Молоко и мёд

Вяжем касанья,

Пружинит сердце,

Летит дыханье.

Не теряй меня.

Держись покрепче,

Мёд станет терпче!

как всегда я вошёл в его кабинет, сам не зная зачем. покинутый, он обычно выглядел достаточно буднично и вообще очень уныло, если не знать, что в толстых судовых журналах, опухших тетрадях отчётов Экспресса, просто бортовых заметках, самых молодых, потому не успевших подвергнуться стойкому, искажающему блеску Грёз - в них всех кровавые битвы в морских далях, душный пепел сожжённых земель и автоматные очереди убийц со всех уголков Галактики, самой жестокой схваткой из которых было, конечно, восстание Асданы. Михаил сам показывал мне их, эти экспозе приключений, рассказывал в столь ярких красках каждое сражение, что я не на шутку начинал переживать за всем известный исход давно отгремевшей войны, а он только смеялся в мои ошарашенные от внезапных поворотов судеб глаза и трепал волосы. так вот когда его не было, я сам доставал эти огромные папки, но на страницах, щедро залепленных одинаковыми скучными фразами неизменным ровным почерком, не было совершенно ничего интересного. я никогда не мог понять: как под его взором унылые бортовые записи оживают до почти сказочных, но некогда реальных баталий? в негодовании от своей беспомощности мне оставалось только садиться в его кресло и искать в уже вдоль и поперёк изученной мною комнате нечто, чем занять свои мысли. иногда это были косые жалюзи, непонятно для чего сюда повешенные, ведь вряд ли что-то на Рифе может мешать взору с десятого этажа, но они напоминали жёсткую съезжающую броню Легиона Антиматерии, вторгшегося на чужую землю и ведущего исключительно завоевательную политику; иногда - слепой шар лампы в зеленоватом абажуре, похожий на приближенную звезду: тогда я вспоминал, что у планетарной системы может быть и две, и три такие лампы, но тогда орбиты планет будут крайне нестабильны и жить нормальному живому существу на ней нельзя, хотя Рой вообще плевать хотел своей жучьей пастью на климатические условия, поэтому обычно он беспрепятственно занимает планетки, где разброс температур в разные сезоны до тысячи градусов, хотя, обычно, меньше, но лучше от этого не становится. однако в тот раз я замер прямо на пороге, так как кресло оказалось занято. он поднял голову с нежно-голубыми, с небольшой проседью, как туманное небо, волосами и непринуждённо спросил, будто мы расстались совсем недавно: - Ты был занят, малыш? Я жду тебя уже второй час. - Это долго? не то, совсем не то я хотел сказать, но вопрос действительно интересовал меня. я никогда не мог определить, сколько прошло времени: пять минут, тридцать или час, а может, даже больше - будто у меня внутри не было особого счётчика, который был у всех вокруг. Михаил же, кажется, наоборот, жил в удивительном ладу с минутами и сутками, будто время текло у него из рук и подчинялось его строгому руководству. только когда он подошёл, улыбнувшись, и потянул меня в комнату, я понял, что всё ещё стоял на пороге, а когда его руки обвились вокруг шеи - как сильно скучал. - Ну как же.. Милый, это достаточно долго, - показав лицо, он кивнул в сторону настенных часов. кажется, я раньше их не замечал? - Они и мне подсказывают, если засижусь здесь... - А если уезжаешь? - Тоже, малыш. - Разве это не компас? я на ощупь выудил из его кармана блестящий карманный компас на длинной цепочке, чтобы убедиться, что у него действительно одна двусторонняя стрелка. - Ты у меня такой внимательный... - он положил щёку на плечо, и я с опозданием обнял его в ответ. - Опять куришь? его ласковый тон не изменился, но я всё равно почувствовал укол совести. в своё оправдание осталось только тихо вздохнуть, повести свободным плечом и сделать вид, что мне действительно жаль. - У тебя одежда даже в Грёзах пропахла. Как ты умудряешься? отодвинув галстук на шее, ты уткнул нос под небритую челюсть. видимо, там тебе было приятнее... Ми-ха-ил. встаю, на что старая скамейка Нижних домов облегчённо поскрипывает. в этом районе остались лишь отчаявшиеся и безумцы, на которых слишком сильно действует поток грёз, грубой нефильтрованной струёй льющийся на тело и сознание каждого, кто находится на Рифе. при всём желании мне не хватит сил, чтобы сдерживать его: данная Энигматой мощь отзывалась во мне только болью, к тому же почти всю её я оставил, когда возводил для Часовщика этот остров, песчаную косу в безликом, всепоглощающем океане Небытия. Ему и мне, а впоследствии всем тем, кто оказался здесь, нужен был этот тайник лжи, спрятанный от другой, ничем по факту не отличающейся, большой, парадной и блистательной лжи - Двенадцати мгновеньях Отеля "Грёзы". всё вместе выглядело как огромный дворец для пышных церемоний и забытый чулан для прислуги, который никто не может найти - о нём даже не подозревают. во всём этом мире, где правда и ложь диаметрально противоположны, вторую можно повернуть на сто восемьдесят градусов и получить кардинально разнящуюся с ней, кажущуюся правдой - что? ложь. она настолько будет отличаться от того, что все уже точно приняли за неправду, что поверят в неё, и будет ликовать тот гений, кто заварил этот большой котёл, совершенно не подозревая о том, что крысы, отгородившие себе чулан, знают ещё более правдивую правду и ещё более ложную ложь. во всём этом концерте я по праву считаю себя самой честной и искренней неправдой. у меня не было выбора: Он нарисовал решётку - я бунтовал за освобождение Асданы, Он смастерил из щепки игрушечную лодку - я бороздил солёные волны и правил кливер, Он придумал лучшую в галактике сказку - и я сделал всё, чтобы осуществить его последнюю волю, а сейчас просто жду, когда его друзья по духу откроют последнюю пустую страницу и допишут конец. я не стал бы возражать, нет, я никогда не смог бы перечить Ему - тому, кто создал меня для себя, самую правдивую на свете ложь. я скольжу по Рифу тенью, никому не нужной, незаметной и унылой, достойной только нарицательных "гончий" и "пьяница", хотя, наверное, я очень хотел бы стать настоящим Гончим, только Он не дал мне этой возможности. Он рассказал, и я поверил, о нет, я заставил поверить в это всех, кто только встречался мне на пути и снисходил до знакомства, настолько, что я был готов сам уверовать в свою большую и яркую сказку о шрамах, приключениях и звёздах, если бы только он не придумал лучше. а сейчас я слоняюсь здесь или торчу в баре, чтобы забыть Его, хотя искренне не желаю этого. и тогда приходит Миша. приходит так, что я чувствую себя декорацией даже для самих Грёз, но он приходит, этот маленький мальчик, возможно, чтобы не дать мне заскучать в томительном ожидании Конца. Он воссоздал маленькую версию себя, настолько точную, что та стала бы двойником, если бы не оказалась ребёнком. честно сказать, как я не имею понятия о ходе времени, так не понимаю и возраста. дети, они.. маленькие? неразумные? но пепеши тоже маленькие, а идиотов я вижу, о Эоны, каждый системный день, да таких, что самый маленький Миша, который только возможен, сообразит лучше. иду по площади мимо стаи то галдящих, то разом умолкающих бумажных сине-зелёных птиц. некоторые, совсем маленькие и недалёкие, как-то подлетали, садились на плечо или напротив, что-то пищали, спрашивали... я отвечал, как мог, но, видимо, я не столь энергичен для пустых бумажных голов, так как ни одна не выдерживала даже десяти минут - пискнула и упорхнула, шелестя тонкими одинаковыми пёрышками. на ограде, откуда открывается вид за зияющую дыру, потихоньку засасывающую Риф, никого не было. обычно здесь торчит одна-две заблудшие, но ещё не выжившие из ума души меланхолического настроя типа музыкантов или сочинителей... вспоминаю о тонкой тетрадке, которую меня всё же угораздило взять с собой, вместо того, чтобы небрежно оставить на стойке в надежде, что лучшие люди заберут то, что мне никогда не будет нужно, достаю и раскрываю. это скорее высокий узкий блокнот, в котором было бы удобно писать узкие строчки эпиграмм, да хоть список покупок, но у недавнего поэта, судя по всему, это была последняя бумага. какие-то листы вырваны, некоторые залиты (угадайте чем) или наполовину перечёркнуты, однако самые последние страницы исписаны чисто и, надо признать, достаточно аккуратно. слог автора рассчитывался, видимо, на широкие поля тетради, потому строчки простираются сразу по двум страницам. Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой, По старинным миражам ты слонялся в полусне. Грёзам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался, Будто кто-то постучался - постучался в дверь к тебе. "Кто пришёл в сей поздний час?" - ты тогда спросил его. И была ответом тьма... Тьма - и больше ничего. ... Былые мечты пошатнулись, и стали как прах охладелый, Но кроткой душе не зачахнуть, доколь остаётся смелой. Помни... Усмирю я трепет сердца твоего, Проведу я в ожиданье, что достигнешь ты всего, Что мечты твои любые станут явью навсегда, Пыль же прошлого вернуться к нам не сможет никогда. я никогда не любил читать - больше нравилось слушать, но сейчас эти строки показались мне куда интереснее скупых записей судовых журналов. будто автор смотрел сквозь иллюзии, нескончаемые круги тайн и игры миражей, словно каким-то необычайным образом он познал суть непостижимого, а потому непредсказуемого Порядка, иначе именуемого Хаосом - я не вижу между ними различий. если бы у меня было время, если бы мне было позволено самому писать хоть строчку, свою собственную строчку в сценарии к этому безумному спектаклю, я непременно бы выследил того пьяницу. быть может, автор вообще не он и эта тетрадь перешла к нему в руки уже с пророческими строфами, тогда тем более стоило бы отыскать того, кто знал всё с самого начала. я знаю, что не увижу грандиозный финал, и чуйка старого, наученного жизнью пса подсказала мне, что здесь действительно есть доля ещё не случившейся правды, потому остаётся только искренне надеяться, что в ней будет место тому исходу, на который рассчитывал Часовщик и потому возложил его организацию на меня. но даже если я ошибаюсь, если я потерял чувствительность настолько, что не прав уже на этапе доверия к себе, даже в таком случае Ему наверняка бы понравилась эта сказка. но я не мог понять одного - названия. оно приписано сверху, втиснуто в край страницы над верхней строчкой, будто слова переползли из предыдущего произведения, или же поэт очень спешил, потому не смог позаботиться о дешифровке своего почерка. два слова. второе - ворона, потому что несколько раз повторяется в тексте, я почти уверен в том, что это оно, но первое.. я пробегаю по страницам снова и снова, но ничто даже близко не похоже на эти мятые, как после Пережаренного, закорючки. странно же называть работу тем, чего нет в тексте? я бы оставил просто "Ворон". однако название не даёт мне покоя. речь явно не о воро‌не, значит, это "что-то" во‌рона. что? похоже на след или свет, но тогда остаются лишние крючки. свить? спеть ворона? слишком глупо. но, в прочем, какая разница? не мне бороться за литературное достояние современности, ни этому Сесилу Симмсу, пророку, дважды в неделю напивающемуся в баре до потери пульса. пусть разбирает тот, кому это нужно и кто ещё сможет проверить эти предсказания на практике. А ты бы сказал, что я снова бросаю мысль, не додумав её.