На закате зарянка пела

15 октября 1937 года

      Астахов проснулся в темноте и долго не мог сообразить, где находится. В воздухе стоял тяжёлый дух лекарств. Тело ломило. Было невыносимо жарко — он ощущал, что одежда на нём промокла от пота, отчего сделалась липкой и неприятной. До дурноты гудела голова.       Он предпринял неловкую попытку подняться. От слабости не удержался на локтях — рухнул обратно на подушку. Теперь боль расползалась по туловищу: она сосредотачивалась в левом боку, пульсировала в рёбрах, царапала грудную клетку. Пустой желудок сводило.       Что, в самом деле, приключилось?       Астахов с трудом ощупал пылающее лицо, дотронулся до повязки на лбу. Это окончательно запутало его. Когда он успел удариться головой? И кто его перевязал?       От усердных размышлений боль усилилась. Вместо воспоминаний разум заполняли бессмысленные обрывки. Нужный крутился совсем близко: раз — и схватишь, но сил подцепить его и тем более удержать не доставало.       Подступала тошнота, поэтому он опустил дрожащую руку и сделал несколько глубоких вдохов. Лучше не стало. Кое-как преодолев нежелание тела подчиняться, перевернулся набок. Под весом усталости смыкались веки. Он не позволил слабости взять верх над собой: ситуация сохраняла неясный характер, в ней следовало разобраться.       Откуда-то из-за стены доносилась негромкая музыка. Астахов, до того не придававший ей значения, прислушался. Подобрался. За годы жизни в Пруссии он до того привык к звучанию немецкой речи, что перестал обращать на неё внимание. Разве что по привычке подчёркивал диалекты: вот господин из Гамбурга, а вот, очевидно, фрау из Кёльна. Наедине с собой он тоже говорил исключительно на немецком — штурмбаннфюреру Паулю Отто фон Гессену даже думать полагалось на чужом для графа Дмитрия Алексеевича Астахова языке.       «Руки с ногами свободны, охрану не приставили — значит, ничего не произошло», — пронеслось сомнительное. Тут же мерзкий внутренний голосок гнусаво добавил: «Как же — ничего!» Однако паника, стянувшая горло, отступила.       Его положение не прощало ошибок. Сколько раз в юности твердили: с личиной надлежало срастись, обратить нехарактерный образ мыслей в собственный, рассуждать о чужбине как о родине, а хранить дом — его слова, дух, саму память о доме — так глубоко, что никакие средства не вынудили бы обнажить правду о нём? Легко сказать. На практике дело обстояло по-другому. Иной раз русское, родное, рвалось изнутри против воли, и приходилось прикладывать немало усилий, чтобы загнать его обратно — в тёмный уголок под сердцем. Всё ж таки человек, какими бы тренировками или самовнушениями он себя ни истязал, оставался человеком. В неконтролируемом состоянии он вряд ли мог отвечать за слова и действия.       Со второй попытки Астахов сумел сесть. Неизвестный за стеной продолжал напевать на немецком, вторя пластинке. Судя по всему, квартира принадлежала этому незнакомцу и он же наложил повязку.       Глаза понемногу привыкли ко мраку. Между задёрнутыми шторами виднелась узкая вертикальная полоска дневного света. В камине тлели угли. Возле него кто-то закопошился. Из лёгких Астахова внезапно испарился воздух. Поначалу, осматривая комнату, он принял силуэт за груду сваленной верхней одежды. Теперь, с расстояния нескольких шагов, фигура напоминала то ли крупную — исполинских размеров — собаку, то ли сгорбленного человека в огромной, явно не по росту, шинели.       Пение за стеной оборвалось.       — Wer ist das dort in der Ecke? — осторожно осведомился Дмитрий, каждым нервом предчувствуя неладное.       Такое случалось нередко и, как правило, помогало избежать беды. Доверие инстинктам — умение крайне необходимое, а уж в его работе оно по значимости приравнивалось к наличию кислородного баллона на высоте шести тысяч метров.       Ответа не последовало. Астаховым овладел липкий страх. Поднявшись на задние конечности, фигура повернулась к нему. Она была выше и тоньше, чем показалось сначала. Резкими, ломаными движениями она скорее напоминала марионетку на невидимых ниточках, нежели живое существо. Слышалось тяжёлое, грудное дыхание как у больного чахоткой. Черты расплывались во мраке, мешая разглядеть странное, словно разделённое напополам лицо. Шинель мешком висела на худощавом теле. Выглядела она тоже чудно́: правый рукав зачем-то втащили внутрь, ремень, на честном слове державшийся в петле, почти волочился по полу. Из кармана торчал продолговатый свёрток.       В соседней комнате послышался шум шагов, и из затихшего граммофона оглушительно грянуло:       

«Nun ade, du mein lieb Heimatland

Lieb Heimatland, ade!

Es geht nun fort zum fremden Land

Lieb Heimatland, ade!»

      В голову Астахова точно вонзили раскалённую иглу. Со стоном зажмурившись, он согнулся пополам, но его сразу же схватили за плечо, рывком сдёрнули с дивана и поволокли к выходу с такой лёгкостью, как если бы он ничего не весил. Помещение, до того совершенно непримечательное, вдруг пошло рябью — мебель пропала, стены вытянулись, на глазах перестраиваясь в узкий тёмный коридор.       Всё походило на мучительный кошмар. Мозг, возбуждённый хаотичными видениями, убеждал в реальности происходящего, однако тело не слушалось, крик замирал за бессознательно стиснутыми зубами.       Беззвучно распахнулась дверь. Астахов хотел ухватиться за косяк — ослабевшие пальцы грубо разжали. Дмитрия толкнули, и он, не удержавшись, рухнул со ступеней. Дневной свет коротко ослепил.       — Поднимайся! — велели по-русски.       Бросило в холодный пот. Минуло немало времени с тех пор, как он слышал этот голос в последний раз. Только забыть его не получалось.       Ещё ярче в воспоминаниях сохранились громкий, мучительный, наполненный ужасом вопль и влажный звук плоти, отделяемой от костей.       Астахов лежал в снегу. Холод жёг кожу, смешиваясь с жаром лихорадки. Любое движение больше напоминало пытку, но он заставил себя подчиниться приказу.       Прихрамывая, Никита неторопливо спустился с порога. Босые стопы отдавали неестественной синевой. Продолговатым предметом, видневшимся из шинели, оказалась газета с крупно напечатанным заголовком «ТЕРРОР». Дмитрий зацепился за неё как за спасительную соломинку — последнюю вещь, не дававшую панике заполучить над ним контроль. В семнадцатом Мальцев подобрал издание в разрушенной хате. Молчал, рассматривая фотографию человека, приветствовавшего толпу с подножки поезда. В глазах друга держалось то выражение, которое Дмитрий неоднократно заставал у солдат после многодневных боёв, когда всё человеческое покидало слабевший организм и естество переполняла сплошная слепая ненависть.       Зачем Никита носил её с собой? А может она лежала в кармане в тот день?..       — Поднимайся, — повторил Мальцев, — ты умрёшь, если не встанешь. Или тебе на меня смотреть страшно?       Он опустился перед Астаховым, вновь вцепившись в него уцелевшей рукой с рассечённой до мышц кожей на предплечье.       С их последней встречи он запомнился именно таким: куски плоти на обнажённых, развороченных рёбрах, истерзанная шея, кровавая пена изо рта… От лица тоже почти ничего не осталось — сплошная открытая рана.       Не выдержав его пристального взгляда, Дмитрий отвернулся. Мальцев со злостью толкнул его на землю.       — Двадцать лет прошло! Сколько тебе ещё нужно, чтобы свыкнуться?       Он выпрямился. Под ногами отпечатывался отчётливый красный след. Астахов упёрся ладонями в снег. Встать уже не сумел. Поджав губы, Мальцев указал в сторону леса.       — Давай, неуч! Соберись! Я покажу, где искать твою немку. Спаси хотя бы её.              Астахов очнулся в начале восьмого. В комнату проникал мягкий утренний свет. Громко тикали часы на стене. Пахло деревом и лекарствами. В кресле у камина дремал Татаринков. Он не потрудился раздеться — заснул прямиком в шинели, даже ушанку не снял. На коленях развалился толстый рыжий кот.       В остальном доме держалась тишина.       Дмитрий тихо собрался и прошёл в зал. На стуле возле Егорова устроился доктор — прилаживал мокрый компресс на лоб пациента. Завидев подполковника, он встрепенулся. Поздоровался, после чего мягко, успокаивающе улыбнулся. Вероятно, для него ночь выдалась беспокойной, и до сих пор он не возвращался в кровать.       — Воли вашему другу не занимать, — поделился тихо. — Не волнуйтесь. Der ist hart im Nehmen.       — Спасибо, — искренне прошептал Астахов.       Облачённый в белые повязки, укрытый не менее белым одеялом Егоров выглядел не лучше покойника на похоронах. Однако грудь его мерно вздымалась — живой, дышит. Этот маленький факт не унял тревогу: в юности часто приходилось видеть людей, которые по прогнозам шли на поправку, но угасали буквально за пару часов до рассвета. И всё-таки от сердца чуть-чуть отлегло.       — Присмотрите за ними, господин Гоффман.       — Куда-то собираетесь? — с врачебной строгостью нахмурился доктор. — Вы что же — не цените мой труд? Не в вашем состоянии рваться на…       — Спасибо за вашу заботу, — прервал его Астахов. — Я достаточно отлежался.       Объяснения стыли на языке. Он и сам не понимал, откуда взялось убеждение, что он найдёт Бекер. Знал только, куда идти, и это спонтанное чувство не давало покоя.       Татаринков не сдвинулся ни на сантиметр. Дмитрий аккуратно приоткрыл дверь и, выскользнув на улицу, немедленно устремился к лесу. Дурной сон частично стёрся, как-то обычно приключалось с кошмарами. После него внутри осело мутное, тягостное беспокойство: ему привиделся призрак прошлого — старый знакомый, с которым он больше не надеялся встретиться. Он ругался — кажется, заставлял идти за ним, — и указывал на лес. К чему же тогда померещилась песня? Или доктор включал пластинки, чтобы бодрствовать?..       Выдохнув, Астахов ступил под деревья. Неважно, что ему почудилось в бреду. Фантазия у него с детства богатая, а, между тем, стоило сосредоточиться на насущном: Егоров находился на грани смерти, Баев пропал, Алина бродила где-то совершенно одна. Уберечь её ночью смогло бы исключительное везение. У Бекер его хватало с лихвой — чего стоил хотя бы случай с аварией. Да вот союзник из удачи сомнительный — полагаться на неё не приходилось.       Деревня скрылась за деревьями. О присутствии людей напоминал далёкий лай собаки. Астахов прошёл несколько шагов, когда из-под молодой сосны, задев крылом снежную шапку, вспорхнула птаха с ярко-оранжевой грудкой. В поле зрения бросилось пятно, на котором сидела вспугнутая птица. Он опустился на колено, растёр пальцами алую крошку — снег растаял, оставив розоватые разводы. Похожий отпечаток обнаружился примерно в полуметре.       От деревни, петляя между стволами, вглубь леса тянулась цепочка припорошенных кровавых следов.       Сдёрнув с плеча винтовку, Астахов перехватил её поудобнее. В воспоминаниях живо всплыла обезображенная фигура Мальцева из кошмара, и по коже пробежал мороз.       Пребывание в Красном Пределе воспитывало привычку ко всякого рода странностям. Между тем их количество в рекордные сроки перевалило за норму — в том числе по меркам оставленного Богом места.       

***

      Алина никогда не понимала, каково это — замёрзнуть настолько, что умирающий мозг вызовет иллюзию жара. В книгах процесс описывался почти романтично: герою мерещились тёплые страны, близкие люди, согревающее пламя костра — всё то, чего не было с ним в реальности и о чём он мечтал в предсмертные мгновения. Руки тянулись к застёжкам — скорее скинуть ненужную тёплую одежду, ведь тело пылало, горячая кровь быстро неслась по венам.       «Красивая небылица!» — всегда думалось Бекер. Кто же всерьёз начнёт снимать с себя пальто на морозе? В экстремальной ситуации инстинкты наверняка обострялись, и самым мощным из них выступало самосохранение. Любое существо до последнего надеялось спастись. Неужто в роковую минуту мозг действительно обращался врагом человека, не давая ему правильно воспринимать бедственное положение?       Ответ нашёл её сам. Одеревеневшие от холода пальцы против воли стянули шарф. Неловко принялись за пуговицы. Телом будто управляла не она, а невидимый кукловод. Он же проник в сознание: «Раздевайся. Здесь так душно. Солнце палит вовсю! Разве не чувствуешь?» Под его влиянием она принималась дёргать за пуговицы энергичнее, уже не стараясь расстегнуть: оторвать намного проще. «Да, очень жарко», — соглашалась беззвучно, и дыхание, вырывавшееся облачками изо рта, представлялось ей испарением от нагретой солнцем земли.       Ткань будто прилипла к коже — казалась тяжёлой и твёрдой, как застывшая глина. Алина с раздражением раздирала полы в стороны: ей не терпелось выпутаться из неудобных рукавов, освободить стиснутую одеждой грудь и глубоко, с наслаждением вдохнуть.       Морозный воздух царапал горло, но Бекер могла думать лишь о нестерпимой жажде. Зачем-то вспомнилось лето двадцать девятого: они в старом, пропахшем пылью автомобиле, за рулём неразговорчивый водитель со строгими бесцветными чертами, бледная от страха мать внимательно смотрит вперёд, всем видом напоминая изваяние… Тогда Алине тоже хотелось пить: ехали больше десяти часов без остановки — но на просьбу мать с бешенством на лице ущипнула её за запястье, и Бекер замолчала. Остаток дороги она судорожно сглатывала слюну в попытках промочить горло и упрямо — как надлежало русской дворянке — боролась со слезами.       Куда их везли? Она напрягла память: зелёный газон, розовые кусты вдоль дорожки, мостик над прудом… «К отцу, — резко всплыло откуда-то из темноты. От удивления ей померещился плеск воды и колючий снег, который поглотил пространство вокруг. Она почти посмеялась над абсурдностью видения. Откуда взяться снегу? На дворе разгар лета! Солнце печёт невыносимо… Зачем же она вырядилась в тёплую одежду?       Наконец получилось высвободить правую руку. Периферийным зрением она уловила лёгкое трепыхание шарфа на ветру. «В доме были почти такие же ковры. Красные-красные… Горничные вымывали из них грязь, и она текла розовыми ручейками по полу, — продолжала размышлять Бекер. — И на обоях красные пятна…» При виде них у мамы скрутило живот: она попросилась в уборную и отказывалась выйти до возвращения отца. Алина топталась под дверью. Мимо сновала прислуга. На скучающего ребёнка никто не обращал внимания. Порой с лестницы доносились шепотки:       — Ist das dieses Mädchen?..       — Die Hurentochter…       — Sie sollte sich schämen…       Видя, что она слышит, горничные потупляли взгляды и исчезали в смежных комнатах. Значение некоторых слов Алина не понимала. Хоть учителя плотно занимались с ней немецким, знаний не хватало, и она принималась тихо проговаривать неизвестные выражения, чтобы потом спросить у матери.       От голода кружилась голова, жажда превращалась в невыносимую пытку. Девочка прижалась ухом к двери: в уборной шумела вода. Мать не реагировала на стук. Постояв ещё немного, Алина прошмыгнула на второй этаж. Она бродила по роскошному дому, пока не выбилась из сил и не задремала на неудобном диванчике.       «Меня кто-то нашёл. Мужчина… — сонно раздумывала Бекер, — да, мужчина. Дмитрий… У него тёплые ладони. Он называл меня Августа… Мама собиралась меня оставить, а он не позволил. Он тоже меня не любил…»       Угасающий разум внезапно встрепенулся, воспротивился: Дмитрий никогда не обращался к ней так. Из его уст постоянно звучало насмешливо-вежливое «госпожа Бекер», бросавшее её в краску. Он понятия не имел, что она принцесса. Для него она оставалась учительницей, невестой князя, просто чудом выжившей девушкой. Или нет?.. Вдруг он раскусил её притворство, поэтому отстранился в парке? Предположение неприятно укололо. Нет, он не знал! Свою роль Алина отыгрывала блестяще. Романов бы не рассказал: больно уж боялся спугнуть возможность, получить удар в спину. Она безошибочно различила его терзание при первой встрече, потому что привыкла замечать больше, чем позволено, и держать рот на замке. Не меньше него мучиться изо дня в день.       Нет, он не сказал бы. Дмитрий ни о чём не догадывался. Да и в августе двадцать девятого её нашёл мужчина, к которому мать обращалась «Вилли». Отец.       По коже катились капли. Алина собиралась вытереть их, однако не сумела пошевелиться. Вместо испуга её охватило блаженство: каждая косточка, каждый орган наполнились воздухом, став лёгкими, подобно пёрышку. Она плавно поднялась над деревьями. Издали слышался знакомый аромат хвои, смешанный с потом.       Сверху глядели потемневшие от волнения зелёные глаза. Щека прижалась к шершавой поверхности.       «Ты мне и теперь мерещишься…»       Бекер через силу улыбнулась. Губы дрогнули: «Не уходи. Побудь со мной, пока я…»       Мысль распалась на буквы, и те посыпались в чёрную бездну. Алину швырнуло на землю. Она с беззвучным криком провалилась сквозь неё. Сознание померкло. Бросилось только вслед пьянящее:       — Я тебя нашёл.              

Как разменная монета

Дочь великого отца.

В фальшь с рождения одета

Та принцесса без венца.

Жизнь её подобна сказке:

Здесь жених, а там балы,

Политической указке

Все шаги подчинены.

Пропитались ложью речи

С материнским молоком.

И прямые всегда плечи.

(если плакать, то тайком)

На завязочках улыбка

И мертвы её глаза.

Факт рождения — ошибка.

Жизни факт — стране гроза.

Ей хотелось бы исчезнуть —

Раствориться в сизой мгле.

Умереть и не воскреснуть —

Всю себя отдать земле.

Полюбить хотелось тоже.

Чувства эти испытать.

Но монете ведь негоже

Хоть о чем-нибудь мечтать.

Конец первой части.