КРОВЬ С МОЛОКОМ

      …Зажало вдруг мучительно, кольнуло в груди, кровью дурной адреналиновой прямо по мозгам врезало; это физически невозможно, но в скачущем танцпольном вареве, котле этом адском рвущемся, в полусумраке софитами взболтанном Сережа видит-выхватывает только одно лицо – на секунду всего: и ровно на эту секунду время замирает.       А потом опять с бешеной скоростью сверхновой и еще быстрее, быстрее и быстрее нестись начинает.       Как в трансе куда-то плывет в красном мареве бутафорского дыма, струны перебирая не глядя, по наитию, по памяти – по памяти выверено попадая как надо и пением-криком пытаясь заполнить шум в голове, – Беги же! Он рядом! Догонит! Поймает!.. – но всего шума было не перекричать.       Кожа на шее под скотчевой удавкой совсем потекла-закомкалась, порез припекало – и пекло разливалось изнутри по всему телу бензиновым штормом, глаза окончательно затуманились. Шеей дергает слишком резко, чтоб волосами тряхнуть, чтобы точно панк-рок – и резкую неожиданную боль даже не чувствует, не чувствует по шее подтекающую кровь – да похуй, пляшем, да, – и под конец уже сам даже не понимает, что выдает. Кажется, что – адские всадники, спиздившие коней у цыган, – все они вчетвером выдают такую феерию, что вот-вот разорвет и весь зал, – весь блядский мир, – посечет осколками.       И действительно разрывает на крайнем на сегодня – но не последнем в жизни, – треке.       А потом в самом конце свет гаснет – и в голове тишина вдруг настолько громкая, как оглохшим после взрыва.       Паника снова вот-вот накатит – и Сережа просто почти позволяет себе упасть в эту волну, всем ватным негнущимся телом где-то рядом ощущая ребят, братские хлопки по плечу, не своими ушами слыша уже далекий шум возбужденного зала…       Как через слой мутной воды ощущая весь поперек швов раскроенный блядский мир вокруг – и сквозь воду через силу, едва уже ноги переставляя правильно, последний со сцены – всем спасибо, все свободны, – уходит; последним рывком окунается в засценный мрак, все еще надеясь, что со стороны не видно.       Что со стороны – все как надо, все как у людей.       Как будто уже окончательно вообще совсем ничего не понимая – как будто уже на ходу выключаясь…       …Чтобы от внезапного прикосновения ровно через секунду очнуться.       – …Все, Сереж… Уже все… Выдыхай. Ты как?       Дима как только умеет – нежнее, как только способен – аккуратнее его еле дышащего, пожаром каким-то дурным и мутным объятого, за шею, за плечи придерживает-останавливает, к стене в самом темном коридорном углу прислоняет, в глазах его безумных, совсем в полумраке черных, расширившихся в неверующем удивлении топится…       И сам себе не верит, что действительно всю эту авантюру дикую как-то провернул: что действительно просто вот так взял – и сорвался к нему из другого города посреди рабочего графика.       …Залюбовывается – облучается его радиацией бешеной и как дурак не улыбаться не может.       – Нормальный я, – шепчет Сережа, пытаясь вдохнуть, – поверить пытаясь, что это реально все. – Ты… Откуда?.. Как? Каким чудом? Не предупредил даже…       Удивился, когда в толпе показалось, что увидел Диму?       Не удивился – охуел.       И обрадовался, конечно.       Голову еще дико вращающуюся хоть чуть-чуть на место причалить пытается, затылком в стену вжимаясь, и чтоб на ногах негнущихся ватных устоять – за Диму обеими руками себя цепляет.       – Не мог пропустить такую феерию… Ты не рад?       Рукой ему к шее осторожно прикладывается, не понимая еще толком весь масштаб пиздеца, прямо через скомкавшийся расслоившийся пластик накрывая красное, большим пальцем ключицу выпирающую оглаживает-растирает, сдвигая цепи, – а Сережа только ближе ласково жмется, голову к руке наклоняя – и цепляя под ребра, на себя двумя руками тянет и в губы на выдохе шепчет:       – А что, похоже?       – Г-споди, у тебя же кровь!..       – Да похуй… До свадьбы заживет…       – Не похуй. Неужели тут нигде не было аптечки? Сереж, это же не шутки… И до какой свадьбы?       – А вот до нашей… И для тебя было типа шуткой на танцпол выйти? Или мне показалось? А если бы вдруг узнал кто?..       – Там все смотрели только на тебя… Г-споди… За что ты с собой так?.. Мы же такими темпами до этой самой свадьбы…       С шеи на ключицу и дальше на грудь красным, уже в бурый подсыхающим, из-под отклеившегося скотча подтекает самую чуть, в рубашку пятнами бутафорски изгвазданную черным въедается… Красиво? Не видеть бы такой красоты – но не видеть этого невозможно: и боль эту его уже пережитую Дима как собственную ощущает.       – Это было случайно, Дим… – За лицо обеими ладонями его прихватывает аккуратно, касаясь едва-едва. – Правда… – В губы, в щеки колючие, в глубокие тени под глазами, в кончик носа беспорядочно целует, расслабляясь – оживая обратно – понемногу. – Я… Я не специально.       – А скотча зачем так много намотал?       – Чтоб точно не отклеилось… И это, можно сказать, перформанс… И должен же я в конце концов как-то к себе привлекать внимание!       Невозможный. Невыносимый.       – Ты с этим и без самоповреждения прекрасно справляешься… И как? Все? Перфоманс окончен?              Вздох у Сережи слишком тяжело, устало, в два скачка – но в полные легкие вырывается.       – Почти, – совсем крепко Диму обнимает, обеими руками, лицом ему между плечом и шеей жмется, вдыхая глубоко. – Почти все… Выйти отфоткаться еще надо… Люди же ждут все-таки… – И на секунду задыхается от нежности, его ответно крепкие ласковые касания чувствуя.       Ничего под закрытыми веками не видит. Да это и не надо: главное – чувствует, как Дима его по всему телу гладит, теплом своим бережным спокойным окутывая.       – А что еще они ждут?       – Точно не нашего внезапного каминг-аута…       – Кому такое вообще в голову придет, Сереж?       – Ты их недооцениваешь… – Смешки свои против воли рвущиеся Сережа ему в шею вместе с поцелуями-выдохами вжимает, лишь бы пустоту коридорную гулкую ором своим не заполнить. – Там из всей этой стаи половина пишет про нас с тобой фанфики, а другая рисует картинки… Красивые, не спорю… Которые, между прочим, кое-кто себе в сторис выкладывает! Это ты как объяснить можешь?.. – И за мочку прикусывает полуигриво-полубольно – просто потому что хочется.       Зацеловать его до хрипоты хочется, чуть-чуть объятиями придушить, всем телом чувствовать – просто рядом улечься, на себя его уложить, а потом…       – Ну ты же сам сказал – красивые… И вот, чтоб красоты в мире стало еще больше… Нет, если хочешь – я могу наши совместные фотки выкладывать… Которых нет в интернете.       – Чтоб у них еще больше вопросов появилось?       – Почему сразу вопросов? Им же это в радость только будет… Наверное. Да и вообще, Сереж, ну вот какая разница? Что хочу – то и… – Ошейник пластиковый под ладонью кажется инородным, неприятно-колючим, ненужным уже – у самого шею фантомно тянет. – Снимем, может?       – Давай лучше не сейчас… Нормально же пока вроде?

. . .

      …Но действительно нормально становится только дома, когда вместе они наконец-то снова окунаются в квартирную духоту – родную, блаженно-прохладную, изолированную: чтоб точно не било током от электричества чужого внимания.       Действительно хоть что-то нормально понимать Сережа начинает ровно в тот момент, когда железки к земле тянущие с шеи снимает, вообще почти все лишнее с себя стаскивает – когда просто всем телом в Диму вжимается, почти голый, к его голой спине, лбом ему в шею под волосами прикладывается, обнимая невозможно крепко, вдыхая-выдыхая до межреберной судороги, окончательно расслабляясь.       Все.       Теперь точно все: бензин кончился, как в тупом анекдоте про Штирлица и кота.       – Устал? – Дима руки обнимающие своими сверху накрывает, от кистей по предплечьям до локтей ведет. – Такое вы, конечно, сделали, пиздец… – И от локтей – обратно к ладоням, переплетая пальцы.       – Нормально… Понравилось?       – Пиздец, говорю же, – в кольце рук изворачивается, по плечам, по шее, оглаживая, горло в так и не снятой петле скотчевой прихватывая без нажима, лицом к себе приподнимая, чтоб глазами в глаза, – вы все там пиздец, но ты у меня особенно… – Губ едва ощутимо касается, улыбку Сережину сцеловывая. – Только пожалуйста…       – Что?       – Давай больше без самурайства и таких перформансов.       – Дим… Это вышло случайно…       – А Чернобыль, по-твоему, тоже случайно взорвался?       – Да хуй его знает… Что я, сталкер, что ли?.. Но, если тебе это действительно так интересно, давай наберем одного человечка, он по фактам все раскидает…       Радиация его эта бешеная снова только ярче сиять начинает: Диме кажется – физически чувствует; слушал бы и слушал его, хоть всю белую ночь – всю белую бесконечную ночь напролет любовался бы им, в руках бережно держа.       – Давай мы лучше эту хуйню снимем и спать пойдем? – Полиэтилен клейкий под ладонями совсем в невыносимое что-то перекрутился, от кожи как попало отслоившись, как попало в кожу местами врезавшись – и Сережа наконец-то уже не пытается спорить: просто кивает, к губам своими опять легко прижимаясь.       Свет в ванной слишком резкий – режущий по сетчатке пронзительно, – после обморочного полусумрака белой ночи все кажется нереальным: слишком отчетливым. Сережа на Диму опять бесконечно залипает, со спины его рассматривая и в отражении немного: будто первый раз его почти голым видит.       – Где они?.. Я же только что тут где-то их… А это что за хуйня?       И через стекло зеркальное на Сережу глазами стреляет: удивленно, с полуулыбкой смешливой изумленной, в руке на свет держа повыше, чтоб лезвием блик поймать.       – Это не хуйня… – Сережа себе уже даже не стараясь противиться, снова к нему со спины вплотную жмется, в выступающий позвонок целуя, за кисть аккуратно прихватывает. – А подарок от голлума из советского издания… И можно сказать – артефакт со съемок.       – И это ей ты типа случайно порезался?       – Ага. – И за кисть держа, руку ему наклоняет, чтоб по острому свет яркой молнией прокатился.       – Сереж, у тебя нормальной бритвы нет?       – А это что, ненормальная? Может и есть где-то… Не помню, – словами на выдохе кожу под ухом обжигает, свободной рукой Диме живот накрывая и бедрами крепче сзади в него вдавливаясь. – Так что – как там Тихон говорил? – за неимением горничной пользуют садовника…       – Сереж…       – А я что? Я ничего… – За мочку едва-едва прикусывает, зализывая сразу же, и ладонью медленно ниже ведет по литому прессу, отвлекая: руки у Димы едва ощутимо подрагивать начинают.       – Что-то я не помню, чтобы он именно такую хуйню нес…       – Да поебать, г-споди… – От кисти ему по предплечью до локтя кончиками пальцев на грудь медленно перетекает. – Может, и не он говорил… – И по груди широко раскрытой ладонью с нажимом, центром ладони перекатывая сосок. – Какая разница?       – Если ты думаешь, что я такими темпами забуду про скотч на тебе – ты сильно ошиба…       – Я вообще, похоже, думать разучился, веришь?       И пока Дима еще что-то умное не сказал – Сережа просто ему ладонью под резинку трусов соскальзывает, всей ладонью прихватывая за наливающийся член.       – Это заметно… – Дима стон против воли рвущийся обратно заталкивает, из последних сил сдерживается, чтоб игре этой очередной не поддастся: чтобы навстречу ладони не двинуться. – А теперь иди сюда.       И за секунду их местами меняет: Сережа подзалипает тоже на секунду всего, уже поплывший, но к крылу раковины прислоняется послушно, не дергаясь уже, через силу сглатывая: горло за секунду изнутри шершавым становится. Потому что у горла металлический холод лезвия чувствует – уже чувствует, как внутри все дико пылать начинает.       Чувствует, как стремительно кровь воспламеняется, как в крови растет октановое число, как руки предательски стынут от игры этой с огнем – ведь если у Димы рука сейчас хоть на миллиметр…       И из последних сил сдерживается, чтоб руке его навстречу не дернуться, шею прямо под острое с нажимом не выкрутив, чтоб боль сладкую мизерную снова почувствовать.       – Жестко и радикально? – Сережа глаза под веки закатывает, за столешницу хватаясь – у Димы глаза сверкают ярче сверхновой; сверхновая под потолком ослепительна, внутри бензин оставшийся разгорается. Руке на шее поддается – голову как надо склоняет, подчиняясь, шею на свет ближе выворачивая.       Подставляясь.       – Жестко и радикально… – По скуле точеной, родинку оглаживая, до белого пятна у губ большим пальцем ведет и по губам, по подбородку острому, ниже сползая, всей ладонью за глотку крепко без нажима держит. – Будет… – Другой рукой Дима шаветт переворачивает как надо, заточенной стороной прикладывая к скотчу аккуратно. – Когда-нибудь… – И аккуратно, дыхание задерживая, не дрогнуть пытаясь и ему дернуться не позволяя, лишь бы только его еще сильнее не порезать нечаянно, в одно движение осторожное по слюде заломанной клейкой заточенным ведет, одним движением сразу все слои разрезая. – Не в этот раз.       И от греха сразу на самую верхнюю подальше – сколько может дотянуться, – полку бритву откладывает, не глядя даже – глаз от Сережи не отводя.       Путы липкие сопревшие как будто и сами собой бы сейчас отпали – посильнее дернуть самую чуть только, но – не в этот раз: Дима обеими ладонями их медленно оттягивает, совсем медленно – возле пореза, не видя еще, что там на коже, слишком медленно – как будто уже наперед зная, что…       Но все равно, как ни старается – царапина подзатянувшаяся опять едва-едва кровить по капле начинает: по капле вдоль тонкой багровой линии в розовом ореоле бисер красный в ямку ключичную медленно скатывается. Сережа губами пересохшими горячо выдыхает, сглатывая, кадык острый на горле дергается; руками ослабевшими подрагивающими Диму за бока хватает, чуть ниже под ним сползая, своими бедрами в его вдавливаясь; затылком назад клонится – жилы под белой кожей натягиваются, красное на белом еще больше – крупнее, – выкатывается…       Время замирает.       Дима как завороженный целую бесконечную секунду на все это смотрит – оторваться не может, а потом…       Потом уже просто не сдерживается: губами и языком к темно-вишневому – ничтожно малому, – прижимается, языком ведя широко – по тонкой линии, на вкус металлической, выше ему по шее до уха и обратно, ртом замирая, кожу одними губами едва-едва прихватывая, губами чувствуя Сережин дрожащий горловой – тихий невыносимо, – стон...       И от вкуса – солоно-пряная сангрия, – крови его, от ощущения пореза прямо под языком окончательно голову теряет, совсем пьянея: в голове красный туман разливается.       Бедрами к Сереже плотнее притирается, в себя вдавливает, через белье ягодицы сжимая – а он в ответ так нужно, так правильно трется и горлом только громче сипит полузадушено: Дима эту вибрацию языком и губами чувствует, кожу на горле засасывая-разлизывая едва ощутимо, чтоб без следов, – и выше, выдохом своим рвущимся опаляя – до губ, в губы целуя, глубоко сразу, голодно, жадно – как хочется.       И трогает его везде как хочется, как все эти несколько дней порознь хотелось, в пальцах тиская упругую плоть, ниже – сколько может достать, сколько дотягивается, – промежность поглаживает, яичек тяжелых касаясь кончиками пальцев – и обратно с оттяжкой, каждый сантиметр прощупывая.       Всего его целиком – такого, – подрагивающего, взмокшего, еле дышащего, – всего его заласкать, залюбить хочется, зацеловать, чтоб в подушку зубами вцепившись, от удовольствия под ним выл, чтоб совсем думать связано разучился, чтоб ноги свести не мог, чтоб…       Пиздец.       К шее ему опять припаевается, разлизывая и на ощупь обеими руками совсем раздевает, чтоб белье по ногам до пола в свободный полет, за бедра крепкие обеими ладонями, лаская, сжимает-мнет, в стороны оттягивая и…       И в последнюю секунду сдерживается, чтобы зубами в царапину не вцепиться, когда Сережа, руку между ними просовывая, всей ладонью его за член хватает так невыносимо правильно поглаживая, головку через ткань трет кончиками пальцев… За волосы на затылке от шеи своей оттаскивает, в губы, прикусывая-зализывая, поцелуем втапливается – за шею держит крепко, оторваться не давая, другой рукой резинку оттягивая-стаскивая...       А потом просто за руку Диму берет, в душ за собой тянет, оба крана полностью выкручивает – по памяти, не глядя даже, спиной в стену вжимаясь. От ладони смазано одним движением до плеча и за плечо на себя – в себя близко-близко вдавливая, сквозь струи упругие целуя, по плечам, по шее оглаживая, выгибаясь навстречу – так, чтобы…       Окончательно плавится, когда Дима мыльной рукой ему по груди широко вниз ведет, член так нужно, так сладко сжимает, с оттяжкой медленно вверх-вниз-вверх и обратно… Между ног ему ладонь просовывает, с нажимом под яичками поглаживая и дальше…       Кажется, что вода, сверху льющаяся, испаряется, едва кожи касаясь. Колени держат едва, дрожь по всему телу, по ногам, с водой мешаясь, стекает: Сережа, устоять пытаясь, за Диму обеими ладонями цепляется, по груди коротко оцарапывая согнутыми пальцами.       А когда он опять его целует снова – глубоко, сильно, прикусывая-зализывая, – и дальше губами по шее, по груди, по животу мажет, на колени опускаясь…       Пиздец.       Дышать нечем совсем становится, когда Дима, за бедра его крепко прихватывая, медленно языком и губами от головки по всей длине ведет до основания – и обратно, слишком медленно, полностью в рот берет, на себя тянет – чтоб как хочется двинулся… Сережа затылком о стену бьется, прогибаясь, пальцы его поглаживающие у входа чувствуя – и собственные закусывает, чтобы стоном и эхом от стона их обоих в замкнутом пространстве не оглушить.       Не сдерживаясь уже, не пытаясь даже, просто в горло ему толкается, замирая так на целую томительную секунду, в пояснице прогибаясь – так, чтобы совсем чуть-чуть на средний насадиться и обратно через секунду… А потом просто за шею, за плечи, по мокрой коже неверными пальцами проскальзывая, к себе Диму тянет.       – Тише… Тише, мой хороший… Вот так…       Вентили Дима поворачивает не глядя, пока губами к Сережиным жмется – а он только скулит согласно, языком по языку мажет, рукам поддаваясь, позволяет себя вытащить-обтереть и из поцелуя не выпуская, на ощупь полотенце отбирает, в собственных пальцах путаясь: в голове совсем невозможно шумит.       Но – отрывается все-таки: губу закусывает и невыносимо медленно Диме по распаренной коже с нажимом ведет – по шее, по плечам крепким, по животу до самого низа – и глазами следом.       За ладонь цепляя, в спальню ведет – Дима за ним как привязанный в полушаге.       …И когда до кровати остается меньше полушага – останавливает Сережу, лицом к себе разворачивая, в последнюю секунду за талию ловя – в себя, за талию придерживая, вдавливает, ладонями широко оглаживая поясницу – и ниже, кожу в пальцах сминая.       Целует бесконечно долго, по всему телу гладит…       По инерции вслед за ним тянется, но Сережа на постель спиной опускаясь, выше – дальше, – отползая, только головой качает, шепча беззвучное «смотри».       Невозможны длинные ноги свои широко раздвигает, в пояснице вскидываясь, показывая, какое между ног у него все кровью крепко налитое – Диме кажется: самому на все тело как кипятком плеснуло.       В глаза ему Сережа смотрит целую бесконечную томительную секунду, а потом макушкой растрепанной в матрас вдавливается, шею алебастровую выгибая – и себе медленно обеими ладонями по груди, соски слабо сжимая, ниже ведет, вдыхая-выдыхая глубоко, мышцами играя, – и ниже, по крепкому прессу, едва-едва кончиками пальцев текущей головки касаясь, собирая смазку, по всей длине растирая медленно ниже, по яичкам с оттяжкой – а лужица на животе только больше становится…       Прошило насквозь, изнутри ожгло, прямо по нервным окончаниям остро врезало; Дима неожиданно остро чувствует, что стоит у него до тянущей приторной боли: секунда еще – и кончит, даже члена не касаясь.       Просто смотреть на всю эту красоту невозможно.       Невыносимо.       Но он как под гипнозом глазами оторваться не умеет – смотрит не моргая, коленями в матрас опускаясь – и Сереже колени ладонями накрывает, медленно по внутренним сторонам сильных бедер ведет с нажимом, совсем широко в стороны расталкивая, сверху его – как будто первый раз голым видит, – разглядывает бесстыдно, взглядом облизывая, языком фантомно чувствуя температуру кожи…       А потом в одно смазанное стремительное движение пополам складывает, ноги вместе ему сводя, чтоб коленями в грудь собственную вжался, к себе его как надо задирая, сам к нему как надо склоняясь – и по задней поверхности бедра от колена до крепкой задницы прикусывая-зализывая целует.       Раскрытым ртом к яичкам тяжелым поджавшимся прижимается, в рот оба втягивая, и по промежности ниже языком широко оглаживает, кончиком – по сжимающемуся входу, чтоб еще раз Сережа так же невыносимо сладко застонал.       И еще. И еще раз.       И еще раз – языком сильнее надавливает-поглаживает, пальцами нежно-розовое проминает, забывая почти про свое волнами пульсирующее возбуждение, совсем дуреет, языком в него входит – языком чувствуя, насколько внутри Сережа горячий…       Руке за волосы мягко схватившей снова поддается, ноги ему отпускает – снова раздвигает широко, опять промежность разлизывая, по члену горячему невозможно, совсем невозможно твердому, каждую венку языком прощупывая – языком скользит медленно до головки багровой от смазки лаковой, у основания пальцами крепко пережимая, только головку лаская.       По слюне средним в него – только на фалангу: чтобы боль не дай б-г не причинить даже мизерную; но Сережа окончательно расслабляется, совсем заласканный – так, что палец до костяшки полностью входит.       И выгибается совсем невозможно: совсем невозможно охуенно хрипло стонет-сипит:       – Дииима… По… Пожалуйста… С-сразу… – И еще, тихо совсем, придушенно-смущенно, – я так долго не выдержу…       – Тише… – В упругий живот дрожащий слова с поцелуем выдыхает, выше в каждую родинку целует, дрожь его мелкую чувствуя, – тише, мой маленький… Сейчас все будет.       И через силу себя от Сережи отрывает, выпрямляясь, за смазкой тянется.       Двумя в него аккуратно – медленно, их обоих сильнее изводя, слишком медленно, – входит, дернувшееся бедро поглаживая: стон сдерживаемый у Сережи через закушенную губу ломится.       – Зачем ты?.. – Дима, к лицу красивому измученному склоняясь, совсем легко губ касается своими, чистой рукой скулы выпирающей касаясь. – Мы же не в гримерке… – От губ на шею и по шее, под челюстью до уха поцелуями медленно; уже тремя его изнутри, сгибая, поглаживает. – Я хочу слышать, как тебе нравится… – Мочку ему прикусывает, укусами мелкими по всему уху до верхушки и языком обратно. – Не сдерживайся…       И к порезу уже затянувшемуся языком прижимается.       Кистью затекшей совсем чуть-чуть двигает, чтоб пальцами так, как нужно внутри надавить: а Сережа и не сдерживается – совсем тонко и громко вскрикивает, всем телом напрягаясь-вздрагивая, дрожь эту лихорадочную Диме в плечи с силой чеканя, шею выворачивая, как вывернуться она не может…       Невозможно уже на него такого просто смотреть.       Слишком мало его такого просто трогать.       Дима влажными пальцами своего члена касается, из последних сил сдерживаясь, еще больше – не глядя, на ощупь выдавливая, – смазки льет, на него сверху ровнее ложится – ровнее под собой пластает, бедра крепко обеими ладонями цепляя…       И входит в него тоже медленно, на всю длину слишком медленно, каждый сантиметр давая прочувствовать, стон его сладкий поцелуем проглатывая...       Животом чувствует, как между ними от смазки еще мокрее становится – и чуть-чуть совсем назад подается, сразу же медленно обратно вставляя – и еще раз, еще, резче, в губы ему выдыхая, его выдох сцеловывая… Пульс его бешеный со своим в унисон грудью чувствует: за секунду в четыре такта.       От губ влажных искусанных отрывается, на локтях привставая, почти полностью выходя, тут же плавно с оттяжкой как было – до шлепка. И, выше приподнимаясь, засматривается бесконечно, по бедрам дрожащим, по животу напряженному гладит обеими руками широко, за руками своими следя, до груди, ребра на вдохе выпирающие прощупывая, соски между средним и указательным сжимает-прокручивает – и сам неожиданно вскрикивает: Сережа со стоном гортанным вокруг его члена особенно сильно сжимается.       Дима рукам его за плечи тянущим поддается, к шее склоняясь, к следу тонкому розовому губами и языком приклеивается опять – от привкуса крови совсем уже едва ощутимого чердак сносит. За бедра хватает сильно – совсем сильно на себя натягивая и судорогу его все – кровь с молоком, – тело выгибающую как собственную чувствует.       А потом синхронно в одну секунду выгнуло, насквозь прошило, обожгло горячим и липким, окалиной брызнуло – невозможно уже стало на руках ослабевших удержаться, – Дима на Сережу сверху всем телом валится, к губам его своими отчаянно припаиваясь, стон его воющий со своим мешая.       Так и лежат примерно вечность, во что-то единое невообразимое целое сварившись – пока дышать заново учатся.       И где-то примерно вечность спустя Дима с Сережи стекает бессильно – бессильно рядом падая, рядом к его боку теплому комкуясь, а он только на бок плавно перекатывается: чтобы лицом к лицу, бедро через его оба перекидывая, ладонью за плечо цепляясь – и просто рядом утихает.       – Не знал, что тебя так заведет вид моей крови, – в губы на выдохе Диме шепчет, по скуле оглаживая.       – Я тоже не знал…       Белой ночи муть неясная заоконная в совсем прозрачное растворилась и Дима, по контуру тела прозрачным светом облитый, в этом свете очень красивый.       Всегда красивый, но сейчас – особенно: Сережа ему кончиками пальцев по виску, по скуле, по щеке, по плечу гладит медленно, пальцами на плече сильном замирая.       Щелкнули в голове перекошенные шестеренки: Сережа губу закусывает, наперед улыбку рвущуюся сдерживая.       – И пожалуйста, Дим…       – Что?       – В следующий раз давай без игр с колюще-режущим.       – Прости… Прости, если напугал. – В лоб ему губами вжимается, в переносицу, в кончик носа; по спине, ласкаясь, широко всей ладонью ведет до поясницы. – И я прикладывал незаточенной стороной… Я ж не совсем идиот, чтобы тебя случайно поранить… – Губ его дрогнувших своими легко касается, – прости.       – Да хоть бы и острым… Лучше не… Не надо. Неприятные воспоминания… Ладно, забыли.       – Расскажешь?       Вздох у Сережи как будто через силу ломится рваный, в два половинчатых всплеска межреберных.       – Но я не заставляю… Если не хочешь – то не… Некоторые тайны лучше даже не…       – Г-споди, Дим, ну какие тайны… Мне лет пятнадцать было, я поздно шел откуда-то и за мной… За мной хер какой-то странный с арматурой… Я к нему обернулся, крикнул ему, типа, – ты за мной? А он такой: да кому ты нахуй нужен…       И губу в улыбке косящуюся совсем сильно закусывает, лицом Диме в шею вдавливаясь с выходом.       – Сереж… А бритва тут вообще при чем?.. Ты вот сейчас прикалываешься?       – Ага.       И смешки дробные мелкие не сдерживает уже, всей рукой его обнимая – всей рукой по спине, мышцы прощупывая, ведет ласково.       – Ты мне и на московском концерте такой прикол как сегодня тоже устроишь? Опять втихую придешь?       – Обязательно… И на сцену с тобой еще выйду в конце. И со сцены на руках унесу… Ты против?       – Нет. А объяснять твое появление мы как будем?       – Во-первых – кому, а во-вторых – зачем?       – Ну типа… Это не покажется странным?       – А тебе не похуй? Ты же сам несколько часов назад говорил, что они и так все понимают без нас… И иногда мне кажется, что даже больше нас… Судя по тому, что в этих своих фанфиках пишут.       – Это ты с чего придумал?       – Почему придумал сразу? Решил тут на днях в перерыве между сменами по твоему совету…       – Нихуя себе… Подожди… Ты же как вроде не в Москве был… И даже в другой стране… Или я ошибаюсь?       Дима, на спину укладываясь, на себя его – к себе, – тянет, за бедро крепкое аккуратно прихватывает, ладонью с нажимом ведя вдоль бедра до коленки; улыбку дурацкую даже не пытается сдерживать: ну вот не дурак ли, что взял и сорвался к нему в Питер просто потому, что хочется?       Просто потому, что соскучился невыносимо и чуть-чуть бы еще – завыл.       Просто потому, что еще чуть-чуть бы, хоть день еще без Сережи – и все точно бы совсем по пизде пошло.       Просто потому, что влюбленный волк – не хищник.       – Если хочешь – я могу уехать.       – Не хочу… Не надо. Не уезжай так быстро… Но если… У тебя же семья… Дети… – И тихо совсем, как-то даже обреченно: – если надо… – Слышно едва, шепотом беззвучным почти, – я пойму и...              Шепотом; Но Дима все равно слышит: не ушами, не телом – на каком-то совершенно ином уровне его чувствует, дрожь его секундную, по всему телу меньше, чем на секунду прокатившуюся.       – Дети… У детей помимо меня есть две замечательные мамы . – К голове бедовой взлохмаченной, ко лбу поцелуем сухим жмется, по шее поглаживая. – Ты мне важен так же, как и они… Ты моя семья, Сереж.       У Сережи сердце дрогнувшее поджало.       – Вот за что ты мне такой, а?       – За все хорошее… За грехи твои тяжкие, за неверие в благодать…       И к себе так прижимает, что дышать трудно становится от затопившей нежности бесконечной.       – Дим…       – А?       – Я люблю тебя.       А он только ладонь его подрагивающую своей тяжелой находит, пальцы сцепляя и руку целует с беззвучным я тебя тоже.