Чёртов епископ

«Что я делаю?» — думает Джон. «Я сошёл с ума», — думает Джон. «Какая собака, опомнись, ты почти всё время проводишь на войне, кто будет ей хозяином?!» — уже не думает — мысленно орёт на себя Джон. Но документы подписаны, на пассажирском сиденье возится, попискивая, щенок фоксхаунда, и Джон ни за что не отдаст её, сколько бы собачьих нянек ни пришлось нанять. Решение не было импульсивным: Джон читал о породе, сначала с целью узнать, когда и кем из предков она была выведена, затем — заинтересовавшись, представив, как это могло бы быть, если бы у него поселилась вот такая пятнистая собака; искал питомники, смотрел цены, условия, представленных там щенков; накануне очередного отпуска списался с заводчицей, у которой щенки были в наличии, договорился, когда приедет посмотреть… И на следующий день уже покупал миски, лежанку, ошейник и поводок; и радовался, что с фронта отпустили на два месяца — хоть немного с щенком пробудет, а не сразу же обратно сбежит. Заводчица на удивление не отказала, хотя он честно предупредил: посвятил жизнь войне и не планирую останавливаться, для собаки на время отсутствия собираюсь нанимать кинолога, чтобы и присматривал, и обучал. «Многие из тех, кто мог бы посвящать собаке все свободные часы, относятся к её заведению и вполовину не так ответственно». А ещё, может быть, сыграл свою роль большой задний двор, он же сад. Джон захватнически порадовался его величине, когда покупал дом, хоть и не представлял, для чего ему это добро. Ну вот, значит, для собаки. Если всё сложится хорошо — и не для одной.

***

Первые ночи Джон почти не спит: собака, цокая когтями, ходит вокруг кровати и горько оплакивает разлуку с родителями, сиблингами и домом. На третью ночь, наплевав на советы всяких умных людей из интернета, он берёт собаку в постель, устраивает под боком, и — удивительно ли? — оба они наконец отключаются. В конце концов, и не планировал добиваться жёсткой дисциплины: собака должна приносить радость и напоминать, зачем стоит возвращаться с войны. Чем сон в одной кровати (лапы упёрлись в рёбра, жаркое дыхание щекочет сквозь футболку) — не повод? Этим утром Джон просыпается от прикосновения крошечного влажного языка к губам — почти от поцелуя. Хочется, конечно, научить собаку всем командам в мире, но пока самое важное — и самое сложное — приучить к пелёнке. Джон относит туда после сна, после еды, после игр и вообще каждый раз, когда кажется, что самое время; наблюдает, как, смешно присев, собака делает свои дела, бурно хвалит её, гладит по голове — но ожидает, что лужи и какашки вот-вот обнаружатся и на полу. Щенок же, что с неё взять? Даже люди — взрослые в том числе — не всегда бывают дисциплинированными. Они так и спят вместе, и первую лужу собака делает в постель; и выглядит при этом ужасно смущённой (эй, Джонни, не приписывай животным человеческие чувства!). «Ничего, малышка, нестрашно, со всеми бывает». — Джон целует её в бархатный лоб (откуда в тебе столько нежности, неужели не выпила всю война?) и относит завтракать, а сам меняет простыню. Собака прибегает, едва дохрустев кормом, и путается под ногами. Она вообще следует за ним везде и всюду, не желая то ли оставаться в одиночестве, то ли его оставлять; сворачивается возле ног, щурится сонно, ни на миг не выпуская из поля зрения. «Ты прямо как Мэри: тоже жаждешь всех контролировать», — весело думает Джон. И, фыркнув, предлагает: — Хочешь быть Мэри? Собака широко зевает, и Джон принимает это за согласие.

***

Разлука даётся тяжелее, чем Джон ожидал: тоскливо тянет сердце, а мысль, что ещё полгода он не пожмёт протянутую лапу, почти сводит с ума. Каким ударом это станет для бедной Мэри, потерявшей вначале семью, а затем хозяина, он (эгоистичный идиот!) старается не думать. Джон заранее приглашает кинологиню; наблюдает с лёгкой ревностью, как они с Мэри сразу же ладят, и с гордой улыбкой — как Мэри аристократически изящно даёт лапу и демонстрирует остальные команды, которые успела освоить. Графская дочь, между прочим; пусть и приёмная. «Для меня, — думает Джон, — почти родная: других-то всё равно не будет». Он показывает дом, оставляет длинный список из всего, что успел выяснить о привычках Мэри, и просит слать фото — хотя бы иногда. Кинологиня подходит к работе со всей ответственностью и шлёт отчёты ежедневно, а фото, случается, и по несколько раз за день. Вот Мэри бегает в саду, вот Мэри выучила команду «служить», вот Мэри принесла миску, решив, что настало время обедать… Однажды, пересматривая их подряд, Джон с удивлением осознаёт, что Мэри выросла. Вспомнит ли она вообще своего непутёвого хозяина?.. …Когда он возвращается в Лондон под Рождество, Мэри смотрит на него с недоверчивым прищуром, но затем, принюхавшись, восторженно машет хвостом и лезет обниматься. Не зря, видимо, на его заношенной футболке спала, да и дом же, весь дом пахнет им. Он для неё пахнет как дом.

***

«Кто хочет, заваливайтесь праздновать ко мне. Заодно познакомлю кое с кем». «Мерзкий ход, Джонни, — не оставить нам выбора: конечно же мы теперь завалимся, после такой интриги!» Друзья и правда приходят все, не одновременно, но в конце концов собираются всемером (ввосьмером, считая Джона); и каждый застывает на пороге, заслышав в доме оглушительный лай, и улыбается так, будто это давно обещанный рождественский подарок. Подарками они, к слову, не обмениваются: ну её, эту лишнюю возню, давайте лучше потратим деньги на хороший алкоголь, много вкусной еды и прекрасные воспоминания! Когда все рассаживаются на веранде (кто в креслах, кто на ступеньках), Джон торжественно представляет: — Мэри. — Это, типа, в честь? — ржёт Томас, опускаясь на корточки, чтобы пожать собачью лапу. — Это, типа, в честь, — кивает Джон; и обе Мэри кажутся ему польщёнными вниманием. Ричард, фыркнув, замечает, что в таком случае Джону придётся завести ещё шесть собак. Джон со всей серьёзностью обещает подумать. Мэри-собака устраивается в ногах у Мэри-девушки, и они с одинаковым прищуром следят, чтобы никто не убился и не потерялся в эту чудесную ночь. И что же, в компании возмущающейся собаки не так стыдно вздрагивать от звука фейерверков.

***

Через год Джон и правда берёт ещё одного фоксхаунда у той же заводчицы: влюбляется в безмятежное выражение морды, словно ему, малышу, этот мир абсолютно понятен и он не видит ни единого повода суетиться; даже когда брат и сестра, отобрав игрушку, топчутся по его спине и хвосту. Называет Уильямом — у того тоже лицо бесконечно безмятежное, и вряд ли только специфические самокрутки этому причина, скорее склад характера такой. Мэри, невероятно взрослая в свой один год, берёт Уильяма под опеку: ни на шаг не отходит в первые дни, носом подталкивает к пелёнкам, учит играть в саду. — Я тут вовсе не нужен, а, девочка? — шутит Джон. Мэри поводит ушами: может, и правда не нужен. Остальных собак она опекает не менее ревностно, не как щенков, конечно: спокойно подпуская Джона, — но весь её вид говорит: «Сомневаюсь в твоих способностях воспитателя, хозяин, ты ведь опять умотаешь на войну, и на следующие полгода всеобщей матерью придётся быть мне». Она права во всём, и Джон не спорит, только отвлекает на себя собак, когда Мэри решает всё-таки отдохнуть от утомительного родительства. С повзрослевшими собаками иногда остаётся Вик и шутит Джону точно так же: «Слушай, по-моему, я им нужна только корм насыпа́ть и воду менять; и вообще кажется, что рядом с твоей Мэри я тоже перевоспитаюсь и стану образцом приличия и послушания». Строго говоря, они, конечно, такие себе образцы — своенравные, в чём-то упрямые, порой отказывающиеся выполнять команды за просто так, без лакомства (кроме Томми, Томми готов всегда). Но Джону иные не нужны, Джон — всё ещё — заводит собак ради радости и ради того, чтобы с войны живым возвращаться. Ты же видишь, Господи, эти умильные морды, ты же не оставишь бедных маленьких фоксхаундов без хозяина?.. По этой ли причине, по другой ли — однажды Джон возвращается окончательно и вручает Мэри ещё одного щенка: епископа Пьера Кошона. Мэри, кажется, не в восторге, но и его под опеку берёт — куда деваться!

***

Когда у Мэри седеет морда, когда всё чаще она выбирает сонно лежать на кровати ли, в тени ли на веранде, когда подтянутые прежде бока начинают обвисать, а зубы желтеть и крошиться, Джон догадывается: всё идёт к финалу. Сколько ей, в конце концов, лет — уже десять? Приличный возраст! Но ещё долгие три года Мэри, превратившаяся в сварливую старушку, радует их своим присутствием. А пандус, ради неё приставленный к кровати, на несколько дней становится главным собачьим развлечением, и грохот в спальне стоит ужасный. Свои мысли по этому поводу Мэри высказывает глухим ворчанием, Вик — достойная её наследница — повторяет звонким тявканьем, и тогда остальные собаки, смиренно затихнув, ложатся рядом с ними. Джон, подкравшись на цыпочках, делает фото. Джон вообще делает много фото в последние дни, навёрстывая те годы, когда их присылали кинологи. А ещё — начинает носить Мэри на руках, когда лестница в спальню оказывается с трудом преодолимым препятствием. Уильям тоже заметно стареет — у них смешная разница в возрасте, всего год; следующие — Гарри и Ричи, и брови у них уже полны седой шерсти. Да что уж там, у самого Джона почти не осталось рыжины ни в бороде, ни на голове, от малейшей неудобной позы для сна зверски болит поясница, лоб изрезали морщины… И, заплетая Пьеру косу, он встречает всё больше серебра в его каштановых волосах — Пьер тоже не молодеет. Таков ход времени, и как ни трясись — смерти не избежишь; скажи спасибо, что произойдёт это в кругу семьи, а не на поле битвы. Ровно так и уходит Мэри — вечером, на веранде, устроив голову у Джона на коленях. По случаю хорошей погоды они с Пьером (Пьер — в кресле, Джон — привычно у его ног, даже если всё будет болеть) пьют вино и едят фрукты; Уильям и Гарри дремлют поодаль, у двери; Ричи, спустившийся на траву, лениво нюхает воздух, отмахиваясь от прыгающей вокруг него Вик; Томми и Чарли терзают принесённые из дома носки — в общем, идиллия. В самый раз для такого вечера. Пьер тянет бокал: — За долгий покой для всех? — За долгий покой, — соглашается Джон, поглаживая Мэри по ушам. Бокалы соприкасаются с негромким звоном. Мэри, всхрипнув, обмякает, ни один её ус не дрожит; и Джону вовсе не больно, он знал об этом, он ждал, он был готов. Кому ты врёшь, Джонни, кому ты врёшь, и что это норовит скатиться по твоим щекам?.. На ветках у веранды зреют совсем ещё крошечные яблоки.