, но Россия в своей неумолимой, бесцеремонной манере внесла правки и в него. Поэтому, быть может, завидев на пороге бледного от потери крови подполковника, он совсем не удивился. Только глянул на него, вздохнул и отпустил. Всё равно не удержишь.       Теперь же на диване перед ним очутилась фройляйн. Почти сутки, проведённые на холоде в лесу, худо сказались на её здоровье. Доктор Гоффман осмотрел несчастную и из-за подозрения на пневмонию постановил вызывать из города другого врача. Девушка то и дело проваливалась в беспамятное состояние, шептала что-то несвязное на двух языках; выныривая, с ужасным выражением на лице хваталась за офицера с жалобным «Дмитрий». Он стоял на коленях у изголовья и не отпускал её руки. Меж бровями резче обозначились две глубокие морщины.       — Я здесь, Алина. Я вас нашёл, — твердил, когда испуганные глаза обращались к нему.       Ладонь успокаивающе ложилась на спутанные волосы — и этот невинный по смыслу, но интимный жест пронизывала неожиданная для столь грозного человека нежность. Гоффман отворачивался, чтобы не смущать. Впрочем, подполковника вряд ли заботило чужое присутствие.       Тоже, надо полагать, национальная особенность: суровость у русских невероятным образом уживалась с широкой сердечностью.       Убедившись, что фройляйн окончательно провалилась в тревожную дрёму, он вернулся к кровати раненого солдата. Сменил компресс, проверил повязки, поправил одеяло — незамысловатый отработанный ритуал.       Катастрофически не доставало помощника. В Пруссии ему нечасто приходилось выполнять роль санитара: в госпиталях хватало персонала. Здесь же он в полной мере прочувствовал необъятность масштабов Российского государства: на сотнях километров не водилось ни единой человеческой души, не говоря об обученных специалистах. Даже в больнице Ильминска не хватало рабочих рук. О сем факте ему в довольно недружелюбной форме сообщил заведующий по фамилии Ванин, стоило Гоффману заявиться с просьбой об ассистенте. «Послушайте-ка, уважаемый мой коллега…» — с неудовольствием начал заведующий, и доктор сразу понял, что диалог у них не заладится.        Так и случилось. Помощника не выделили — предложили дать объявление в местную газету. Хотя презрительный тон, с которым преподносился совет, неприятно уколол гордость, он принял его к сведению. Увы, безрезультатно. То ли из-за скромного жалованья, то ли от старой, укоренившейся в головах враждебности в отношении прусских подданных никто не спешил откликаться. Приходилось справляться в одиночку. Он не жаловался. Да и некому было.       Вечерело. Гоффман зажёг настольную лампу и уставился в окно. От тепла сильнее клонило в сон. Голые ветви берёзы скребли по крыше. Вдали темнела неровная полоса леса. Из соседней комнаты донёсся скрип половиц. Через несколько секунд в проходе, зажимая бок, показался офицер. Он по-немецки справился о товарище и, отмахнувшись от рекомендации отдохнуть, занял неизменный пост рядом с юной фройляйн.       «До чего стойкий человек!» — поражался про себя доктор. Ночные гости не посчитали нужным поделиться подробностями приключившихся с ними событий — военные любой страны мира вообще не отличались открытостью, — однако кто угодно догадался бы: история выдалась не из лёгких. На исходе дня стало очевидно, что подполковник держался кое-как. Вид его внушал опасения: с лица исчезли все краски, от боли опустились плечи, движения сделались скомканными, размытыми, будто тело постепенно забывало о координации.       Он, подметил доктор, находился в том гадком состоянии, при котором земля в мгновение ока могла уйти из-под ног. Сознание попросту гасло в любой неудобный момент — точно гипнотизёр пальцами перед носом щёлкнул. Удивительного, конечно, мало. Измученный организм функционировал за счёт неведомых внутренних резервов, и они стремительно осушались. Ему требовались тепло, еда и сон. Норов лечению исключительно вредил.       Преодолевая усталость, Гоффман поднялся из-за стола и прошествовал к офицеру.       — Вы должны лечь. Рана требует покоя.       Тот посмотрел на него исподлобья тяжёлым, мрачным взглядом, от которого волосы шевелились на затылке, и поправил на плечах съехавший набок китель.       — Как же я их оставлю, — сказал он просто. — Я не могу.       — Mein Gott! Будьте благоразумны! Откуда у русских столько упрямства! — раздражённым шёпотом возмутился доктор. — Вы потеряли много крови!       — Was mich nicht umbringt, macht mich starker, — невесело и с издёвкой парировал он. — Ваш соотечественник говаривал, между прочим.       — Natürlich! Finden Sie das lustig? — покачал головой Гоффман, от негодования переходя на родной язык. В вечернем полумраке бледность офицера выделалась ещё более явно, и доктор с маленьким — совсем, с позволения сказать, крохотным! — удовлетворением отметил, что его твердолобый пациент вплотную приблизился к грани человеческих возможностей. — Вы умеете ходить по воде? Если нет, то я несу одеяло и подушки. Лягте хотя бы на полу возле fräulein. Bitte. Прекратите упрямиться. Я вам не враг.       Помолчав, подполковник прижался виском к подлокотнику. Силы его действительно подходили к концу.       — Хорошо.       Скромная победа ободрила доктора. Опасаясь новой волны сопротивления, он тотчас кинулся к бельевому шкафу и кое-как — не хватало роста — достал с верхней полки сложенные вчетверо шерстяные пледы. Подушку не нашёл и, обмотав простынёй своё зимнее пальто, возвратился в комнату.       Офицер сидел, сгорбившись. На сморщенном лбу выступила испарина.       «Так-то! Я предупреждал!» — сокрушался Гоффман, пока обустраивал «полевую» кровать и укладывал третьего за сутки пациента.       — Что ж вы со мной, как нянька, носитесь, — досадовал тот.       — Ich habe die Natur eines Altruistes, — следовало невозмутимое объяснение.       По-русски он не отвечал в отместку. Офицер усмехнулся: плохое самочувствие пониманию не мешало.       — Die Natur eines Altruistes, die Natur eines Altruistes, — передразнил он. — Это до поры до времени. Как прижмёт, каждый кулик своё болото хвалит.       Хмуря брови, доктор приподнял очки и помассировал переносицу. Каково — наступить на свои же сети! Сути высказывания он не улавливал, но спрашивать тоже не решался.       И кто такой этот кулик? Почему он должен хвалить какое-то болото?       Через четверть часа дом наконец-то затих. Гоффман бродил между комнатами, точно Кентервильское привидение, — разве что на цыпочках.       Раненый солдат ненадолго очнулся, хриплым шёпотом попросил напиться и вновь погрузился в тяжёлое забытьё. Офицер пребывал между дрёмой и явью: под закрытыми веками быстро двигались глазные яблоки.       Фройляйн лежала тихо и неподвижно. На расстоянии она походила на восковую фигуру. Доктор несколько раз проверял дыхание. Температура не опускалась. Тело, укутанное тремя одеялами, сотрясала мелкая дрожь. Черты заострились и оттого сделались некрасивыми, кукольными, как у всякого умирающего. Что-то неуловимо знакомое в них притягивало взор. Он силился вспомнить, где встречал её раньше, и не мог. Она отличалась и одновременно походила на множество других женщин: светленькая, маленькая, худенькая.       И каким чудом пережила ночь в лесу?       Он занял стул перед диваном, аккуратно промокнул высокий девичий лоб марлей. Капля воды стекла по брови, осев на пушистых ресницах. Фройляйн шевельнулась, сжимая в кулаке край пододеяльника. Дрогнули и скривились бледные губы. Она приходила в сознание.       — Не беспокойтесь, — негромко сказал он, стоило ей приоткрыть глаза, заозираться с прежним испугом, — вы спасены.       — Где я… — проронила она слабым голосом, — кто вы…       — Меня зовут Иоганн Гоффман. Я хирург. Вы в моём доме.       — Иоганн Гоффман, — повторила она после продолжительного молчания. В лице её отразилось узнавание. К тому моменту доктор решил, что слабость взяла над ней верх и она уже не попытается заговорить с ним сегодня. Успел даже подняться, чтобы сходить за водой для неё. Однако следующие слова вышибли из груди воздух: — Я помню вас… Вы служили старому кайзеру. Я видела вас в его поместье.       — Was? Was haben Sie gesagt?       Он опустился обратно, не до конца представляя, как реагировать на заявление. В первые секунды подумалось: мерещится от изнеможения.       Девушка высунула тоненькую, почти прозрачную, ручку. Неожиданно крепко ухватилась за его пальцы, приподнимаясь. Пришлось наклониться ниже, прислушиваясь к сбивчивому бормотанию больной.       — Почему вы здесь?.. Hat Kaiser Sie geschickt? Möchtest er das Verlöbnis mit Alexei auflösen?..       Она упала на подушки, заходясь в приступе страшного, удушливого кашля. Хватка её не разжалась; теперь фройляйн смотрела сквозь выступившие слёзы, дожидаясь от него какой-нибудь реакции. От напряжения на виске пульсировала жилка. Доктор замялся. Он по-прежнему не угадывал её.       В памяти всплывали знакомые — старые или случайные, с которыми он пересекался на протяжении долгой жизни, в основном размытые образы, — и никто из них не походил на неё. Ощущение, испытанное ранее, разрасталось: она была ему знакома.       Но откуда? Кто она? Когда успела повидаться с ним в поместье кайзера?       Как будто догадавшись, о чём он думал, фройляйн разволновалась. Дыхание сбилось. От дрожи застучали зубы. «Совсем плоха», — хмурился доктор, ругая себя за неосторожность и по-русски уговаривая: «Тише! Отдыхайте. Не нужно напрягаться!»       Девушка не унималась.       — S-sagen Sie ihm… d-daß ich… я н-ничего у него не п-попрошу. — По её щекам быстрее побежали слёзы. Она стиснула его пальцы до боли, всхлипнула громко и жалобно. — Es wird… k-keine Augusta geben… Я никогда н-не по-побеспокою его. Я н-не хочу-у…       Гоффман вздрогнул. Вот она — ниточка.       Ему вспомнилась женщина на коленях перед кронпринцем Вильгельмом, её надрывный вой и его холодное: «Замолчи, Марта. Откуда мне знать, чей это ребёнок?» Рядом — девочка в голубеньком платьице. Светлые кудряшки собраны в прическу, бант сбился в сторону. Она мяла рюши на подоле, за что мать, развернувшись, зло ударила её по запястью: «Прекрати!» Девочка не заплакала, не отступила. Лишь выражение из растерянного переменилось в виноватое. Ссора продолжалась. Доктор тогда не выдержал: взял малышку за ладошку и вывел из гостиной. В столовой нашлись пирожные. Съедая их, она постоянно переспрашивала: можно ли, не отругают ли… У него рвалось сердце. Кухарка, почтенная фрау лет пятидесяти, подвигала тарелку ближе. «Бедное дитя!» — повторяла она между вздохами.       В таком положении их обнаружил старый кайзер. Неприглядное зрелище — перемазанная сахарной пудрой девочка и двое взрослых с похоронными минами. Он поинтересовался, кто она, и малышка робко протянула руку в ответ на его приветствие: «Maman говорит, что я дочь кронпринца Вильгельма, принцесса Августа». Он улыбнулся: «А ты как считаешь?» Она смутилась, коснулась рюшей и тут же, памятуя об ударе, сжала кулачки: «Я просто Алина. Какая же из меня принцесса? Я на них не похожа».       От стыда Гоффман едва не вцепился в волосы. Ему же показывали фотокарточку повзрослевшей принцессы! Он специально ехал к ней по поручению из Пруссии! И, столкнувшись визави, не узнал.       — Oh mein Gott, Augusta… — проговорил он в полной растерянности. Она с трудом повернулась к нему. — Ich habe Sie in Moskau gesucht… Dem Kaiser wurde nicht mitgeteilt, dass Sie nach Sibirien reisen. Wir hatten Angst, dass Sie tot sind, Augusta. Mein Gott… Was ist passiert?.. Warum sind Sie hier gelandet?       Сзади донёсся шорох. Доктор испуганно обернулся на звук: от волнения он совсем забылся и наговорил лишнего.       К счастью, в доме царил больничный покой. Никто не сумел бы их услышать. Лишь русский офицер ворочался во сне.       

***

29 октября 1937 года

      По учебнику полз паук. Он торопливо перебирал длинными лапками, стремясь поскорее убраться в укромный уголок. Алина подула на него, прогоняя, и сразу закашлялась: болезнь до сих пор напоминала о себе приступами, стягивала грудную клетку. Зачастую под вечер в висках начинало пульсировать, от истощения подгибались колени, и она, вопреки обыкновению, присаживалась за учительский стол. Голос срывался на длинных текстах, под рёбрами ныло от недостатка воздуха.       На подобный случай у них с ребятами сложилось правило: с первой парты принимались читать вслух по пять предложений. Урок продолжался, Алина переводила дух.       — Обрадовать не получится, — констатировал Владимир Карлович, школьный врач, после очередного осмотра. — Вам следует отлёживаться. С лёгкими шутки плохи.       Она обещала не усердствовать и по возможности соблюдать рекомендации. Вопреки им, она являлась в школу раньше всех и запирала кабинет затемно. Домой не хотелось. Да и назвать усадьбу Романовых «домом» не поворачивался язык.       Рвение её списывали то на скуку, то на любовь к детям. Второе отчасти соответствовало правде: последнюю неделю ей и впрямь не терпелось вернуться к ученикам. Те наведывались в гости ежедневно: передавали яблоки, конфеты, интересовались здоровьем молодой учительницы, по просьбе приносили сочинения. Несмотря на слабость, она допоздна засиживалась над тетрадями. Работа отвлекала. Общение с будущими родственниками свелось к вежливым однотипным разговорам; она почти не спускалась к общему столу, запиралась в комнате и, завернувшись в любину шаль, украдкой выбиралась на балкон.       Однажды к Романовым заглядывала Анна Астахова. Алина случайно заметила их с Алексеем из окна. Они прогуливались по саду. Шли бок о бок, едва касаясь друг друга, беседовали, улыбались. Романов не отводил от Анны взгляда. Бекер вдруг почувствовала себя преступницей. Смущение обдало жаром, она поспешила отвернуться. Они не делали ничего, что могло бы вогнать в краску, и всё-таки сцена не предназначалась для постороннего. Забыть бы — без того хватало поводов для размышлений.       Только нежность, с которой они обращались друг с другом, не покидала дум.       «Для чего вам я, — со злостью вопрошала Алина мысленно, — если у вас есть любимая? Вы-то осведомлены: мне нечего дать, нечего предложить! Неужто всерьёз надеетесь на кайзера после свадьбы? Но ему нет до меня дела! Нет! Из-за меня он загонит вас под каблук и откусит кусок больше, чем вы готовы предложить! Вы же не дурак, Романов!»       Она никак не отваживалась на разговор. После всего пережитого Алексей Николаевич представлялся ей чуть ли не единственным виновником её несчастий. Она придумывала десятки мотивов для его поступков, и ни один из них не выглядел убедительным.       Любовь к Родине не вязалась с губительными для неё связями.       Желание отомстить за близких не оправдывало подготовку переворота.       Никакая выгода не стоила потенциальной интервенции.       После встречи с доктором Гоффманом Алина совершенно потеряла покой. До того момента — нет, раньше: до разговора с Алексеем накануне раута — ситуация виделась ей как бы из-за ширмы. Великие игроки не удосуживались посвящать её в подробности, разжёвывать причины.       Должны, фройляйн Бекер, — и всё, извольте покорно выполнять указания! Сказано замуж — значит, замуж! Не задавайте вопросы, оставайтесь удобной — от вас иного не требуется.       Алина старалась, искренне старалась прикидываться дурочкой. Её — маленькую пешку на огромной политической доске — не должны были трогать ни судьба России, ни судьба Пруссии. Что она могла сделать, что поменять? Императоры с наследниками мнения не испрашивали. Да и она всего лишь женщина. «Красивый аксессуар», как любила приговаривать матушка. Много думать ей не полагалось, сопротивляться — подавно. Не учили ведь демонстрировать норов — только усмирять.       Да вот незадача: она, чистокровная немка — прусская, чёрт бы её побрал, принцесса! — с рождения жила в России. И внезапно открылось, что на страну ей вовсе не плевать. Душа болела. Вина за пассивное участие в будущей трагедии выжигала внутренности.       В первое время после возвращения к Романовым Алина изводила себя мыслями о новом побеге. Алексей расхаживал у её кровати и, не слушая просьбы Кирилла Владимировича успокоиться, на повышенных тонах выпытывал:       — Какого вас понесло в этот клятый лес среди ночи?! Вы же не сумасшедшая! Кто вас увёл?!       — Я сама, — неизменно шептала она.       Не врала. Хоть побег стал сумбурным решением, она трезво осознавала исход. Романов видел. Злился, хватал за плечи и… не находил, что сказать.       — Если вам угодно, потерпите пару лет после свадьбы. После речка к вашим услугам, — выпалил он перед уходом. — Не тащите за собой невиновных. Знай я о ваших намерениях, не отправил бы на смерть столько людей. Вы понимаете, что натворили, Августа? Что мы с вами натворили!       За него говорили разочарование и ярость, но Алина приняла речь близко к сердцу. Прав, конечно прав: о других она вовсе не заботилась. Не допустила даже, что на поиски подымут целую армию и что та беспрекословно подчинится опальному наследнику. Она же наблюдала малую часть последствий! Тяжелораненый солдат в доме Гоффмана, едва не валившийся с ног Астахов, его помощник с рассечённой щекой и ядовито брошенным ей сквозь зубы: «От вас бед не оберешься!»       С тех пор стыд тугим узлом завязался вокруг горла.       Нет, бежать нельзя. Лучше и правда в речку.       — Вам дурно, Алина Карловна?       Голос Никиты Стреленко вернул её в реальность, и она поняла, что уже давно не переворачивает страницы книги.       — Ничего, Никита, задумалась, — мягко отозвалась она. — Ну-ка поделись: прочитал что-нибудь интересное?       Они искали материалы для открытого урока по истории. Близилась круглая дата — девятьсот восемьдесят лет от основания поселения Ильма, позже разросшегося в город Ильминск. Директор, вызвав Алину в учительскую, долго распинался о важности события, о сохранении исторической памяти и, в конце концов, подвёл к главному: более поручить некому, возлагаем на вас, дорогая Алина Карловна, огромные надежды — приедут коллеги из Екатеринбургского университета! Она меньше всех годилась для подготовки подобных мероприятий: не хватало ни опыта, ни вовлечённости в здешнюю культуру — и, тем не менее, согласилась. Подтолкнула жизненная нужда переключиться на что-то мирное, не связанное с политикой или браком. Спустя жалких полдня настигло неприятное открытие: она попросту не представляет, за что браться. Коллеги делились опытом, директор настаивал на новизне. То и дело в учительской звучали ехидные комментарии Волынского, ни к кому конкретному, в общем-то, не обращённые: после прибытия в город Романова нападки заметно сдулись.       Поразмыслив, девушка обратилась к ученикам.       Никита вызвался помочь среди первых. После драки с Ярославом Шолоховым он испытывал вину. Стоило Бекер переступить порог кабинета после недельного отсутствия, он спозаранку примчался с эссе по Лермонтову и Мартынову. Затем пламенно заверил, что попросил у товарища прощения; тот, судя по всему, к извинениям отнёсся скептически, но рукопожатиями ребята обменялись. Похвала от учительницы воодушевила мальчишку; он просиял и сообщил, что все выходные провёл за изучением биографий двух известных дуэлянтов и что «разобрал их отношения по полочкам». С тех пор он вёл себя прилежно. Мало того — ходил за ней по пятам. История вдруг показалась ему занимательнейшим увлечением, а Алина — неиссякаемым источником интересовавшей его информации.       Так и сложился их дуэт.       — Вы знали, что до пятнадцатого века под Ильминском проживали общины язычников? — с энтузиазмом подхватил мальчик. — Они поклонялись Черномати! Целый культ существовал!       — Надо же, — проговорила она и с неподдельным любопытством отложила открытую ей книгу. — Что ж пишут?       В университетских учебниках «Черномати» иногда величали богиню Марену. О существовании такого божества исследователи спорили лет уж сто: «воевали» за этимологию имени, «бились» за географию распространения верований, «грызлись» за аналогии. О поклонении отдельных групп упоминали вскользь: для громких заявлений не доставало материалов. На начальных курсах Алина зачитывала Вырубову целые статьи на эту тему, и он, смеясь, дразнил: «Попадём за Урал на распределении — и насобираешь материала на три диссертации! Там, наверное, за каждым деревом по идолу, а местные по сей день в Лешего верят! И Черномати твоей жертвы приносят». Она недовольно возражала: в тех, мол, местах иным богам поклонялись. Андрей разводил руками: какая разница, мало ли кого ветром в Сибирь заносило!       Она прикусила щёку. Вот тебе поселение славян среди непроходимых лесов и их культ. В груди болезненно кольнуло. Угадал. Пальцем в небо — и угадал.       От самодовольства бы надулся, как шарик.       — Сказано, что Ильму окружают восемь холмов, — не замечая её посмурневшего вида, докладывал Никита, — на холмах сооружали восемь алтарей для маленьких жертвоприношений. В центре находится девятый холм, и на нём раньше размещалось ка-пи-ще. — Он почесал затылок. — Что такое «капище», Алина Карловна?       — Место поклонения богам, — объяснила она. На следующую страницу автор поместил зарисовки символов с краткими расшифровками. Рядом с частью из них приписывалось «не удалось определить», «неизвестно», «вероятное значение». — Что-то вроде храма под открытым небом.       — А-а-а, — протянул мальчик. Нахмурился: — Что ж они под крышей делать не догадались? Не боялись, что их богов дождём с холма смоет? Видали, какие тут дожди заходят? Стеной льют!       — Наверное, не боялись. Языческие верования тесно с природой связаны…       На исписанные листы упали тёмные капли. Алина интуитивно стёрла их. На белой поверхности образовались две неровные алые дорожки. В библиотеке протекала крыша. Ржавая, застоявшаяся вода портила книги, и на зимний период их, по словам Никиты, обычно переносили в подвал. По краям помещения уже стояли заготовленные коробки.       Между стеллажами мелькнул силуэт смотрителя. Натужно дыша, он расставлял сданные сегодня томики. До неё доносились шуршание и семенящие шаги. Как будто мокрые ботинки шлёпали по полу.       С потолка снова капнуло. Алина собралась было промокнуть платком, как аккурат в пятно упёрся отросший ноготь с забившейся под него грязью.       Она оторопела. Позади неё кто-то стоял.       Палец не двигался. Она видела тёмный рукав куртки. На локтевом сгибе ткань надорвалась, и из подкладки торчал кусок ваты. На стол капала вода.       — Холодно мне, — просипел неизвестный; звуки у него выходили какими-то булькающими, неразборчивыми, — сыро… Господи, где ж я… холодно-то как!       Она расслышала стук зубов. Рука его затряслась. Мужчина отдёрнул её, и, скрипя половицами, отступил к стеллажам. В ботинках хлюпала вода.       Превозмогая себя, Алина вскочила. Из тёмного проёма на неё уставился водитель грузовика.                     

Беги, девица красная!

Беги, беги скорей!

Пока ещё ужаснее

Не вызвала смертей!

      

Исчезни в чёрном мареве,

Уйди подальше в лес.

Иль в красно-жёлтом зареве

Увидишь мир свой весь.

      

Покуда сил достаточно,

Стирай свои следы.

Пусть ищут лихорадочно —

Не дай себя найти.

Смотри, девица красная,

Назад не воротись!

Для мира ты опасная —

Сквозь землю провались!