Чёртов епископ

— Ай, — удивлённо говорит Джон, потому что при попытке встать с кровати подламывается рука. Вспыхнувшая боль сворачивается пульсирующим клубком где-то в предплечье; кажется, там когда-то был перелом?.. Что же его растревожило, неудачная поза для сна? Ну уж вряд ли привычная возня с собаками! Пьер, едва ли проснувшийся, отрывается от телефона и вопросительно мычит. Джон качает головой: не стоит твоего внимания, любовь моя, — кое-как садится и… Так, это он сейчас вдохнул — и заболели рёбра? Причём, кажется, тоже в местах старых переломов; о, он помнит, как они ныли под бронежилетом! А что ещё, интересно, решило сегодня поболеть? Только бы не… Все. Переломы ноют все: голень и запястье, ключица и плечо, и даже пальцы на руках и ногах отзываются смутной болью. Будто ухмыляется минувшая война: ты же не думал, Джон Тэлбот, что сумеешь меня забыть, что единственным напоминанием будут шрамы, кошмары и поломанная психика? Ты же не думал, что я хоть однажды вытащу из тебя свои когти? Но, может быть, это всего лишь температура? Простыл вчера, пока веселился с собаками на ветру, с кем не бывает; попьёт таблетки, поваляется в кровати — и всё пройдёт! Но ведь тогда болели бы суставы, а не кости?.. «Это старость, — ехидно шепчет внутренний голос. — Спорим, погода меняется, вот твои переломы и разболелись?» Добро пожаловать, Джон Тэлбот, наслаждайся новым этапом жизни. Не то чтобы Джон не помнил, сколько ему лет, не то чтобы не видел, как седых волос с каждым днём становится больше, не то чтобы не знал, что сбежать можно только в раннюю смерть, иных путей нет. Но разве всё это делает его морально готовым? Переход от юношества к зрелости затерялся в гуще военных действий — или, может, случился в тот момент, когда он, сопляк, прибыл с вещами в лагерь? Или позже, после первой битвы, когда он понял: мечты о геройском возвращении наивны и смешны, тут бы живым остаться? Или… Нет, когда он впервые полез к рядовому, это был переход от человечности к чудовищности; какая тут зрелость. Что ж, настало время перехода от зрелости к старости — вот так, в кровати, в окружении разлёгшихся по комнате собак и рядом с любимым человеком? Кажется, это лучший расклад, который только можно пожелать. — Любовь моя, — нервно усмехается Джон, — ты случайно не знаешь, что с погодой? Может, теплеет или, наоборот, холодает? — Сейчас узнаем, — бормочет Пьер, тыкая в экран телефона; и кривится: — И правда холодает. А что, голова? Ах если бы, любовь моя! Колебания давления теперь заколачивают гвозди и во множество других частей моего тела. Поздравляю, ты живёшь со стариком. Не то чтобы Джон не помнил, сколько лет Пьеру, не то чтобы не любовался — уже давно, — как его волосы отливают на солнце не только медью, но и серебром. Не то чтобы не предполагал, как Пьер рассмеётся, если всеми утренними мыслями с ним поделиться: ой, Джон, тебе ли говорить мне о старости? …Ну что ж, он и правда смеётся; а потом утыкается лицом Джону в плечо, коротко целует сквозь футболку и шепчет: — Я так тебя люблю, ты бы знал. — О, — ухмыляется Джон, — это я знаю. И, скользнув рукой под его пижаму, загадывает: только бы ноющие переломы не помешали в очередной раз напомнить, как же он любит Пьера!