Смерть Ахиллеса

– Стреляй в него, – произносит златокудрый Аполлон, склонившись к уху царевича Париса – тот смотрит на ахейского героя, бьющегося среди троянских союзников. Обезумевший от горя, он рыщет как лев – шлем сброшен, и его пшеничные волосы, выпачканные в крови с пылью и смоченные по́том, разметались по плечам. Глаза Ахилла горят лишь возмездием, всё остальное в них умерло вместе с Патроклом – один против всех он всё ещё страшен, и рука Париса сжимает лук с явной неуверенностью. Боги любят плохие шутки. Он всё ещё помнит, как разъярённый сын Фетиды расправился с его братом под стенами Трои. ⠀ – Он неуязвим. ⠀ – Нет, он уязвим, – с холодной отчётливостью настаивает Аполлон – ему ли не знать, что теперь тот уязвим как никогда. И дело совсем не только в пятке. Он давно бьётся не за что-то, он пуст – в каждом из этих людей он видит убийцу единственного, что было ему дорого, и теперь им движет лишь это. ⠀ – Стреляй в него. Я направлю твою руку. ⠀ Ахиллес рыщет среди расчистившейся перед ним поляны; среди тел, павших от его же копья и меча – сейчас он один. Открыт, как на ладони, и не ищет подмоги или укрытия – кажется, Парис начинает понимать, что имел в виду бог. Он медленно поднимает лук и прицеливается – но Аполлон опускает его руку ниже, намного ниже. ⠀ Стрела со свистом вонзается в пятку, прорезая насквозь сухожилие – одна из тех самых волшебных ног, носящих воителя по местам величайших сражений, прибрежным пескам и таинственным лесам. Ноги, всегда ухоженные посредством благоуханных масел – потому что он так часто ходил босиком. Герой жмурится в беззвучном крике, выгибается в спине от немыслимой, пронзающей всё тело боли, и падает на колени, тяжело и гулко из-за громыхнувших доспехов. Заставляя себя открыть глаза, он смотрит сквозь темнеющую пелену на того, кто смел его поразить – он знает, кто помог царевичу. Парис вдруг забывает, как дышать, и ему кажется, что перед ним – поверженный рукой человека лев, остающийся львом до самого последнего вздоха. То, что он делает, кажется ему непостижимым, дерзновенно-кощунственным. Словно он не имеет права на это, становясь едва ли не святотатцем – и всё равно делает. Словно он поднял оружие на бога. ⠀ – Стреляй ещё раз. ⠀ Темнеющие зелёные глаза смотрят на царевича Трои неотрывно – тот напоминает себе, что перед ним убийца его брата, защитника всего их города: и всё равно не в силах превозмочь этот благоговейный трепет. Смотрящие на него глаза больше не пылают яростью и давно не искрятся озорством – они до страшного пусты. И, кажется, они тоже этого хотят. Парис натягивает тетиву снова, и стрела вонзается в широкую грудь, пробивая доспех. ⠀ – Теперь уходи, – велит Аполлон, и Парис уходит. Ему недозволено смотреть, как будет умирать величайший герой. ⠀ Ахиллес никогда не чувствовал этого прежде, и теперь прислушивается к ощущениям со странным интересом – ему всегда было любопытно новое. Он медленно вытягивает стрелу из груди, несмотря на пронзительную боль, и глядит, как кровь течёт из раны ручейком – он не видел прежде столько своей крови. Но он уже чувствовал столько боли; столько и ещё больше. С каждой каплей он теряет силы – это тоже было ему недоступно; чувствовать, как его покидает эта божественная энергия, заставляя тело слабеть, делая каждый вздох труднее. Он никогда не бывал слаб. Он думает о том, как умирал Патрокл – ему было так же больно или больнее? Или он не успел ощутить этого вовсе? Ему было страшно? Ахиллу всё ещё не страшно вовсе – как и всегда. Там они увидятся. ⠀ Он поднимает голову и видит перед собой её – морская нимфа облачена в чёрное, словно уже готова к трауру. Её лицо бледнее обычного, в непроницаемых чёрных глазах – скорбь. Не жалкая, но строгая и суровая – скорбь почти что злая. Она стоит прямо перед ним – сыном, выбравшим умереть. ⠀ – Теперь ты доволен? ⠀ Её голос звучит безжизненно и колюче, но без гнева – Ахиллес всё ещё заставляет себя смотреть ей в глаза. ⠀ – Ты была довольна, когда он умер, – вместо ответа почти шепчет он – это тяжело. Он не может понять, от чего именно – от того, что всё ещё не может говорить об этом, или от того, что умирает сам, и теперь ему тяжело всё. ⠀ – Ты всегда его ненавидела. ⠀ Она смотрит на сына с болью, редко ведомой божествам. Ему было лишь пятнадцать, когда она пыталась укрыть его от человеческой жажды войн на Скиросе, облачив в женские одежды – и они всё равно забрали его у неё. Нет – он сам ушёл вслед за ними, в погоне за славой. Она хотела, чтобы он стал богом – а он отдал свою душу человеку. Фетида опустилась на землю подле него и обхватила бледнеющее лицо холодными, тонкими ладонями. ⠀ – Ты выбрал смерть и боль. Почему? Ведь я могла дать тебе всё... ⠀ Он смотрит на неё и качает головой из последних сил – по его щеке вдруг скатывается слеза, горячая и живая. Не такая, как её редкие слёзы, похожие на брызги холодного смертоносного океана – и ещё одна. ⠀ – Ты никогда не поймёшь. ⠀ И это правда – она не понимала тогда, не понимает теперь и не поймёт после. Он слабеет на глазах, и она держит его в своих ледяных руках, укладывая золотоволосую голову к себе на колени – он чувствует запах соли и моря от её одежд, и это становится последним перед небытием: море принимает его в свои объятия, баюкая и унимая боль. Он знает, где-то по ту сторону моря Патрокл. На его лице нет страдания умирающих – оно спокойно и безмятежно, как у спящих. ⠀ Сердце героя замирает, и с последним выдохом Фетиде чудится, как его уст касается едва уловимая улыбка.