Принятие

      «Ушлый», — первая мысль, первая бессознательна оценка, которую он выдаёт, увидев Авантюрина на том роковом собрании в одной из безликих башен Пир-Пойнта где-то между землёй и небом, где-то между этажами стеклянных офисов и рестораном под самой крышей, где-то между перелётом от Космостанции до филиала в Ягурете, где-то между ослепительных оскалов трёх шишек из руководства. Где-то между. Потому конкретного места у этого Авантюрина нет: он бликует, он скользкий и ненадёжный, без точки опоры, ни приложиться, ни ухватиться. Этот Авантюрин — маленькая бусинка на языке, без малейшего изъяна, неровности и шероховатости, гладкая, не зацепить, и на вкус не то сладковатая, не то солоноватая. Рацио отворачивает голову и лишь слушает, прикрыв веки.        «Невыносимый» — подходящее описание для звучного, звенящего голоса, для плутовской улыбки, для вымазанных ложью глаз и постоянного поблескивания монетки меж пальцев. До ужасного тонких и ловких, будто бы созданных только для этого — проворачивать трюки. Рацио смотрит на эти пальцы, на их игру, танец в воздухе, как они заставляют карты исчезать и тут же появляться, как они ловко крутят ручку, как они прикрывают тонкие губы. Чёрный долговязый мазок на слишком бледном, слишком… притворном.        «Невыносимый». Рацио морщится и старается не вспоминать, насколько эти пальцы могут быть убийственны даже для самого себя.        «Самонадеянный», — невысказанный упрёк, отпечатанный в складке нахмуренных бровей. Ну же, прочти в них то, что Семья не должна услышать! Прочти, что твой план — целиком и полностью допущение, основанное на других допущениях, основанных на догадках. Пойми, что эта тактика — чистой воды абсурд, так не случится, мы попадём в просак, нас выдворят ещё на подступах к Резиденции, нас вскроют. В прямом и переносном смысле.        «Самонадеянный». Разве не ясно, что Семье незачем подпускать к своей самой сокровенной тайне хитрого лиса, облизывающегося на их птичью клетку? И оттого лицо Рацио становится мрачнее, когда всё идёт именно так, как Авантюрин предугадал, когда Семья подпускает, когда дело принимает всё более скверный оборот, чем казалось изначально. «Чем хуже, тем лучше», — заговор трепещет на белом, словно в горячке или бреду, лице. И даже он, Рацио, продавшийся за сомнительные бенефиты, тот, кто — все карты выложены на стол, притворство ни к чему — больше не имеет ничего общего с Корпорацией и их меркантильным низменным прожорством, кто освобождён от необходимости прилагать свой недюжий ум к вещам грязным и недостойным — в глазах Сандея, конечно же, — теперь едва может помочь хотя бы за кулисами. Впредь дальнейшее зависит только от Авантюрина, его актёрского мастерства и искусности меченых карт.        «Самонадеянный». Разве так можно?        «Отчаянный», — Рацио видит, как ему плохо, как погано, как колени подгибаются, как он цепляется за край столешницы, как шипит и лопается каждое его слово, словно яд на огне. Рацио отводит взгляд. Не потому, что так будет «убедительнее», а потому что смотреть на эти предсмертные судороги невыносимо. Живые существа не должны страдать настолько, как бы не была вожделенна и благородна цель их жертвоприношения. Алтари не должны орошаться кровью, пусть даже бутафорской. Но Авантюрин… он всегда был живым с большой натяжкой, с огромным допущением, непомерно отдалённо. Что для него происходящее: неизбежная плата или долгожданный приз? Рацио сжимает зубы.         «Отчаянный» — это то, что просвечивается за трескающейся штукатуркой, это то, как едва заметно дрожат чужие руки, когда он вкладывает в них единственное, что вообще может дать, это то, как криво Авантюрин улыбается, как в тёмном переулке горбится его спина, гнётся к земле под особой силой притяжения.        «Отчаянный». Он щурится, когда над парком появляется всполох золота, и по небу начинает ползти купол. Рацио дискомфортно, Рацио щемит где-то внутри, Рацио тошно. Он, дурацкий доктор, умудрённый опытом, знанием, логикой бездушной машины, но так и не проскрёбший даже щёлочки в слишком плотной и толстой скорлупе, чтобы достать до этого надрывного гнойника, отравляющего кровь и лимфу, стоит на самом высоком балконе, до которого только смог дорваться, и, вцепившись в перила, не способный разогнуть одеревеневшей хватки, всматривается в тьму, заволакивающую мутную высь. У него болят скулы, у него болит сердце — так глупо, — у него болит за Авантюрина, и боль эта, кажется, никогда не уймётся, будет сидеть внутри и тупым заржавелым ножом тыкать в то, что, как он раньше считал, отличает его от всех остальных, а на поверку оказалось ничем иным как мутировавшей опухолью, метастазом самомнения. В так называемую человечность.        «Отчаянный». Сгоревший в своей безнадёжности, рассечённый беспросветностью, мраком. Тьма поглощает свет, клинок вспарывает ткань иллюзии, обугливает край раны на теле грёзы. Хорошая метафора; точная до ужаса и онемения, до паралича. Его рука отпускает перила, глядя под ноги, он спускается на улицу, перебирая варианты, перекатывая воображаемую бусину. За солью горечь. И больше никакой карамели.        «Унявшийся». Он сидит в его номере на самом краю чаши, всматривается в безмятежное лицо — не кривится ни один мускул. Полная противоположность безумию: мерное дыхание, расслабленность мышц и спокойствие, руки не теребят фишек, даже ресницы не дрожат под лихорадочным движением глаз. Рацио тянется к шее, чтобы проверить пульс, убедиться, что всё в порядке, но тишину вдруг нарушает перезвон смс. Он с умопомрачительной скоростью достаёт телефон, чуть не уронив его в чашу, и впивается в текст. «Это было что-то!» А затем ещё одно уведомление: «Док, расскажу — не поверишь.» И ещё: «А у вас там как? Шороху много навёл?» «Сюда, знаешь ли, самые последние новости доходят с опозданием.» И «Ты же придёшь?» И «Ну, как договаривались, помнишь?» Не помнит. Они вообще ни о чём не договаривались на после. Рацио смотрит на сообщения, затем на Авантюрина. Руки сцеплены на животе переплётом тонких пальцев с нанизанными них перстнями — вот же он, зачем куда-то идти? — мокрый мех воротника липнет к шее, маска покоя покрывает лицо. Что было бы, не пройди он до конца Небытия? Проснулся бы, не растворился бы в солёном растворе? И остался бы собой, очнувшись? Так много вопросов, на которые нет ответов. Он убирает телефон и наклоняется к самому уху, к аккуратному завитку хрящей, едва касаясь кожи, шепчет: «Я скоро буду, подожди немного». И надеется, что послание дошло.        «Унявшийся», — без поволоки сумасшествия Авантюрин стоит у самого края перрона и, заложив руки в карманы, с самозабвенным видом скучающего отпускника пинает смятую жестяную банку. На изнанке Пенаконии грязно и неопрятно даже для Рацио, но Авантюрин, кажется, всем доволен. Завидев доктора, он улыбается точно спустя года встретит старого друга и, одним мастерским движением запустив банку на рельсы, почти сбивается на бег, чтобы сократить эти несколько метров меж ними. Он тут же начинает о чём-то болтать, но смысл точно бьётся о фильтр восприятия, доходя лишь звуком голоса. Рацио рассматривает его со всей внимательностью — такой же, как раньше, без малейшей ссадины и даже шляпы, но это такая мелочь, право. Он слушает певучий перекат тенора, этот смешок, смотрит на отпечатавшуюся на подкорке сознания плавность движений и наконец сгребает его в объятие. Непрофессиональность, нарушение личных границ — плевать. Он здесь, живой, из плоти и крови, а большего и не надо. Ничто не заслуживает таких жертв, особенно КММ с её безграничными ресурсами. Осталось лишь втемяшить эту простую мысль тому, кто себя ни в грош не ставит. Что ж, теперь времени у них достаточно.        «Унявшийся». Авантюрин неспешно ведёт его по закоулкам Рифа. Он рассказывает то, что успел выведать у местных — они такие славные люди, охочие рассказать о себе пришельцам с той стороны. Его рассказ — недостающие детали в пазле. Рацио изредка делает ремарки, мелкие исправления общей картины, чтобы пазы истории точно встали как нужно. Авантюрин усмехается и кивает: ах, ну да, точно, он немного перепутал. Его, кажется, больше ничто не беспокоит, не будоражит. Он прогуливается по узким улочкам, зажатым меж стен уходящих ввысь домов, усыпанных граффити, будто бы он жил здесь всегда и знает каждый поворот. Рацио нужно изворачиваться каждый раз, чтобы невзначай коснуться его щегольского пальто, руки. «Там зацепился мусор, я убрал», или «Мне показалось, что у тебя сыпь, но нет, всё в порядке», или «Извини, нечаянно задел». Авантюрин благосклонно улыбается и кивает. А после в какой-то момент просто берёт Рацио за руку. «Удивительно, — произносит он, когда они стоят у трёх каменных плит, закончив свой экскурсионный обход, — как я мог этого не замечать».        «Унявшийся», — так думает Веритас, когда Авантюрин засыпает на его плече. Корпорация получила то, что хотела, и оставаться больше положенного на Пенаконии им совершенно ни к чему. Время — деньги, конечно. После короткого финального брифинга в просторной, но душной каюте-офисе, где всем, словно детсадовцам, Джейд раздала эфимерные звёзды-оценки за вклад в общее дело, Рацио уходит к себе. Выдраенная до блеска комната, книги на полках корешок к корешку, он лишь вздыхает — контрольный двухтомник, нарочито небрежно оставленный на диване, лежит рядом на столике, а он ведь просил не трогать его номер. В прочем, долго составлять текст претензии к персоналу у него не выходит. Вежливый стук в дверь чеканит как метроном: три раза с ровным паузами. Однако дальше манер, видимо, Авантюрину не достаёт и он входит, даже не удосужившись дождаться позволения, не поинтересовавшись, есть ли у Рацио свободная минутка, — конечно, ведь только у него здесь плотный график. Он принимается щебетать о прошедшей командировке, будто бы Веритаса там не было, будто бы он узнаёт всё только сейчас. Вид у Авантюрина сумасбродный, его глаза бегают, сам он места найти не может, не давая и слова вставить, вальяжно проходится по апартаментам, проводит пальцем по ровному ряду книг, точно проверяя, не останется ли слой пыли на чёрной, как смоль, перчатке, он перескакивает с события на событие, посмеиваится, но вдруг останавливается рядом, у дивана, роняя всё своё деланное самообладание приговорённого к повешению вора.        — Я слышал тебя тогда в Рифе.        Он ниже и, когда склоняет свою светлую голову, когда серьга, дёрнувшись, откидывает блики по каюте, их разница в росте, кажется, увеличивается как минимум вдвое. Авантюрин теребит узорчатый лацкан пальто, Рацио — молча сжимает кулак, отводя взгляд на бескрайний космос, разлившийся за панорамным окном корабля.        — Ну, когда ты сказал подождать и скоро придёшь.        — Я не был уверен в связи, пришлось импровизировать, — оправдывается Веритас.        — Семья, — вздыхает и пожимает плечами Авантюрин, подтверждая выдуманные сомнения. — В общем, я хотел поблагодарить тебя, что не остался в отеле, хотя мог.        И он берёт его за руку, улыбается впервые без фальши и смотрит без скользкой уловки. Неон его глаз — заходящий закат, наконец мягкий и настоящий.        — Брось, мы договаривались.        Авантюрин лишь тихо усмехается:        — Точно, ты же держишь своё слово. Тогда дай мне ещё одно, последнее, — он садится на диван и тянет следом, не выпуская руки из своей. — Посиди со мной, док. Пусть эта история продлится ещё немного, прежде чем мы разбежимся.        Рацио опускается рядом и позволяет чужой голове коснуться его плеча. Он смотрит, как мимо шаттла проплывают неровные астероиды, усеянные котловинами, как они дрейфуют в желе космической пустоты, как корабли сопровождения, красные каспулы на таком расстоянии, держатся на дистанции от основного, плетутся, точно караван.        Они сидят молча, рука к руке, пока Рацио не замечает, как тихо дышит Авантюрин, как медленно. Уснул.        «Унявшийся», — думает Веритас, аккуратно касается губами бледного лба и не смыкает глаз до самого прибытия в Пир-Пойнт.