На расстоянии вытянутой руки

– Нара, спасай, там такой экстраординарный случай! Не потяну! – Нара, ради Бога, спасай, он скоро суицид сделает! Не потяну! – Нара, спасай, не потяну! Не потяну! Нара лишь делает глоток крепкого кофе — крепче некуда — и утыкается носом в компьютер, потому что ей еще декларации заполнять. И каждый раз соглашается, потому что это — Нара, потому что это особый случай в истории их психиатрической клиники, потому что она принимала целую кучу пациентов и всю эту кучу людей спасла, потому что это к ней коллеги сбегаются каждый раз и молят о помощи, не смотря на ее относительно молодой возраст как для специалиста. Потому что это у нее — так и не было ни одного пациента, свершившего суицид. В карьере психотерапевта, психиатра и психолога это едва ли не неотъемливый ритуар, ступенечка к новым свершениям, потому что каждый тяжелый случай предполагал соглашение о том, что специалист “берет отвественность на себя в случае, если пациент совершит суицид”... И каждый раз, это — целая куча бумажной волокиты, скандалы и трагедии для родственников умершего по собственной оплошности, а иногда даже и судебные разбирательства — поговаривают ее коллеги. А Нара лишь пожимает плечами — и делает новый глоток кофе — потому что в узких кругах ее едва ли не прозвали святой за ее удивительные способности в областях психотерапии. – Нарочка, спасай, это просто псих! Самый настоящий экстраординарный случай! Не потяну! Нара хмыкает, сначала делает глоток крепчайшего кофе, и лишь после соизволит взглянуть на ворвавшуюся, не смотря на то, что уже определила присуствующую в ее личном кабинете по отсутствию стука, по скорости и резкости шагов, по отрывчатому и слегка взволнованному дыханию, или, как минимум, по голосу. – И что же привело Великую и Непревзойденную Яночку в мой кабинет, а? — легкое пренебрежение в ее голосе пронизывает кабинет, лёгкими паузами лишь растягивая собственное удовольствие в издевательстве над коллегой. — Обычно ты до последнего упрямишься, не желая приводить пациентов за двери моего кабинета. – Говорю же — самый настоящий экстраординарный случай. – Ну и в чем же заключается его экстраординарность? – Это моя младшая сестра. Лишь теперь зрачки Нары чуть расширяются в своих размерах, глядят с некоторым интересом, а не искомым пренебрежением. Согласно негласному кодекса психолога — ни один пси-специалист не имеет права принимать у себя своих близких, да уж тем более родственников. Нара и тут лишь делает глоток чистого кофеина — у нее нет ни близких, ни родственников. Только коллеги и пациенты — ничего более. – Не знала, что у тебя есть сестра. Неужели доверяешь мне свою младшенькую? – Я на полном серьезе считаю, что только ты сможешь справиться с данным случаем. А может, даже ты не сможешь. Нара делает еще один глоток кофе — если уж Цист Яна ведет себя серьезно, значит случай и впрямь исключительно серьезный. И еще один глоток — и упивается взглядом в свои электронные бумажки еще пуще. – Почему? – Никто не может поставить ей диагноз. Нара переводит свой взгляд и вопросительно приподнимает бровь — в их практике диагноз может не выставляться годами — и одними лишь своими выпытывающими глазами добывается настоящего ответа. Потому что Наре только начинает становится интересно. – Она совершила более тридцати двух попыток суицида — и каждая неудачная. Нара делает еще один глоток кофе — и тут же давится им если не от блевотного вкуса и ошеломляющей крепкости, то от ошеломляющей информации — уж так точно. – Что, прости? Я что-то недослышала? – Тридцать два. – Ох… Нара точно знает — потому что как-то напилась с Яной в хлам — что у той было всего две попытки. Нара знает — потому что в свое время об этом направо и налево трещал весь ее отдел — что из всех специалистов их клиники Яна проходила психотерапию дольше всего, ведь работа психотерапевтом предполагает прохождение собственной психотерапии. Наре не понять — она проходила психотерапию меньше всего в их клинике. Но злосчастный интерес расползается по кровоносным сосудам, и она даже не замечает, как отвечает очередным “да”. – Да, Яночка, я ее спасу, как и всех своих пациентов прежде, — говорит с нескрываемой самоуверенностью в голосе, говорит так, как говорит она всегда, отвечая “да”. – Не слишком зазнавайся. Возможно, тебя ждет большое разочарование. Нара закатывает глаза — ей не нравится серьезная Яна. – Закрой уже пасть и записывай свою сестренку на среду, Яночка. Вечером занесешь мне ее документы, мне нужно подготовиться. – О, так все таки боишься облажаться? – Нет, банальный профессионализм, Яночка. Который тебе абсолютно не знаком, — она достает свои ручные часы и раскрывает их в ладони, протягивая коллеге. – Ты, должно быть, уже куда-то опаздываешь? – О-о-о, а чья это фотография у тебя ту… — стоит ей произнести голосом, а лицом подвинуться ближе, как Нара тут же оттягивает часы в сторону и оглашает время вслух. — Черт! Реально опаздываю, нет-нет… — Нара хмыкает абсолютно точному попаданию — и едва ли не насильно втюхивает девушке ее вещи, выпровождая из кабинета – Спасибо-спасибо, Нарочка-Выручарочка! Позаботься о моей сестренке-глупышке! – О себе для начала позаботься, Яночка-Ухудшалочка. Вали уже отсюда, у меня пациент через десять минут. – Зану-уда! — и вмиг улетучивается в пыль, а Нара лишь с облегчением смывается в свои хоромы, что стали едва ли не заменой собственной квартире, скрывая одну единственную деталь — на сегодня у нее больше не будет пациентов. *** На сегодня у нее остался лишь один пациент, и Нара сделала бы всё, чтобы хотя бы на один миг стать Яной — безответственно и некомпетентно свалить гулять по канавам, но Нара никогда не могла бы простить себе подобные выходки. Так или иначе, она может убежать от новой пациентки, но не сможет совершить побег от оформления деклараций — скоро эти несчастные бумажки, пускай даже в электронном виде, будут догонять ее в кошмарах. Она устало потирает лоб и вздыхает — впервые за семь лет работы в клинике ей осязаемо хочется уйти в отпуск, но она лишь упрямо втыкается в бумажки, которые Яна принесла ей, как полагается, с опозданием. Мало того, что с опозданием, так еще и с недостатком — с горе пополам, она отдыбала ей копию паспорта, и на знании имени да фотки Нара не имела ни малейшей подготовленности, а она ненавидит рассеянность и неподготовленность, потому что не может работать в таких условиях. Исходя имени — Мелнара Мелнара Мелнара — Нара нашла ее социальные сети, пускай ее немного и смущает, что несмотря на сестринство с Яной, у нее не фамилия Цист. Лишь пожимает плечами — и решает заняться делом, потому что профиль ни в одной из социальных сетей не дает ей ни малейшего толку. С пустых аккаунтов — нигде нет ни фотографий, ни описания, ни постов — она не могла вычесть ни одной профессиональной пользы, поэтому пользуясь данными паспорта она намеревается найти хоть врачебное дело девушки, которая ее дорогая Яна “не сочла нужным принести” (Нара все еще в обиде). Резкий звук разрывает стабильную тишину кабинета, прерываемую обычно лишь комфортными постукиваниями клавиш. Нара в миг подпрыгивает и старается набавить себе напускного рабочего вида, слегка поправляя прямую челку и для начала устремляя взгляд не в вошедшую, а на свои ручные часы — верный товарищ гласит, что до начала есть еще целых тридцать три минуты! Нара приподнимает бровь, и вонзает свой взгляд уже в вошедшую, не теряя легкой дежурной улыбки, и слегка дергая бровью, когда ее новоиспеченная пациентка не обращает на нее ни малейшего внимания. Словно вошла в свой собственный кабинет, она фамильярно бросает грязноватую куртку на пол (идеально вымытый пол), мелкий рюкзак — едва ли не в лицо своему лечащему психотерапевту-психиатру и безбожно потягивается, зевая в кулак. Нара замечает уже как минимум три общие черты между ней и ее сестрой — как минимум, абсолютное грубиянство, вход без стука и прямую непунктуальность, но если Яна приходила позже, предоставляя время для подготовки к многострадальной встрече, то ее сестрица врывалась резко и шустро, как торнадо и громко, как гром. – Здраствуйте? — Нара говорит с явным подтоном вопроса в голосе. – Здраствуйте, огромные жуки по всей комнате! — говорит девушка и улыбается во все зубы, а Нара старается припомнить, когда ее в последнее время так странно оскорбляли. Ее оскорбляли целое множество раз — какого-то странного сродни этот она подметить не в силах. – Очень приятно, я Нара Инфернум — ваш лечащий психиатр-психотерапевт. Могу ли я обращаться к вам на “ты”? – А-а-а, мне показалось, что ты — большой жук! Какая жалость, жуки получше врачей будут… — Нара не теряет улыбки, но чуть опасливо приподнимает уголки губ. — Ну, а я Мелнара Мелнара Мелнара, но можешь меня тоже жуком считать. Я бы хотела стать пауком — они такие мерзкие! — довольно лыбится она, а Нара вздыхает как можно более незаметно, вытаскивая блокнот для записи дел пациентов и пряча его за своим широким столом. – Хорошо, я поняла, — терпеливо говорит она, повторяя в слово в слово. — Могу ли я обращаться к вам на “ты”? – Не-е! Моя вторая личность обидится! — Мелнара обидчиво супит губы и усаживается на пол, совсем рядом со стулом, будто промахнулась. – Хорошо, я поняла. Вы можете сесть на стул, если хотите. – Не-е! На полу гораздо уютнее — пускай тут и недостаточно грязно… — говорит она пожалуй первый комплимент за этот безрассудный вечер, и Нара вздыхает, стараясь отнести к пациентке чуть более дружелюбно. Старается воспринимать клиентку, как мелкого ребенка — не смотря на то, что у них была разница всего в три года. Не смотря на то, что отказывается принимать у себя в кабинете детей — прямо здесь и сейчас она не отказалась бы променять пациентку на любого другого клиента. – Хорошо, я поняла, — медленно, но верно она подбирается к сути работы психиатром, — Симптомы? – Э-э-э, мне Яна какую-то бумажку дала, — Нара пожимает плечами — дала, так дала. Многие пациенты сверяются с бумажными сведениями. Мелнара таковы сведения и достает — бумажка скомкана, трижды изрезана и располосана. — Ну, что-ж, начнем… Га-лю-ге-ны, — Нара молчит, делая пометку “галлюцинации” – Пидресивные эпизоды… – Какие-какие эпизоды?? – Пидор. Нара уже не удивляется обилию ее оскорблений за этот вечер — лишь чуть стискивает зубы и делает пометку “умственная отсталость”, хотя бы, чтобы не было так обидно. – Ну что?! У Яны ужасный почерк! Нара не может не согласится — почерк ужасный у каждого врача, но Яна выделилась даже здесь. Но молчит, приподнимаясь с насиженного рабочего места со слышным хрустом — она не вставала на протяжении пяти часов — и заглядывает в бумагу, едва заметно хмуря тонкие красные брови. – Здесь пишет “депрессивные эпизоды”. – О, да! Депрессивные эпизоды! Нара вздыхает и неторопливо пошатывается назад к уютному креслу, но пациентка оказывается быстрее — резко и шустро (также, как и ворвалась в ее в жизнь) подпрыгивает с места и одним рывком усаживается на удобное врачебное место, довольно лыбясь. – Хочу тут сидеть! – Хорошо, сидите, — с легким вздохом говорит Нара и усаживается на стул напротив — чтобы сохранить хоть какое-то ощущение врачебности в этом кабинете. — Дальше? – Хочу подышать воздухом. – Вы имеете ввиду “психогенная одышка”? – Нет, я имею ввиду, что хочу подышать воздухом. Но психогенную одышку тоже запишите — она тут тоже есть, — и вместо видимого ответа бросает бумажку с симптомами на произвол судьбы — а Нара с радостью выхватывает ее, потому что если быть откровенным — Мелнара ужасно читает. – Хорошо, подышите, — тут то у Нары наконец и появляется повод похвастаться — у нее единственной у всей клинике есть решетки на окнах. Она даже не подходит к пациентке для предельного наблюдения — наконец-таки удобно усаживается за стулом и заполняет отчет о пациенте. Так хорошо, спокойно и комфортно. Только она, работа, синяя шариковая ручка… – Интересно, я умею летать? Нара опасливо приподнимает взгляд — сразу же не приподнимается — вскакивает с места, подбегает так как только может подбежать при сидячем образе жизни и ошеломленно глядит на гордость своего кабинета — решетку. Согнувшуюся пополам решетку — ты прослужила всего лишь тридцать лет, куда так рано на тот свет?! Глядит на Мелнару — что вот-вот бросится в окно. И она бросается. – БЛЯТЬ, ДУРА, НЕ ПРЫГАЙ В ОКНО! — бросается Нара, пускай не обладающая суицидальными наклонностями, но бросается вслед за ней, сломя голову и разрушая все границы логики и морали. Едва левитирует на подоконнике, обнаруживая, какая ее пациентка легкая — иначе бы они в этот же момент полетели вниз. Они находятся на расстоянии вытянутой руки — ее вытянутой руки, что удерживает чужую на грани от падения, на грани жизни и смерти (пускай это всего второй этаж), на грани реальности и галлюцинаций. Ее руки холодные как лед, ее глаза пустые как небытие, ее лицо кичится абсолютным недовольством от того, что ей так и не дали испробовать себя в навыках полета. И Нара думает дважды — о том, что прямо сейчас она хочет отказаться от этого дела и о том что не отказалась бы от этой пациентки ни за что в жизни. Потому что ее касания настолько холодные, что обжигающие, ее глаза такие пустые, что выглядят самыми живыми на этом свете, ее недовольный взгляд одновременно кажется самым удовлетворенным в мире. И Наре становится интересно. Наре становится очень интересно. – Я же просила обращаться ко мне на “вы”! Моя вторая личность обижается, очень обижается, просто до безумия обижается… – Пускай твоя вторая личность скажет спасибо, что в четырнадцать лет я ходила на карате.