На расстоянии вытянутой руки

Она стучит кулаком по столу и она же стучит собственной поверхностью головы, что сейчас ощущается деревянной, как никогда раньше. Скрываемый прямой челкой лоб с приятным, едва слышным покалыванием резонирует с поверхностью деревянного стола — темный такой, расплывается, кажется, дуб — и, пускай она до безумия холодная, едва ли не леденящая, но не стремится вызвать ее из туманного взора алкоголя. Кажется, ничего уже ее не вырвет из: еле слышной мглы подпространства; дрожащих рук и ватных ног; объятий хорошенькой высокоградусной самогонки, что, кажется, растеклась по всему телу вместо крови; горы матов… Стоп, откуда маты? – Э-эй, подруга, ты как?.. — слышит она едва беспокойный голос и чувствует на себе едва скользящий взгляд, а еще чувствует себя, как тотальный овощ — и это явно не огурчик. Но всеравно находит в себе силы фыркнуть — она недолюбливает, когда ее называют “подруга”. Исключительно рабочие отношения — и ни на шаг ближе. – Заебись… — чуть хрипит она своим обычно до боли высоким голосом и сразу же смолкает от моментально пронзившей горло сухости. Казалось бы, столько выпила, а все еще сухо? Старается чуть привстать, но сразу же впадает в твердые объятья непоколебимого дерева, немного больно ударяясь своей твердой щекой. Едва ли может двигаться — но сил на то, чтобы потянуться за следующей рюмкой, она всегда найдет. – Ну-с… ебашим..! — дальше хрипит она так истошно, что кровь с ушей сейчас потечет, словно алкоголь, алкоголь по ее венам… и делает быстрый, уверенный глоток, слегка задирая худую шею. Она глотает спокойно, с беспристрастным выражением лица, пока горло пронзает изнутри, как от термического ожога четвертой степени, как от крайне несмешной шутки или как от самого острого бульдака. Как от самого обидного слова. Она опустошает рюмку за несколько беспрерывных глотков и разгорается с новой силой, как жжение после самогона, такого до боли приятного, что прожигает изнутри. – Да блять, нет, я так больше не могу! Я подаю заявление на увольнение завтра! — громко стучит она по своему не менее крепкому, чем тот же самогон, столу — каково предательство — а два маленьких стакана задорно стучат сразу после нее, словно безмолвно поддерживая данное решение. – Не ты ли абсолютно спокойно и сдержанно распиналась передо мной, что спасёшь мою сестрёнку, как раз плюнуть? — Яна Цист — национальная героиня, которую алкоголь не возьмёт уже никогда и никакой — лишь подпирает голову под руку и слышно, провокативно хмыкает. – То, что было позавчера, остается позавчера. — кивает Нара, будто пытаясь убедить сама себя в своей неотразимой истине и смешно щурит глаза, будто собирается чихнуть. – Ни в коем случае не хочу тебя огорчать, но…. разве ты уже не подписала договор? — по самому больному месту ударяет она, и точно не в сердце, а прямиком в голову. Голову, что сейчас разрывает тупая боль от мигреней и дребезжащая от столь неопровержимого факта. Нара выдает звуки кряхтения не хуже стакана, который с шумом и треском провалился на пол, но и смотрит так несчастно, будто собирается расплакаться. Но она не умеет плакать. Или умеет, но не помнит, как это делать? – Но это же самый настоящий, экстраординарный случай, Яночка! Но еще ни один пациент… — она пронзительно шморгает носом. — …еще ни один пациент не прыгал с окна моего кабинета прямо во время сессии. Ну скажи мне, пожалуйста, неужели я что-то сделала не так? — новая волна мигрени накатывает с новой силой, а от неожиданности Нара сначала подпрыгивает на стуле, а потом въеживается в него, как в спасительный круг, как на последнюю надежду на выживание человечества. — Твою мать… Тишина заменяет им тысячи слов. Но Яна так не считает. – А мать моя здесь причем? — пропускает глупую шутку, но Нара вонзает в нее свой взгляд так, будто она пропустила пятьдесят ее звонков, самые свежие сплетни на работе и пулю ей сквозь уши, а тонкая красная бровь дёргается истерично и комично одновременно. Легкий стук бокала об твердую поверхность, а кашель слышится столь недовольный, сколь это вообще можно выразить словами, но она молчит. Молчит и не моргает, лишь едва двигает тонкими ресницами, вонзая в это движение все отчаяние собственной души. Тишина заменяет им тысячи слов. – Я точно справлюсь? Точно спасу ее? — резко прерываемый тишину вопрос ярким отгулом отстукивает ритм в сердце, по сердцу и на сердце, словно лёгкими движениями молотка. Не настолько, чтобы разбиться, но настолько, чтобы сломаться и ничего, никогда больше не чувствовать. Не смотря на то, что Нара знает — за все процессы в психике отвечают мозги, и только мозги. Но болит почему-то в сердце. – Справишься. Всегда ведь справлялась. Действительно. В глазах темнеет до невозможности… который сейчас час?.. А, впрочем, неважно. Это тот самый час, в который она спасет ее. *** Ее голова раскаляется пополам, словно пополам согнутый кубик-рубик, словно Титаник после столкновения с айсбергом, словно растворяются в один момент все нажитые за десятки лет предубеждения. Абсолютно также сейчас растворяется серое вещество в ее мозгу. Она не может мыслить хоть о чем-то, кроме глупых последствиях своего “пивного горя”. И уж точно не планирует никого спасать. А ее кто-нибудь спасет? Она берет черный, как синяки под ее глазами, шоколад. Именно неплохая зарплата квалифицированного и пройдящего психологическую подготовку во всех девяти залупах ада позволяет брать ей шоколад, сделанный из какао бобов, а не из дерьма. Но прямо сейчас она проклинает свою вечернюю смену, не прочь уволиться навсегда и уж точно не против сброситься с крыши. Но это потом. Сейчас шоколад. – Продай, по-братски! – Я тебе не брат. – Ну не брат, так сестра! Продай, по-сестрински! Пронзительные женские крики зазвучали едва ли не на все помещение — впрочем, довольно большое. В любых других супермаркетах, как минимум, не продают ее любимый, дорогущий шоколад. Но она себя любимую любит, безусловно уважает и не считает нужным экономить на до абсурдного горьком, но таком вкусном шоколаде… А вот экономить свое время она считает нужным — что это за люди, спорящие здесь уже пять минут и Бог его знает сколько секунд, ее совершенно не интересует… она просто хочет купить эту гребанную шоколадку, на которые откладывала жалкие ошметки ее зарплаты!.. – Рты позакрывали! Хули так медленно? — она елозит между очередью и тремя недовольными людьми, кричащие ей вслед грозным поучающим тоном. “Очередь вообще-то” — так ебала она в рот эту очередь, что за казус на кассе, насколько у этой женщины огромный список продуктов, почему так долго, почему она просто не может купить себе шоколадку?!.. Миллионы вопросов и целая ноль ответов на них… – Девушка, очере..! — грозно поучающим тоном звучит кассир, но она сбивает его на полуслове. – Так хули, в таком случае, эта очередь нихера не продвигается? Поху… — она в спешке исправляется, потому что как психиатр-психотерапевт, не может отказать себе в профессионализме даже в повседневной жизни. — Равнодушно мне, вот! Че тут? – Да вот девушка, понимаете, тут какая-то маленькая девочка лет четырнадцати притащила алкоголь и убеждает, что я могу ей его продать! – Мне двадцать шесть, ебаный в рот, сколько говорить?! — Нара поворачивает свою шею в сторону говорившей и понимает, что здесь слишком много красного. И слишком знакомый голос. Этот тихий, средней тональности, говорящий всегда так равнодушно и безучастно, словно молчащий вовсе. И на деле не молчащий никогда — всегда стремящийся вставить свои пять копеек в пропасть и в смелость, это… ее голос? А можно она хоть вне работы отдохнет от работы? В глазах расплывается — она плохо видит вблизи, а алкоголь лишь усугубляет и без того убитое зрение, поэтому она берет очки — те самые, смешные квадратные, которые использует лишь в целях работы. Когда надо разобраться с… декларациями, например. В рот она трахала эти декларации. И эту работу. Она слегка щурит глаза… глаза. Глазами пересекается с ее глазами. Пустыми… Черными. – Это моя клиентка. Я могу за нее поручится. – Ты-то? Сама выглядишь небось на шестнадцать. Ее брови выгибаются дугой в легком пренебрежении, а заученная наизусть профессионально натянутая улыбка мигала красным светом, такой же, какой излучают, например, светофоры. Она достает неопровержимое оружие — паспорт. И тычет им прямо в лицо — глаза кассира пучатся в немом удивлении, как от сердечного приступа, а складки на лбу дёргаются столь же заметно, как заметна антиреклама сигарет на их же упаковках — но почему-то все равно скупают. Все до единой пачки. – Тц, ладно… пробиваю… — опроверженный в крах кассир звучит расстроенно, словно проиграл всю свою семью в рабство в игре в покер. – Э-э-э, постой! — Мел — виновница этого происшествия в ее жизни, Нара надеется, первого и последнего — схожа к ней хоть в чем-то. Абсолютно также игнорирует возбужденные “очередь, девушка, очередь” несётся сквозь ораву людей, подбирая ее шоколадку и нагло влипая кассиру прямо в лицо. — Пробей и это тоже, броу! – Да пробиваю, пробиваю я… — унылое движение рукой и шоколадка включается в список продуктов, а Мел в охапку схватывает все одной лишь рукой, одним только своим выражением лица предвещая “пакетик надо?” – Оплати, — Нара выпучивает свои ядрено-красные глаза в ответ на “просьбу”, звучащую скорее как приказ, — Да моими деньгами оплати, балда! *** – Спасибочки, Нару-у-уся! — сладостно протягивает она слоги, а “Наруся” не устает удивляться. – Кто-кто? – Вот именно! Кто? Кто спиздил мой пэспорт? Это ты была, ну ты же?! — резко вливается она в весь горизонт зрения, и Наре приходится потирать глаза еще на протяжении пяти секунд, чтобы отойти от данного происшествия. – Копию вашего паспорта, — уклончиво поправляет она, — мне отдала ваша сестра, а где ваш — понятия не имею. – Тогда отдай мне свой! – Не могу — надо по работе. В ответ черноглазая надувает губы, как жвачку — выглядело комично и несколько мультяшно — и забывает о своей обиде через три считанные секунды, озаряясь немного жуткой улыбкой. – Ну, в любом случае — премного благодарна! — она говорит саркастичным приунылым тоном — словно заучила эту фразу откуда-то от кого-то. — Сама я столько прелести не накупила бы! – Прелести?.. — Нара поправляет очки несколькими четкими движениями указательными, и видит… Два ящика самогонки. Те самые, которые Мел сейчас держит одним только мизинцем — маленькая, низкорослая и худая, как спичка. И ее непотяжная ноша — весящая, небось, как половина от нее. Нара устала удивляться. Но челюсть будто бы интуитивно летит вниз стремительно-стремительно, а брови — наверх, усердно-усердно. – Эм… ну, ничего себе??? — в меру удивленно произносит она, окончательно складывая очки в футляр — она устала глядеть на ужасы сего мира. — Только не забывайте, что у нас вечерний прием. И приходите, пожалуйста, не в состоянии алкогольного опьянения… – А я вообще не приду! — злорадно усмехается она, заливаясь мерзким, раздирающим хохотом. — Я бухать буду! – “Есть! Выходной, наконец-то… впервые за два месяца!” — победно вскрикивает Нара у себя в мыслях. Сегодня самый шикарный день в ее жизни. – Знайте меру и в следующий раз, когда решите резко прервать сессию предупреждайте, пожалуйста, — лишь скромно подмечает она вслух, поучительно приподнимая указательный палец вверх. – Пф, да похуй, — в свойственной себе манере отвечает Мел, с замирающим взглядом озираясь на собственную покупку. — Ты-то сама меру знаешь, глупенькая? – Всмысле? – В коромысле, — уверенно отвечает Мел, через несколько секунд слегка ухмыляясь, добавляя низким, тихим полутоном. — Ты очень смешная, когда бухая в хлам. Нара хочет провалиться сквозь землю. Ей бросают шоколад прямо в лицо.