шёлковые топи

Одной ночью Каз рассказывает Инеж всё.

—

Луна пробралась в его — их — комнату, и белая пыль серебрилась в воздухе. Они оба устали до смерти, и стоило бы им просто заснуть и получить заслуженный отдых, но ни Каз, ни Инеж не могли сомкнуть глаз и просто лежали в постели лицом к лицу — Каз опирался на локоть одной руки и пропускал сквозь пальцы другой густые пряди волос Инеж. Перчатки остались на столе. Он просто смотрел на неё, запоминая каждый изгиб и каждую родинку. Инеж всё вглядывалась в его лицо, пока на её собственных чертах застыло непривычно нежное и открытое выражение. Каз сказал бы, что таким взглядом обычно смотрят художники на волнующие их души пейзажи. Он заправил волнистую прядь Инеж за ухо, коснувшись щеки ладонью. Он застыл на долю секунды, ожидая чего угодно — его разум в такие моменты любил вспоминать о воде и гнили — и ошибаясь в своих предположениях. Каз не почувствовал ничего, кроме тепла её бархатной кожи и желания быть ещё ближе. Сегодня святые Инеж благоволили им. Каз осмелился потянуться к ней, прикоснуться к её свету своими Грязными Руками — большой палец очертил скулы Инеж, линию челюсти. Она накрыла его холодную ладонь своей, горячей. Возможно, Каз ещё не забыл, что такое счастье; именно такие моменты его мозг ассоциировал с этим глупым понятием. Когда он целесообразно об этом задумывался, то приходил ко вполне определённому ответу. Что в его жизни счастье? Быть Ублюдком из Бочки, Боссом, Отбросом, Вороном? Отравлять жизнь другим ублюдкам, не столь везучим? Мстить, уничтожать, убивать, вырывать, разрушать, ломать, руками в перчатках выдирать глотки настоящим Чудовищам? Нет. Инеж. Он чувствовал себя отвратительно сентиментальным, будто девятилетний Каз Ритвельд, выживший, живущий где-то внутри, увидел подле себя сильную и ловкую девушку с длинными чёрными волосами, которая одним своим присутствием даровала уверенность, надежду, обещала его защитить. И она защищала. Спасала его раз за разом. Потому что Каз считал счастьем править вместе со своей Королевой Призраком, слышать её голос и смех перед сном, иметь возможность к ней прикасаться и делать это, обсуждать самые незначительные вещи из всех возможных. Мелкие, ничего не стоящие моменты или мысли, которым не пристало бывать в голове у настоящих Ублюдков и Боссов. А что же действительно важные разговоры? Каз привык выражаться метафорами, изощрёнными, завёрнутыми в тысячи масок сравнениями, скрывающими его чувства. Никто и ни за что не должен был догадаться, что у Каза Бреккера есть чувства — так он полагал с самого начала. Потом он понял, что на самом деле трюк состоял в том, чтобы он сам забыл о том, что у него есть чувства. Притворись, что ничего нет. Чистый лист. Слабость. Глупый пустяк. Может быть, он в этом преуспел — так могло казаться со стороны. Но Каз сейчас находился напротив самого желанного и любимого на свете человека, самого настоящего источника света. Он был там и впивался в неё глазами так, будто через секунду она может исчезнуть. Он был там и судорожно вдыхал запах её волос и тела — чистота, сирень, соль. Он был там и держал её ласково, но надёжно — или это она держала его так крепко? Чтобы никто не украл их друг у друга. Ни черта Каз не преуспел, и теперь ему было наплевать. Ему не было наплевать на Инеж. Он думал о ней большую часть своего дня, своей жизни, и всё, что он делал, было ради мести или ради Инеж. Возможно, ради мести за Инеж. Хелен ван Хауден гуляет по площади на улице Маргариток каждую пятницу в восемь часов вечера. Он знал историю Инеж, знал, что гложет её по сей день и что глодало раньше. Он знал её мысли, её характер, её стержень, силу, и он, Джель, любил её за всё это. Он нашёл в себе храбрость признаться в этом хотя бы мысленно. Но знала ли она его? Его настоящего, не вымышленное имя в броне из чёрного костюма и устрашающих слухов, знала ли она Каза — не Бреккера — Ритвельда, мальчика-простофилю, который всего лишь хотел лучшей жизни для себя и брата? Неуклюжего недотёпу с мечтой о карточных фокусах и горячем шоколаде каждый вечер. Инеж, конечно, сама догадалась обо всём, о чём было нужно. Каз знал, что ему не нужно говорить — только слушать. Инеж всё поймёт. Она будет говорить за двоих. Но в это мгновение он подумал: а что, если я расскажу? Его искренние слова были дороги Инеж так же, как прикосновения, как отсутствие дурацкой брони. Каз мог бросить к её ногам ещё сотни кораблей, миллионы крюге, всё, что она пожелает, весь мир — но мог ли он дать ей самого себя, свою душу, вывернутую наизнанку? Мог ли переступить свой страх быть услышанным, быть покинутым, свой страх привязаться так сильно, что потом быть не в состоянии отпустить? Каз хмыкнул. Он задумался об этом слишком поздно. Он сам привязал себя к Инеж всеми возможными способами, кроме одного — слов. Он старался дать ей путь для отступления, возможность уйти в любой момент, не привязывать другой конец этой красной нити к её рукам. Он дал ей свободу, купил ей корабль, вернул семью. Он сказал: иди. Иди, иди, иди, не возвращайся, чтобы я остался с этой нитью, уходящей в твою бесконечность, один, чтобы я подумал, что с этим делать, чтобы натяжение ослабло. Но она всё равно здесь, рядом с ним, закрыла глаза и напевает что-то еле слышно, накрыв его ладонь своей. Когда-то она бросила к его ногам всё, чем обладала тогда — всю свою жизнь: колокольчики на лодыжках, фиолетовые шелка, слёзы, синяки и тайны. Каз мог довериться ей. Всегда мог и всегда сможет. Инеж — это всё. Всё, что у него есть. Всё, что держит его на плаву. — А ты, Каз? Что ты будешь делать? — Построю что-то новое, а затем сожгу. Он бы без сомнений сжёг что угодно, если бы это продлило его пребывание рядом с Инеж. В мысли к Казу пришёл его собственный образ: что-то тёмное, горькое и грязное, покрытое землёй и сажей, что клубится в ногах у честной, доброй и светлой Инеж, Инеж, которая плакала после своего первого убийства, оно клубится у неё в ногах, ластится к ней, обнимает своими Грязными Руками. Инеж делает его лучше одним своим присутствием. Она всегда знает, что сказать. Она всегда делает верные выборы. Она готова к чему угодно рядом с ним. Готова ли она к тому, что он собирается ей рассказать? — Инеж, — Горло сдавило что-то тяжёлое, и Каз сглотнул. — Моя дорогая Инеж, сокровище моего сердца… Инеж приоткрыла один глаз и недоверчиво его оглядела. — Тебе снова нужна шляпа? Повремени с иронией, пожалуйста, — отозвалась она. — Я никогда не говорил этого в ироничном ключе, — заметил Каз. Неужели она и впрямь думала… Ах, да, она ведь готова к чему угодно рядом с ним. Он сам виноват. Пришло время исправляться. — Я… ты хочешь услышать, что со мной было? Хочешь узнать правду? У мальчиков из Бочки нет родителей. Мы рождаемся в гавани и вылезаем из каналов. Инеж посерьёзнела и приподнялась на локтях, отпуская его руку. Каз подавил в себе горечь от этого жеста. Святые, насколько же слабым он позволяет себе быть рядом с ней? — Только если ты хочешь рассказать, Каз, — тихо сказала она и посмотрела с вопросом в глазах, вновь потянулась к его ладони. Он не тратил время на слова или жесты: схватился за неё так же сильно, как когда-то хватался за Джорди. Накатила тошнота. Сможет ли он говорить о том, о чём собирался, и ощущать прикосновение к своей коже? Каз поднял на Инеж глаза. Её зрачки почти полностью затопили тёмную радужку. Их пальцы переплелись. — Я хочу. Инеж кивнула: — Тогда и я хочу услышать. Каз? Ты можешь остановиться в любой момент. Я не стану спрашивать. Именно поэтому я расскажу тебе всё, Инеж. Каз глубоко вдохнул и заставил себя вспомнить. — Мне было девять лет. Мы с Джорди искали новый дом, когда отца не стало. Джорди продал ферму, на которой мы выросли, за копейки. Мы не знали, что такое Кеттердам на самом деле… И Каз рассказал. Он начал тихо, скорбно, проклиная себя за слабость, за дрожь в голосе, он перенёсся в то время вновь, но поклялся себе не врать. Он не хотел скрывать ничего. Он вдохновлялся примером самой Инеж — она умела говорить искренне и открыто, даже если было тяжело. Его голос — трение камня о камень, гром перед молнией, скрип старых ржавых ворот — ломался раз за разом, иногда он переходил на свистящий шёпот, иногда раздражённо рычал, ругался, клял весь этот свет. Он захлёбывался словами, говорил торопливо и медленно, замолкал на минуты, но непременно продолжал. Инеж не двигалась, обратившись в слух. Каз сосредоточился на её глазах, на ощущении живого человека рядом. Он рассказал ей про красную ленточку и сытные ужины в поддельной семье Герцуна, про Чуму Придворной Дамы. Как Джорди покрывался тёмными наростами, как коченели его конечности, как его лицо навсегда застыло, каким его увидел Каз Ритвельд, когда очнулся на Барже Жнеца. Он говорил о мёртвом теле Джорди. Каз обнимал его и кричал. — Но мёртвые ничего не отвечали мне, — сказал он Инеж странным отрешённым тоном. — Они давно истлели, их плоть разложилась настолько, что… Я видел, как черви ползают в глазницах, я сидел на чьём-то трупе. Не было крови, не было тепла. Была только гниль. Гниль и тухлая вода. Он отнял руку и отстранился от Инеж раньше, чем пришла паника. Он был научен опытом. Всё вокруг наполнялось водой, и Каз ощущал чьи-то ледяные костлявые пальцы, схватившие его голени. Кожа горела от недавнего прикосновения. Он держался за Джорди, за его полуразложившееся вздувшееся тело, он тонул, тонул, он не умел плавать, вспухшие пальцы Джорди проскользили по его голым предплечьям, и Каз кричал, и вода заливала ему рот и нос; он кашлял и задыхался. Он погибал. Он не чувствовал ног. — Каз. Сделай вдох. Каз, Каз, Каз, ты слышишь меня? На что похож мой голос? Ты слышишь шум течения, Каз? Кто говорил это? Чьи это были слова? Кто-то был рядом, кто-то тёплый, от кого пахло чистотой, сиренью и солью. Это был голос Солнца? Это был голос Богини? Но ведь богов не существует. — Здесь нет воды, Каз. Неправда! Почему тогда я не могу дышать? — …со мной, Каз, дыши со мной. Сделай вдох. Это был голос Инеж. Он вынырнул из этого воспоминания так же, как выныривал раз за разом на Барже, цепляясь за лоскуты одежды Джорди. — Инеж, — он вытолкнул воздух из лёгких тяжким усилием. — Инеж, Инеж, Инеж, Инеж… Он смог дышать; рвано, загнанно, но смог. Он осмысленно посмотрел на неё: с беспокойством, затопившим глаза, она наблюдала за ним, прижав руки к груди, будто пресекая невольную попытку коснуться его. — Каз, — выдохнула она. — Ты здесь. Он несколько раз кивнул, не отводя от неё взгляда. И сделал то, что должно было быть невыносимей всего, но почему-то не было; он сам потянулся к Инеж. Она была живой и тёплой. — Если бы ты видел себя со стороны, Каз. — Красавец, каких поискать, да? Он торопливо прикоснулся губами к костяшкам её ладони. Тёплая, тёплая, тёплая. — Да, Каз, — мягко ответила Инеж. — Таких больше не найти. Ты пришёл в себя быстрее, чем обычно. — Чем обычно? Каз не помнил, чтобы до этого когда-то показывал Инеж свою реакцию на это так близко. Все их эксперименты с прикосновениями он сносил стоически и не демонстрировал никаких отталкивающих эмоций. — Я чувствую, когда у тебя перехватывает дыхание. Вижу, когда расширяются зрачки. И я знаю, что это значит. Каз усмехнулся и прижался щекой к её руке. Теперь он знал, что не ощутит никакого отвращения. Инеж только что вытащила его из ада. — А я думал, что никто не замечает. Она пошла дальше и медленно запустила пальцы в его волосы, и Каз подумал, что никогда не ощущал ничего подобного. Он не был создан для таких ласковых жестов и нежных прикосновений. Он наклонился к ней, почувствовал себя лучше, чем когда-либо. — Я тоже думала, что умею быть незаметной для всех. Как оказалось, для всех, кроме тебя, — прошептала Инеж. — Мы квиты, — негромко согласился Каз. Сюрреалистичность происходящего затопила его: он никогда в жизни бы не подумал, что когда-то станет говорить всё это вслух. Но он так устал сегодня, что совершенно не задумывался над формулировками, он скинул броню — попытался — и стал настолько прозрачным, оголённым, что забыл побеспокоиться о том, что открывается кому-то впервые в жизни. Каз Ритвельд внутри него поднял свои чистые руки. Он доверял этой длинноволосой девушке с умными тёмными глазами. Инеж теперь гораздо осмысленнее смотрела на их крепко скрещённые пальцы. Каз был к ней так близко. Хотелось даже ближе, но он думал, что пока для этого ещё рановато. Он не мог предугадать свою реакцию на более тесный контакт, и Инеж, прикасающаяся к его волосам, лицу, рукам одновременно, была его ожившей мечтой. Он искал успокоения в её прикосновениях и находил его. Что же Инеж с ним творила? Очевидно, исцеляла. — Я доплыл до берега. Знал, что не дотяну до следующего дня, если не встану на ноги и не пойду в город. Я не хотел вспоминать, как меня зовут: Каз Ритвельд напоминал мне о Джорди. Он был слишком чистым, слишком простым, слишком ребёнком. Он не мог пережить этой ночи и не сломаться. На его месте… на этом пепелище, в гавани, родился и выполз из канала Каз Бреккер, — Прижимаясь к её предплечью лбом, Каз поднял глаза на Инеж. Он не хотел думать о том, как сейчас выглядел для неё. — Ритвельд, — повторила Инеж. — Ритвельд тебе идёт больше, чем Бреккер. — Только ты так считаешь, Инеж. И только тебе я поверю. Он стал говорить дальше. Он учился облекать в слова всё, что ощущал, и пусть он прибегал к метафорам, иносказаниям, он всё же говорил. Ему становилось легче. Казу Бреккеру становилось легче — это практически оксюморон. Он остановился, когда кончилась его история, то, что было до Инеж. — Потом я пришёл за тобой, — сказал Каз. Ночь за окном была чернильно-чёрной. Фонари погасли. — Спасибо. Инеж, его неповторимая, невозможная, его мечта, его Инеж склонила к нему голову так, как склоняла, когда молилась своим сулийский святым. Каз понял: она благодарила за всё. За то, что пришёл тогда, за то, что рассказ обо всём сейчас. Он не ошибся, полагая, что его слова для неё не менее ценны, чем действия. Инеж всегда была такой — вдумчивой, отзывчивой, она зрила в корень. — Спасибо, — эхом произнёс Каз. Каз Бреккер никогда не был добрым, не был заботливым, не был мягким. Его голос был создан, чтобы приказывать, чтобы ругаться и чтобы выть, как дикий зверь. Его рот был создан для саркастичных ухмылок и кровожадных оскалов. Но Инеж думала иначе. И с некоторых пор он доверял Инеж больше, чем кому-либо. Чем себе. Каз вряд ли когда-нибудь забудет о том, что ему довелось пережить, и отголоски этого кошмара будут преследовать его целую вечность. Он вряд ли сможет ослабить свою бдительность когда-либо. Но Каз, по крайней мере, может снять свои перчатки и заплести волосы Инеж в причудливые косы, может прижать к её оголённому плечу ладонь, может скрестить с ней пальцы, ощущая не тошноту, а надёжность. Что-то непривычное, неизвестное, но приятное. Каз может на время забыть о Бреккере и вспомнить о Ритвельде, может позволить себе говорить с Инеж обо всём на свете и слушать её потрясающий смех перед сном. Каз может. Даже если его руки созданы, чтобы убивать, если они по локоть в крови, если они действительно грязные, одно прикосновение Инеж омывает его, словно её святой сулийский источник. Каз осознаёт это каждый день — будто впервые. Когда он смотрит на неё, он видит своё будущее возле неё. Может быть, хотя бы его плечи созданы не для тяжести горя и лишений, а для того, чтобы Инеж могла опереться о него.

—

Инеж глядела на него, и на губах у неё растянулась подрагивающая улыбка. Каз подвинулся ближе к ней, огладил бронзовое плечо, перекинул руку через её талию — простой жест, который Джеспер на его глазах проделывал, должно быть, сотни раз, но как это было волшебно. Да, волшебство действительно существует. Каз просто обнял Инеж, и ни одна мысль о воде не пробралась к нему в голову. Каз просто осознанно рассмеялся впервые за это десятилетие и оставил на её лице десяток поцелуев. И если кто-нибудь впоследствии осмелится предположить, что остаток этой ночи Каз провёл в объятиях своего Призрака — в уюте, в тепле, с блестящими глазами, — то этому кому-нибудь лучше попридержать язык за зубами.