Понять, принять и простить

      Это подло - заключать ёкаев в мечи.       Хизаши перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до ушей.       Как я... Как я могу помочь ему?       Хизаши зажмурился и стиснул зубы. Ему нужно сегодня поспать.       Люди слишком предвзяты к ёкаям.       Он подорвался на футоне, резко принимая сидячее положение. В висках стучало, на лбу выступила испарина, а сердце билось так заполошно, что того и гляди разорвёт грудную клетку в клочья.       Слова Кенты не давали ему покоя уже вторую неделю. Хизаши нет-нет, да возвращался к ним во время утренних тренировок, обеда, медитации перед сном. Первые дни он безрезультатно пытался гнать их прочь, потом они начали раздражать его до такой степени, что Мацумото срывался на всех подряд без разбору. В последнее время излом густых бровей и печальный взгляд из-под пышных ресниц будто отпечатались на внутренней стороне век и теперь откровенно мучали его.       Хизаши повернул голову и нашарил глазами спящего на другом конце комнаты Куматани. Тот лежал на спине, сложив руки в замок на одеяле, и тихо, размеренно дышал.       Почему Кента так говорит? Он что-то подозревает? Из-за чего он так думает?       Мацумото подтянул колени к груди, тяжело вздыхая. За окном уже давно наступил Час Быка, отчего становилось ещё гаже — плечо разнылось, угрожая напрочь отбить весь сон. Где-то вдалеке застрекотала одинокая цикада, и под крышей хлопнула крыльями ночная птица. Коротко всхрапнул Мадока, грузно перевалившись на бок. Из окна подул лёгкий ветерок, скользнул по полу, игриво лизнув голые ступни, и с тихим свистом пролетел в приоткрытые сёдзи. Хизаши попытался было помедитировать, чтобы угомонить разбушевавшуюся злость, но вскоре плюнул на это дело и, резко откинув одеяло, потуже затянул хакама.       Створка с тихим шелестом отъехала в сторону, и на одного человека в комнате стало меньше.       Кента проснулся, как по щелчку. В груди засело смутное беспокойство, но он не понимал, что не так. Куматани медленно сел, осоловело хлопая глазами, и спрятал широкий зевок в ладони. Боковым зрением он зацепил разворошенную постель, и обернулся. Хизаши не было.       — Куда... — Кента выглянул из-за полупустых книжных полок и нахмурился. Луна из окна тускло освещала раскрытые сёдзи.       На ходу натягивая нижнее кимоно и путаясь в завязках непослушными со сна пальцами, Куматани прошаркал к выходу во внутренний двор. Духота стояла невыносимая, не спасал даже редкий прохладный ветер.       — Хизаши, — негромко позвал он, но ответа не последовало.       Кента тихо вздохнул и решил искать наугад. Впрочем, надолго это не затянулось. Рассудив, что такой человек, как Мацумото Хизаши пойдёт скорее медитировать, чем размахивать веером, чтобы сбросить пар, Кента отправился к самому спокойному месту — к пруду.       И верно. Хизаши сидел на покатом валуне, поджав колени к груди, и неотрывно наблюдал за резвящимися в воде карпами-кои. Лунный свет мягко падал на чёрную макушку, ложась неровным ярким пятном на волосы. Вечно бледное лицо Хизаши, сейчас казавшееся даже белее рисовой бумаги, делало его похожим на юрэй. Или на юки-онну. Кента плоховато подбирал изящные сравнения.       Он мог бы долго так простоять в тени дерева, молча наблюдая за Мацумото, но такое нездоровое внимание прежде всего напрягло самого Кенту.       — Хизаши-кун, что-то случилось? — прежде, чем выйти из своего укрытия, он прошуршал прелой листвой, чтобы предупредить о своём появлении. Хизаши даже не взглянул на него, только сильнее обнял себя за ноги. Кента встал справа от него, тоже принимаясь наблюдать за рыбами.       Молчание затягивалось. Хизаши метался меж двух огней — рассказать всё как на духу или отфырчаться и прогнать его к Ёми.       — Ты почему не спишь? — буркнул он, так и не определившись, какое всё-таки из желаний перевешивает больше.       — Не знаю, — Кента пожал плечами и уселся прямо на траву, подгибая под себя ноги. — Мне стало неспокойно, и я проснулся. А потом увидел, что тебя нет, вот и пошёл искать.       — Гм.       Они снова замолчали. Куматани терпеливо ждал, когда ему дадут ответ на первый вопрос, но Хизаши странно притих, не находя в себе сил даже подумать над тем, что сказать дальше. И стоило ли что-то говорить?       — Тебя что-то беспокоит, — заметил Кента, внимательно проходясь взглядом по его лицу. Мацумото вздрогнул и поморщился. Ему не нравилось, когда Куматани становился проницательным. — Ты из-за этого не смог уснуть?       Его молчание Кента, видимо, расшифровал как немое согласие и покивал сам себе.       — Знаешь, когда меня что-то тревожит, я долго не могу отделаться от тяжелых мыслей. Но ты всегда понимаешь моё состояние и верно определяешь, когда стоит спросить, а когда нет. И вот мне кажется, что мне нужно было поинтересоваться. Прости, Хизаши-кун, если я некстати тебя расспрашиваю.       — Прекрати извиняться, — тут же оборвал его Мацумото, махая на него ладонью. — В комнате было душно, и я решил немного проветриться.       Один из карпов случайно испугал другого, и тот резко забил хвостом по воде, поднимая брызги. В пруду началась суматоха, рыбы всколыхнули доселе стоячую воду и тут же попрятались на дно, напоследок мелькнув своими ярко-красными боками.       — Ты говорил, что люди несправедливы по отношению к ёкаям, — вдруг заговорил Хизаши, отнимая голову от колен и глядя Кенте прямо в глаза.       Куматани задумчиво кивнул. Взгляд его на секунду прояснился, но тут же стал растерянным и почему-то печальным.       — Ты со мной не согласен?       — Не только люди, — проигнорировал его Мацумото. — Но и боги. И не только к ёкаям. Ко всем.       — Жизнь вообще несправедлива, — Кента пожевал губы и подсел поближе. — К чему ты об этом вдруг вспомнил?       — Я...       Неосторожные слова почти сорвались с языка, но Хизаши успел остановиться. Он укусил себя за щёку и склонил голову, закрывая правый глаз чёлкой. Час Быка заканчивался, хотя плечо всё ещё разрывалось от глухой боли.       — Ты думаешь, существуют добрые ёкаи?       — Ну конечно, — без раздумий ответил Кента, кивая для большего утверждения. — Иначе не было бы ками, защищающих деревни.       — Ты слышал историю про великий суд над ёкаем?       Кента покачал головой. Хизаши тихо вздохнул и опустил ноги, касаясь босыми ступнями холодной земли. Он подпёр голову руками и невидящим взглядом уставился куда-то вдаль.       — Хэби в обличье человека пришёл в деревню, — глухо начал он, чувствуя, как подтянулся Кента, чтобы не упустить ни слова. — Люди были дружелюбны с ним, и он был к ним приветлив. Они привечали его как своего, даже зная, что он не от их мира. Эта деревня была в упадке из-за затяжной засухи. Однажды маленькая девочка с большим глазами цвета спелой вишни подошла к нему и сказала: "Моя мама говорит, что ты похож на небожителя," — Хизаши грустно улыбнулся. — На что хэби ответил: "Однажды я стану таким богом, которому будет нестыдно молиться." Эта девочка самая первая вознесла ему молитву, и через неделю на другом конце деревни забил источник. А на следующий день случился великий суд. Все, кто молился этому хэби, умерли, а он сам стал ёкаем, заключённым в человечьем теле.       Мацумото затих, чувствуя, как встаёт в горле ком. Эта старая, трёхсотлетняя рана давно покрылась твёрдой корочкой, но сначала её разбередила Увабами в рёкане, а потом и сам Хизаши воткнул туда пальцы на три суна. И хотя кровь не хлестала фонтаном, гнев, разочарование и странное опустошение переполняли его существо. Оба его существа.       — Разве боги справедливо осудили этого ёкая? — Хизаши поднялся на ноги и взглянул на примолкшего Кенту сверху вниз, в бессилии сжимая кулаки. — Разве их приговор справедлив? Да если бы каждого ками судили так же, как его, не осталось бы ни единой деревни под защитой.       Мацумото прошагал мимо него, ступая на тропинку, ведущую обратно во двор школы. Он уже корил себя за свою несдержанность, за то, что рассказал всё Кенте, смутно надеясь, будто бы он не догадается.       — Кажется, тебе близка эта история.       Хизаши вздрогнул и медленно остановился. На плечи разом навалилась вся та тяжёлая ноша горести и обиды, которую он нёс на протяжении нескольких веков. За спиной послышались тихие шаги, и как бы он не хотел сдвинуться с места, он не мог.       — Я всё понял, — Кента остановился перед ним положив руку на плечо. Хизаши не смотрел на него. Не было сил оторвать взгляд от его белого кимоно. — В проклятом лесу на Гаппай-но хи ты шипел, и твои руки покрылись белой чешуёй. В рёкане на ширме ты был нарисован вместе со змеёй, а ещё Нурэ-онна повела себя странно, когда увидела тебя. Ты всегда очень холодный, какая бы погода не стояла на улице. Ты слишком вынослив для начинающего оммёдзи. Ты знаешь больше, чем могли бы знать даже наши учителя. Ты иногда вспоминаешь такие древние истории, что я диву даюсь, откуда тебе это известно, — Куматани улыбнулся, тепло и искренне. Хизаши не видел, но чувствовал. — А ещё ты одёргиваешь меня словами "поживи с моё". Я не придавал раньше этому особого значения, но сейчас, когда ты рассказал про суд, я увидел картину целиком.       В голове помутилось. Он бы и не подумал, что допустил так много проколов. Когда это началось? С Гаппай-но хи? Или раньше, с замка Мори? А может, вообще с той самой встречи в Лисьем лесу?       Кента потянул его на себя, и Мацумото безропотно подчинился. Он ожидал, что сейчас Куматани сбросит с себя эту напускную доброжелательность, скрутит его и поведёт прямиком на ковёр к старику Ниихаре, но вдруг Хизаши уткнулся носом в чужое плечо. Он удивлённо расширил глаза, когда Кента обнял его одной рукой, другой прижимая к своему плечу.       — Ты ни в чём не виноват.       В носу защипало, картинка в глазах замылилась, и Хизаши понял, что больше не может сдерживать этот поток. Он вцепился в его нижнее кимоно, жёсткое, неприятно трущееся о щёки, и вжался в Кенту. Боялся, что он и тепло пропадут, едва только Хизаши ослабит хватку. Он плакал тихо, без шумных всхлипов и протяжных стонов. Хизаши вдруг понял, что ему уже не так больно. Всё это притупилось ещё много лет назад, сейчас же он проливал слёзы по разворошённой Увабами ране, из-за того, что она напомнила про этот треклятый суд.       — На твоём месте, я бы доложил, — прошептал Мацумото, когда слёзы больше не душили, и он мог говорить без заиканий.       — Зачем? — простодушно отозвался Кента, продолжая стискивать его в объятиях. — Ты лучший из младших оммёдзи, учителя в тебе души не чаят. К тому же, ты не пытался убить кого-то. Подумаешь, ёкай-оммёдзи.       Хизаши тихо рассмеялся.       — И правда.