Молчанка

      Олег возвращается домой поздно, слегка взвинченный, но в целом довольный собственной работой. Что там он делал и чья кровь застыла на чёрной кожанке, Разумовский предпочитает не спрашивать. Серёжа просто терпеливо выжидает, когда можно будет променять унылую работу за ноутбуком на объятия с большим и тёплым Волковым. Суровые будни программиста, раздраженно думает он, теперь кровать и рабочее место, и бордель. Переодевшись в домашние шмотки, Олег плюхается рядом с Разумовским, который тут же откладывает ноутбук по такому случаю. И Серёжа тут же супится, ведь Волков имеет наглость переписываться с Драконом, буквально втаскивая в их кровать третьего. А зная их взаимоотношения, которые практически олицетворяли троп одновременной любви и ненависти, Разумовский напрягается ещё больше. Ну не нравится ему татуированный козёл, имеющий наглость называть его Олега каким-то Поварёшкиным. Хотя, по правде говоря, Серёжу раздражали любые мужчины, появлявшиеся в окружении Волкова.       Не выдерживая, Разумовский выхватывает чужой телефон, отбрасывает прочь, куда-то за пределы кровати, и попутно влезает на бёдра Олега. Тот выглядит недовольно, словно сейчас взорвётся к чертям собачьим, поэтому Серёжа тут же целует его, сбавляя градус напряжения. У Волкова от такого напора мигом теряется дыхание, и он рвано вытягивает воздух из чужого рта. Сквозь поцелуй Разумовский умудряется самодовольно улыбнуться, пока их губы отдалялись, чтобы соприкоснуться вновь. Олег принимает правила игры, цепляется пальцами в рыжие волосы и жёстко тянет за них от себя. Против собственной воли Серёжа двигается назад, оказываясь задницей на чужих коленках, и позволяет Волкову принять сидячее положение.       Влажный и горячий поцелуй с неприличным чмоканьем прерывается, и Разумовский деловито вытирает ниточку слюны с раскрасневшихся губ. Олег с ухмылкой наблюдает за ним, а ладони сами тянутся обхватить Серёжину задницу в дурацких штанах в клетку. Мягкая ткань заводит не так сильно, как сам Разумовский, гордо восседающий на коленях.       — Что, никто не уделял тебе внимание целых пять минут, и ты заскучал? — насмешливо интересуется Волков.       — Целующимся ты мне больше нравишься, — недовольный Серёжа привычно закатывает глаза. — Меньше болтаешь.       Олег притягивает его ближе и клацает зубами где-то в районе мочки, и Разумовский чувствует, как волоски на затылке становятся дыбом. Воображение подстёгивают тяжёлое, тёплое дыхание в районе уха и влажный язык, скользящий по мочке. Волк исследует свою территорию. Клац.       — Не гавкай, Олежик, — на выдохе смеётся он.       Волков недовольно цокает и уже собирается в сотый раз напомнить, что эта дурная форма имени не имеет к нему никакого отношения, когда Серёжа притягивает его для очередного поцелуя. Возмущаться, пока в твоём рту чужой язык, не получается, так что Олег просто шарит огромными ладонями под чужой футболкой. Такие родные и отпечатавшиеся на внутренней стороне век изгибы идеально укладываются в его руки, как будто специально вылепленные. Волков прекрасно знает каждый уголок этого худощавого тела, в котором непонятно, как вообще душа держится. Ах да, нет у Разумовского никакой души, как и совести.       — А то что? Накажешь меня, как в том дешёвом порно с твоего ноута? — Олег вызывающе играет бровями. И играет с огнём, зная, что ему за это будет.       Серёжа знает, что думают они об одном и том же, вот только Волков это вслух не озвучит. Ошейник появился в их жизни, можно сказать, совершенно случайно, это была невинная шутка, которую как-то вкинул Разумовский в контексте волчьего поведения Олега. Возможно, это осталось бы просто словами, брошенными на ветер, если бы абсолютно пьяный Серёжа не купил ошейник и не презентовал его Волкову, сопровождая это десятком грязных комментариев. Ситуация вышла из-под контроля ещё больше, когда абсолютно трезвый и рассудительный Олег дал добро надеть на себя эту треклятую полоску кожи. Тогда у Серёжи конкретно крышу снесло и от картины, и от открывающихся возможностей. Затянуть, притянуть, отпустить, придушить — почувствовать собственную власть. И это всё от одного лишь аксессуара, который прочно прописался в ящике прикроватного столика.       — Люблю, когда ты приходишь с заданий. Вечно злой, как собака, — хмыкает Разумовский, сползая с чужих бёдер.       Волков борется с диким желанием удержать его, но уступает мысли о скором удовлетворении. Власть заводит Серёжу, а он — Олега. Поэтому Волков позволяет делать с собой такие вещи, о которых нормальным людям даже подумать стыдно, и получает весь спектр физических удовольствий. Разумовский быстро выуживает ошейник и возвращается к Олегу на колени, поудобнее устраиваясь на них задницей. Увлечённый тем, как металлический язычок аккуратной пряжки бликует в свете лампы, Серёжа не сразу улавливает, что Волков успел откинуть футболку куда-то прочь.       — Надевай уже и снимай штаны, — нетерпеливо требует Олег, ворочаясь под ним и искусно маскируя возбуждение под незаинтересованность.       — Тебе мама не говорила, что невежливо раздевать каждого понравившегося мальчика? — пробивая апперкотом по больному, в ответ ершится Разумовский.       В глазах у Волкова мелькает острое недовольство, и он со звериной проворностью стряхивает с себя Серёжу и, перекатываясь, нависает над ним. Сейчас он больше всего похож на зверя, опасного, дикого и готовящегося напасть. Разумовский даже опомниться не успевает, когда ощущает на своих запястьях чужие ладони. Долбанная военная выучка. Серёжа на секунду даже пугается, и этого встревоженного взгляда голубых глаз Олегу хватает, чтобы встрепенуться и разжать хватку на чужих руках. Минутное затмение ярости сходит, оставляя лишь тупое пульсирование в паху, ведь ещё неизвестно, кто из них больше заводится от дисбаланса власти. Волков перекатывается на спину и окончательно сдаётся.       — Не беси, Серый, — беззлобно кидает Олег.       — Если ты заткнешься, то я помогу тебе расслабиться… — часть фразы тонет в ткани футболки, когда Разумовский снимает её через голову.       — Тебе придётся меня заставить.       В сторону улетевшего на пол телефона летят и шмотки, пока они не остаются в одном белье, а Серёжа не цокает вполне удовлетворённо. Рядом Волков, растянувшийся и дающий немое «добро» на все его желания, и в руке приятно чувствуется натуральная кожа ошейника. Разумовского только одни эти ощущения будоражат так, что кровь бешено разгоняется по телу и шумит в ушах. Серёжа небрежно надевает ошейник на мощную шею, ненароком касаясь волчьего кулона, то и дело ощутимо потряхивая Олега, который на это отзывается стонами, старательно маскируемыми под судорожные выдохи. Разумовский знает, что ему такое нравится. Волков знает, что Разумовский знает.       — К счастью, я знаю, как тебя заткнуть, — наклоняясь к самым губам, констатирует довольный Серёжа.       — Этого, — Олег чуть отодвигает кожу от своей шеи и самодовольно цокает. Может чуть-чуть лукавит, потому что по всему телу бегают мурашки. — Будет маловато.       — А кто сказал, что это будет ошейник?       Волков заинтересованно скользит по нему затуманенным взглядом с явно расширившимися зрачками и явно так себе улавливает намёк, будучи полностью во власти возбуждения. Непринуждённым движением Разумовский поправляет тёмную чёлку Олега, скользит ладонью по колючей щетине, очерчивает резкий подбородок и спускается к шее, легонько дёргая ошейник на себя. Любуется дрожащим дыханием Волкова.       — Есть у меня кое-что, — загадочно продолжает Серёжа и небрежно скользит пальцами всё ниже по накаченным мышцам. — Но только если будешь вести себя плохо.       — Ты хотел сказать «хорошо»? — следя за рукой на своём теле, Олег невольно сглатывает.       — Я сказал, что хотел!       Волков с издёвкой приподнимает бровь и разводит руки, мол, ну удиви меня. Чего Олег точно не ждал, так это намордника. Хотя его, уже лежащего под Разумовским в ошейнике, сложно удивить, поэтому он терпеливо ждёт продолжения. Волкову похер, в чём он будет, кроме как в Серёже.       — Поднимись, — строгим голосом приказывает Разумовский.       Олег послушно приподнимается на локтях, позволяя Серёже надеть на себя намордник. В нос тут же забивается запах свежей кожи, а нижнюю половину лица сковывают непривычные ремни, всё это до предела будоражит воображение Волкова. Пальцы у Разумовского слегка дрожат, поэтому намордник елозит по щетине Олега, добавляя карябающих ощущений. Мысли настолько неприличные и грязные, что хочется вымыть черепную коробку с мылом, заставляют Волкова учащённо дышать, выпуская из-под намордника шумное пыхтение. Олег честно пытается понять, в какой момент жизни он настолько вверил свою жизнь Разумовскому, что позволил застегнуть на себе намордник. Пиздец.       Серёжа думает, что хотя бы намордник поумерит строптивость Волкова. Как волка не дрессируй, собакой он не станет. Олег распластался под ним с плохо скрываемой наглостью на лице и явно усмехался из-под намордника. Разумовский елозит, сидя на чужих бёдрах, пытаясь выудить из Волкова хоть на какую-то дерзость, и наконец получает недовольную ругань из-за стиснутых зубов:       — Шило в заднице? — недовольно фырчит Олег из-под намордника. Его колкости едва слышны, но Серёжа и не такое умеет различать в стонах.       — Самокритично, — елейной патокой ехидствует Разумовский. — Но пока нет. Вообще-то по правилам ты должен молчать.       — Тогда тебе придётся затянуть потуже, потому что…       Серёжа не терпит, когда ему перечат, а потому так грубо дёргает за ошейник, резко притягивая Волкова ближе, что тот даже фразу не успевает закончить. В глазах Олега вспыхивают огоньки предвкушения и небывалого восторга. Единственный, кому Волков может сдаться без боя (словесные пикировки не в счёт), это Разумовский, поэтому иначе он на такие проявления власти не реагирует. Серёжа смотрит Олегу в глаза, буквально буравит своим взглядом, словно испытывая серьёзность прозвучавшего предложения. У Волкова на лице написано, что он готов на любую авантюру раз уж согласился на долбанный намордник.       — А я и затяну… — гипнотизирующе тянет Разумовский. — Надену на своего волка намордник.       Олег шумно выдыхает воздух, выпуская что-то вроде бесстыдного «хмф», а когда Серёжа туже застёгивает ремни на лохматом затылке, так и вовсе не сдерживает стона в полный голос. Разумовский и бровью не ведёт, лишь кладёт руки на плечи, вынуждая его снова откинуться на спину. Наглое самодовольство угадывается во взгляде Серёжи, которым он смотрит на растрёпанного Волкова, сейчас и впрямь похожего на взъерошенного дикого зверька в полном комплекте кожаных аксессуаров. Намордник Олегу идёт.       И Разумовский поддаётся этим умоляющим карим глазам, тянется к резинке чужих трусов и стягивает их вниз. Член Волкова уже напряжен, но Серёже хочется большего, хочется, чтобы Олегу нужен был он и только он. Ладонь смыкается под головкой и делает несколько привычных, но замедленных движений, заставляя Волкова вслух заскулить. Руки у Разумовского вечно холодные, а сам Олег пылает огнём, контраст сводит с ума обоих. Серёжа знает, что до настоящих искр из глаз Волкова можно довести только так: играючи начиная в медленном темпе и постепенно ускоряясь, возможно добавляя к этому что-нибудь игривое. Разумовского природа наделила длинными пальцами, а вот искусное обращение с чужим членом он отточил сам. В основном на практике с Олегом.       — Нравится? — издевательски интересуется Серёжа, приподнимая одну из рыжих бровей вверх.       Волков пыхтит и энергично качает головой, потому что иначе ответить он просто не может, лишь руками блуждает по чужому телу. Когда ненароком щипает бледную кожу до красных кровоподтёков, то значит, Разумовский особенно точно угадал с ритмом и положением. Очень красноречиво. Из-под кожаного намордника едва заметен лихорадочный румянец, зато Серёжа прекрасно видит влажную дымку возбуждения в карих глазах напротив. Да и сам Разумовский выглядит не лучше, постоянно отлепляя от знатно вспотевшего лба рыжие волосы и заправляя их за уши. Очень прилежный и старательный мальчик не отводит жадного взгляда голубых глаз до ужасно вульгарно стонущего Олега под ним.       — Может, стоит помедленнее? — участливо интересуется Серёжа.       И он действительно останавливает руку у основания, а потом и вовсе кладёт обе свои ладони на живот оторопевшего Волкова, с усмешкой глядя прямо в глаза. На лице Олега читается явное недовольство и напряжение, которое так и просится выйти наружу. Резким движением Волков берёт правую руку Разумовского и возвращает на свой член, крепко сжимая пальцы поверх чужих длинных. Движения Олега получаются смазанными, потому что он едва ли себя контролирует, да и Серёжа не лучше, хотя его руку старательно ведут.       — Тебе всё и сразу подавай, да? — подначивает Разумовский и нагловатым движением скидывает чужую ладонь со своих пальцев. — И кто это тебя научил на меньшее не соглашаться?       Волков что-то недовольно цедит сквозь намордник, пока его грудная клетка вздымается вверх-вниз в такт отяжелевшему дыханию. Будь у него свобода слова, за которую так ратовал Серёжа, Олег бы высказал самодовольному засранцу всё, что о нём думает, и потребовал бы своего. Видимо, это очень хорошо читается в его напряжённой позе, так что Разумовский привстаёт с колен, чтобы стянуть с себя дорогое белье под неприлично голодный взгляд Волкова.       — Ты ведь мне поможешь, правда? — Серёжа снова подцепляет пальцами ошейник и мягко заставляет Олега подняться в сидячее положение.       От давления на шею у Волкова перехватывает дыхание, и он послушно садится, перенося часть веса на руку, заведённую за спину для опоры. Вторая его ладонь аккуратно придерживает Разумовского. Взмокшее, но до безумия привлекательное лицо Серёжи застывает в нескольких сантиметрах перед Олегом, и он не удерживается от касания. Ладонь бережно отодвигает вечно мешающуюся рыжую чёлку назад и тянет волосы назад, заставляя Разумовского запрокинуть голову. Бледная шея манит, но тяжелый намордник буквально ощущается как физический запрет прикасаться к ней губами, поэтому Волков располагает там свою огромную руку. Серёжа судорожно хватает ртом воздух то ли оттого, что хватка на его горле усилилась, то ли потому, что чересчур резко садится на влажную головку. Ладонь исчезает с шеи и возвращается на бёдра, и Олег помогает Разумовскому медленно опуститься и, практически не моргая, следит за каждой микроэмоцией возбуждения на лице напротив.       Непроизвольно открывая рот и совсем уж неприлично высовывая язык, Серёжа жмурится от удовольствия и подстраивается к удобной скорости движения. Чересчур часто дыша, Волков не может найти применение свободной руке, то пересчитывает ею чужие позвонки, то в поисках контроля над ритмом кладёт на задницу Разумовскому, а оттуда соскальзывает к выступающим тазовым косточкам. Но Серёже дополнительный контроль не нужен, ведь даже в такой момент и в этой позе он всё ещё доминирует. Когда Разумовскому уже кажется, что ещё лучше уже быть не может и сознание просто перестаёт функционировать от разливающегося по телу возбуждения, Олег берёт его член, двигая сжатой ладонью вверх-вниз и размазывая предэякулят с головки по всей длине. Грубые пальцы прекрасно справляются с тем, чтобы довести Серёжу до того, что его стоны переходят практически в крики от всех ощущений разом. Волкова это возбуждает ещё больше, и старается он ещё исправнее. По накаченным плечам в шрамах бегут капельки пота, и Разумовский наклоняется прямо над впадиной у ключиц и слизывает их, чувствуя солоноватый привкус на языке. Наверное, это должно быть чем-то мерзким, но Олег совершенен с какой стороны ни посмотри, и Серёжа его буквально боготворит. А потом богохульно надевает на него намордник. И в этом весь Разумовский.       Счёт минутам откровенно теряется в бешеном движении и горячих прикосновениях, от которых связь с реальностью напрочь растворяется. В ушах бешено стучит пульс, а дыхание просто-напросто сбивается от стонов и эмоций. Серёже настолько хорошо в этот конкретный момент, что мир для него уменьшается до их неприлично большой кровати и идеального Волкова под ним. Неясно, кто именно ведёт в этой позе: то ли Разумовский, потому что опускается и поднимается сверху, то ли Олег, одной рукой придерживающий его за бёдра, а второй надрачивающий член. Впрочем, ни одному из них нет совершенно никакого дела, потому что удовольствие они получают одинаковое.       Волков чувствует губы, скользящие по его лицу и шее, принимая эту судорожную благодарность. Он запрокидывает голову, подставляя под поцелуи шею, плечи и все места, куда может достать Серёжа, и вздрагивает от касаний влажного языка. Главное, что Разумовский не останавливается, так ещё и закидывает руками, зарывается в густые волосы, оттягивая их. Стоны Олега глушатся намордником, но даже приглушённый звук всё равно остаётся громким и заставляет Серёжу кричать громче от воплощённой в жизнь фантазии. Волкову кажется, нет, определённо точно знает, что кроме Разумовского ему никто не нужен.       Он чувствует, как Серёжа начинает кончать, замедляя темп, с которым покачивается на его члене, а затем наклоняется вперёд и утыкается горячим лбом в его плечо. Полностью отдаваясь оргазму, Разумовский машинально замедляется и вообще обмякает в руках. Пока он бездействует, Волков чересчур резко подаётся бёдрами навстречу для большего погружения, заставляя Серёжу запрокинуть голову назад, выстанывая избыток чувств. Всё внутри сжимается, а оттого особенно чувствительно ощущается член Олега, и Разумовского просто ведёт от всего и сразу. Горячо, влажно, мягко и липко.       Обиженный и обделённый вниманием Волков берёт дело в свои руки и бёдра Серёжи в свои ладони, вынуждая того продолжить движение. Нетерпеливые прикосновения возвращают Разумовского в реальность, и тот смотрит на Олега с довольным блядским выражением лица. Это не раздражает Волкова, только наоборот подстёгивает к тому, чтобы поскорее кончить. Он кладёт руку на подбородок Серёжи и вынуждает посмотреть в глаза.       — Хочешь что-то сказать? — Разумовский наклоняется ниже и припоминает фразу Олега. — Никто не уделял тебе внимание целых пять минут, и ты заскучал?       Волков кидается вперёд, вероятно, в попытке заткнуть Серёжу поцелуем, но в итоге лишь впечатывается намордником в чужое лицо и обречённо стонет. Лишая его привычных возможностей, намордник лишь добавляет пикантности моменту. Разумовский откровенно забавляется своим положением, не сводя с него глаз. Довольный взгляд голубых глаз и громкие шлепки бёдер о бёдра поглощают всё внимание Олега, и он не может сосредоточиться больше ни на чём, кроме собственных толчков. С Серёжей у Волкова всегда так, сосредоточенный и самый осмотрительный наёмник не видит ничего дальше рыжей макушки, ярко-синих глаз и приоткрытых тонких губ.       — Прости, дорогой, не слышу-у-у, — состроив трагическое выражение лица, мурлычет Разумовский.       Он видит в полумраке одной лампы, как Олег закатывает глаза и совершенно бесстыдно ускоряет темп своих движений, напрягая бёдра. Обе руки Волкова сжимают талию Серёжи, на что тот недовольно шипит про синяки, которые всплывут на следующий день. Олега не проведёшь, он знает, что так Разумовский себе цену набивает, поэтому даже не думает ослаблять хватку, только зубы стискивает, потому что ебать, как хорошо. В награду за хорошее поведение Серёжа делает несколько движений тазом вперёд и назад в такт движениям Волкова, чего оказывается вполне достаточно. Тело Олега парализует экстаз, а перед глазами, как назло, вульгарно запыхавшийся Разумовский только добавляет ощущениям сочности. Серёжа чувствует и слышит, что Олег приходит к энергичному финалу, и сам не может сдержать громкого стона. Сдерживаться Разумовский не привык, да и как это вообще возможно, когда голову напрочь сносит от хлюпанья и ощущения липкости между бёдер. Серёжа чистоплюй до мозга костей, но сейчас его самообладания и сил хватает стереть с себя все последствия их секса простыней, которая уже больше пахнет мускусом, нежели альпийскими лугами стирального порошка, и склонить к этому же Волкова. Олег, разморенный собственным оргазмом, безропотно поддаётся этому соблазнению, лишь бы не вставать с кровати. Разумовский умеет умотать.       Серёжа целует Волкова прямиком в намордник, чувствуя, что какая-то часть его слюны течёт внутрь через пробитые для воздуха дырки, но это быстро становится неинтересно. Поэтому Разумовский сдёргивает надоевший аксессуар, попутно разлохмачивая тёмные волосы Олега, и тут же целует его в губы. Волков не то чтобы против, он лишь притягивает Серёжу в крепкие объятия, чтобы вертлявый наконец устаканился. Всё равно сил на что-то большее, чем лениво смазанные поцелуи, уже нет.