Соблазнительный мальчик из клана Зенин

Мегуми всегда хранил собственные чувства под замком. На самом деле это не сложно. Это довольно легко. Просто не реагировать, не показывать, просто ничего и никак. Оно просто внутри, и, как это ни странно, но для того, чтобы что-то показать, нужно это всё из себя выпустить, а выпустить — это реагировать. Вот только Мегуми не реагирует не потому, что не реагирует, а потому что, чтобы реакция была видимой, нужно эту самую реакцию показать. Мегуми это не показывает. То ли не научился, то ли не впитал с молоком матери, то ли просто выбили из него в течение всех этих лет. Кто его знает. Мегуми — Мегуми. Он считает себя простым и обычным, насколько это возможно, поэтому появление Годжо Сатору оказывает на него такой же эффект, как и на всех остальных, столь же простых смертных. Годжо Сатору — это наглый и эгоистичный человек, который лезет к Мегуми всегда и постоянно, стоит им лишь на миг оказаться друг к другу ближе, чем на десять километров. Дразнит, подначивает, смотрит-смотрит-смотрит своими наглыми голубыми глазами, а ещё эта его глупая улыбочка, от которой никуда не деться и которая всегда на этих чёртовых губах. Не менее наглая, чем характер её хозяина, скорее даже ухмылка, чем улыбка, такая приторно-жалостливая и всепонимающая, от которой все внутренности Мегуми собираются в один ком, где даже душа Мегуми становится не более чем кашей. Годжо Сатору — это мужчина на десять лет старше, из вражеского клана, потому что он глава клана Годжо, а Мегуми, возможно, будущий глава клана Зенин, а Годжо и Зенин не ладили друг с другом с того самого дня, когда они брали начало с незапамятных времён. Наверное, ещё когда люди были не людьми, а обезьянами — то ли пещеру не поделили, то ли палку; а теперь это «территория», да «оружие». Годжо Сатору — это тот, в кого Мегуми не повезло влюбиться, потому что Мегуми младше, Мегуми родился не в той семье и не в то время, а ещё Мегуми просто Мегуми, просто беспомощный человек, который поддаётся этим глупым чарам очарования, позволил себе иметь все эти чувства. Ведь скрывать их и не иметь вовсе — такая большая разница, от которой никуда не деться. Те самые чувства, которые в этот раз скрывать почему-то неимоверно трудно, от которых никуда не деться, и они просто переполняют его, а их надо скрыть и спрятать. Потому что Годжо Сатору очень хорошо видит. Потому что у Годжо Сатору уже даже есть любовник. «Не муж», — шепчет подсознание. — «Уже десять лет как любовник, но не муж. Никогда не муж!». Ревность, жгучая и противная, поднимается где-то от желудка и до самого горла. От неё тошно и ужасно, но Мегуми давит всё это на корню, оставляя лицо максимально равнодушным, когда каждый раз вместе с Годжо приходит ещё и Гето. Гето Сугуру — это мужчина, тоже на десять лет старше Мегуми. Это верный друг и соратник, это партнёр на поле и любовник в постели, это друг, и это для Годжо Сатору, очевидно, очень и очень многое, если не всё, потому что Гето Сугуру возле Годжо Сатору примерно вечность и всегда, всегда рядом. Где первый, там и второй. Где второй, там и первый. Гето Сугуру — это тот, кто смотрит на Мегуми не менее пристально, так внимательно, что в душе его обдаёт самым холодным и промозглым ужасом, это тот, кто запирает все ненужные чувства влюблённости Мегуми внутри Мегуми. Потому что Гето всегда рядом с Годжо, и если рядом с Годжо Мегуми теряет над собой контроль, то рядом с Гето он даже собственное дыхание не может сделать рефлекторным, здраво опасаясь, как бы Гето всё это не увидел. Зенин Мегуми готов совершить харакири в любой момент, стоит лишь взгляду Гето упасть на него и дать знать, что тот знает о чувствах Мегуми. Да-да, тех самых, которых быть не должно, потому что у Годжо уже есть любовник, есть партнёр, есть вечный путник и… И тот самый, который не муж, но всегда рядом — и быть мужем ему для этого вовсе не обязательно. А Мегуми даже этого не может, потому что ему просто не повезло родиться Зенином, родиться здесь и именно сейчас, а не на десять лет раньше, где-нибудь в простой деревушке, где было бы намного больше шансов самостоятельно стать кем-то и познакомиться с Годжо на своих условиях. А Мегуми может только давить всё это внутри себя, запирая, словно мерзкий секрет, о котором никто не знает и знать не должен, потому что Мегуми — Зенин, в нём кровь Зенинов, у него техника Зенинов, но он просто Мегуми, просто тот, кто не может не смотреть на Годжо Сатору, кто не может не реагировать на Годжо Сатору, кто не может не испытывать к этому человеку чувств. Тех самых, которых быть в его груди не должно. Мегуми тихо, практически неслышно вздыхает; глубокий вдох, словно все эти мысли за пару минут могли выйти из его разума через тело, хотя на самом деле это так не работает. Короткий выдох. Он не двигается, оставаясь сидеть в гостевой комнате. Слуги готовят чай, накрывают на стол, а Мегуми не двигается, потому что его вымыли, одели, волосы уложили; а где-то за сёдзи он слышит чужой, этот глубокий и до боли знакомый голос, что посылает мурашки по телу уже сейчас, когда они даже не в одном помещении, но в одном здании. Это так близко. Потому что обычно Годжо Сатору очень и очень далеко. Первый голос иногда замолкает, а после тишина прерывается смехом. Это ярко, это живо, это единственный шум на территории клана Зенин. Мегуми отчасти ненавидит эту тишину. Именно эту, а не любую другую. Потому что, на самом деле, ни черта это не тишина, это просто другой голос, тот самый, спокойный и плавный, сейчас говорит с Годжо на равных; а ещё он ненавидит не знать, что именно сейчас говорят, о чём говорят, потому что всё это заставляет Годжо смеяться. Годжо Сатору смеётся громко и ярко, так ослепительно. Мегуми может слушать это примерно вечность и больше, даже если иногда чужой голос всё ещё непривычно отдаёт по ушам (непривычно, потому что все остальные четырнадцать лет в клане Зенин ни разу не было того шума, того хаоса, что наступает всегда, стоит лишь Годжо объявиться рядом). Двух лет слишком мало и слишком много для всего этого. Его лицо — камень. Мегуми произносит это как просьбу и как молитву одновременно, настраивая себя заранее, чтобы не реагировать, не поддаваться собственным чувствам, чтобы ничего не делать, потому что если он что-то сделает, то, кажется, настанет конец света. И даже не кажется, потому что если это будет так, если он на что-то как-то отреагирует, то чужие глаза это заметят. Не важно, чьи, они оба подумают об этом, они оба будут говорить об этом, обсуждать между собой, эти двое мужчин, а потом просто посмеются над его чувствами или, что ещё хуже, спишут всё это на подростковую влюблённость. «Это оно и есть», — слабо говорит самому себе Мегуми, потому что нет, не похоже, чтобы всё это, всё то, что есть в его груди, можно было бы описать такими простыми словами, как подростковые чувства, но это то, чего бы ему хотелось, потому что так было бы намного проще. Ноги под телом начинают неприятно затекать, но это скорее фантазии, чем реальность, потому что Мегуми провёл в этом положении не более часа. Слышны чужие шаги. Они тоже наглые, ещё шумные, словно Годжо здесь хозяин, а не гость, словно всё, что здесь есть, принадлежит ему (и, думает Мегуми, так и будет — так и есть уже сейчас, и всё это станет только ещё реальнее, если сам Мегуми кому-нибудь — Годжо, Гето, не важно, кому — невольно даст знать о своих чувствах). А за Годжо ещё одни шаги. Они режут по сердцу Мегуми с особой сознательностью, падают куда глубже, даже если и намного, намного тише. В них Мегуми чувствует вес реальности и мук, в них у Мегуми все разбитые сопливые мечты и сны, потому что эти шаги всегда, всегда там, и никогда, никогда Мегуми не сможет их победить, насколько бы силён он ни был. Сёдзи открываются резко, с шумом. Ударяются с другой стороны, чтобы впустить внутрь двух людей. Глаза Мегуми смотрят прямо. Спина прямая, а плечи напоказ расслаблены. Он удобнее садится на ногах, готовый провести в одной позе несколько часов — два, пять, десять или даже двадцать, хотя последнее было только единожды и после оставило сильнейшее онемение сразу во всех конечностях. Глаза Мегуми мельком скользят по Годжо. Он яркий, красивый, но в то же время так по-простому одетый, единственный из высшей знати с короткими волосами, да ещё и белого цвета. На вид эти волосы кажутся мягче первого снега, что всегда тает, едва коснувшись грязной земли. Мягкие розовые губы растянуты в стороны, ехидно направлены на Мегуми, и Мегуми тщательно фиксирует выражение своего лица. Он не смотрит никуда, кроме глаз. Потому что нельзя, потому что заметят, потому что хоть так, хоть это и бесполезно в долгосрочной перспективе, но он пытается сохранить собственное достоинство и гордость, которые непременно помашут на прощание уже очень и очень скоро. Нельзя не поддаться очарованию Годжо Сатору. — Приветствую вас, Годжо-сан, — плавно говорит Мегуми, не кланяясь, никогда не, хотя ему всегда, всегда этого хотелось. Поклоны дали бы ему эту необходимую передышку, простое оправдание не смотреть вечно в эти бездонные глаза бесконечного неба и моря. — Гето. Гето входит в гостевую комнату вторым. У него не клановые одежды, не колдовские тоже; собственные и отдельные, словно демонстрируют свободу и неподчинение, потому что он не клялся ни кланам, ни любым другим магическим организациям. Он нигде не состоит, никому не подчиняется, а ещё всегда с Годжо Сатору рядом. Мегуми возненавидел эти жёлтые линии буддийского одеяния с тех самых пор, как увидел. Они были воплощением всего, чего он хотел, и всего, чего он просто не мог получить, потому что Мегуми — Зенин, а Гето Сугуру — свободный человек. Ещё более он стал их ненавидеть, когда понял, что «годжо-кеса» было надето вместо настоящих клановых одежд Годжо. Словно насмешка прямо в лицо Мегуми. Никогда не муж, но разве это важно? Разве это вообще имеет значение? Годжо Сатору в ответ хмыкает и по-хозяйски садится напротив, с другой стороны стола. Гето говорит безличное и такое же простое приветствие, обращаясь к Мегуми и тем самым соблюдая хоть каплю тех приличий, которые Годжо Сатору никогда не соблюдал, а потом присаживается рядом с Годжо, но чуть позади правого плеча. Он не слуга, вот, что говорит его поза, его тело, его речь и даже тон голоса. Обычно чай заваривают и подают на стол слуги гостевого дома, а слуги гостей, которые сопровождают своих господ, должны всё разложить по тарелкам и налить чай, таким образом демонстрируя слаженность между высшей знатью. Вот только Гето — не слуга, а Годжо никогда не ходит с другими людьми, со своими слугами, поэтому они не накладывают себе еды, намекая на то, что это должны сделать члены клана Зенин. Слуги клана Зенин скорее отрежут себе руки, чем подадут еды кому-то из Годжо. Мегуми бы сделал это. Он привык видеть, на что чаще всего смотрит Годжо, на что смотрит Гето; за два года подобных встреч было сложно не привыкнуть, сложно было бы не выучить то, чего им явно хотелось бы попробовать. То, что они никогда не пробуют, и то, что после слуги Зенинов выкидывают собакам на улице, потому что есть что-то после Годжо, даже если тот ничего не трогал, даже если просто смотрел — в клане Зенин моветон. Но Мегуми не двигается, потому что рядом сидят слуги клана Зенин. Но Мегуми не двигается, потому что если он двинется, то не остановится. — Ме-гу-ми, — тянут его имя. Это мягко, и это самое ужасное, что делает Годжо за все их встречи. Он зовёт Мегуми по имени, он обращается к нему как к простому человеку — как к свободному и не принадлежащему клану Зенин, — он имеет в виду Мегуми, его самого, а не все эти статусы и клановые положения. Мегуми не реагирует, потому что Годжо, несмотря на статус и власть, не имеет права обращаться к нему подобным образом. Мегуми винит во всём Гето, как единственного человека, который мог бы настолько разбаловать этого Годжо-доно. Гето — единственный свободный человек рядом с Годжо и вообще единственный, о ком они все знают, потому что остальные либо клановые, либо под патронажем, либо связанные контрактом, либо рабы. Мегуми хочет благодарить Гето без конца и вечно, потому что если бы не это, то он бы для Годжо оставался самым обычным Зенином. Возможно даже, что будущим врагом. А так — всего лишь Мегуми. Всего лишь человек. — Годжо-доно привёз вам дары с севера, — улыбаясь, говорит Гето. Мегуми переводит взгляд на него. Глаза смотрят прямо на Мегуми в ответ. Это цепко, это не грозно, но предупреждающе, это так глубоко и пристально, что даже сглотнуть вязкую слюну нельзя. Мегуми его не боится. Но Мегуми так много всего к Гето Сугуру чувствует, что если и начнёт разбираться в этом клубке эмоций, то никогда не разберётся. — Это так? — спрашивает он, вновь переводя взгляд на Годжо. Тот улыбается шире, смотрит внимательнее, кивает. — Благодарю, — как можно более сухо говорит Мегуми, опасаясь, как бы из-за ревности Гето не убил его где-то в коридорах после этого полу-официального приёма. — Что привело вас сегодня к клану Зенин? Годжо обиженно поджимает губы и выпрямляется в возмущении. Это мило — видеть, как взрослый, сильный мужчина под два метра ростом расстраивается из-за отсутствия какой-либо реакции. Мегуми очень жаль, что он может запечатлеть редкие подобные моменты только в памяти, а не на холсте. Кажется, что человеческая память не способна запомнить всё так же ярко, как оно есть на самом деле. — Ты даже не спросил, что за дары! — вздыхает тот немного громче. Какая разница, что это, если Мегуми всё равно никогда их не увидит. Дары Годжо — это то, что никто в клане не может выбросить, потому что оно явно ценное и нужное, к тому же помогает избежать открытого конфликта, но в то же время то, что никто никогда не будет использовать, потому что оно от Годжо. Никто не реагирует, но Мегуми, как хозяин дома, вынужден нарушить тишину: — Откуда вы держите путь? Это — несомненная слабость, но подобную вольность Мегуми допускает, потому что оно просто было всегда. Годжо привозит дары со своих заданий, куда Мегуми пока не может идти в силу возраста и отсутствия серьёзной практики по борьбе с проклятиями, а также из-за того, что есть очень большая вероятность его смерти от рук этого самого Годжо Сатору. Потому что Мегуми — обладатель техники Десяти Теней и единственная причина, по которой клан Зенинов всё ещё может стоять с кланом Годжо наравне, даже если на самом деле это, очевидно, не так, ведь Годжо Сатору слишком силён из-за разницы в десять лет. Даже если и так, Мегуми всё равно спрашивает, потому что привык спрашивать, привык слышать чужие — их — голоса, повествующие о мире за пределами клановых территорий. Гето вежливо отвечает на более важные, так и не прозвучавшие вслух, вопросы, они оба, иногда немного прерывая друг друга, рассказывают о своём опыте, а также о том, что нашли и что именно привезли клану Зенин в дар. Они никогда не приходят без подарков, хотя для Мегуми самым главным подарком были они двое. Да, даже Гето. Просто потому что без Гето, Годжо, наверное, уже давно выпнули бы силой за территорию клана. Хотя, конечно, подобных сил у клана Зенин нет, и именно поэтому они вынуждены принимать его, принимать дары, устраивать подобные полуофициальные приёмы гостя. Но Годжо бы всё равно попросили бы на выход, а тот был бы вынужден подчиниться, чтобы не ухудшать отношения между двумя кланами. Ухудшение отношений — это, говоря откровенно, открытая война. Годжо — он просто слишком наглый, нахальный, эгоистичный. Считает, что все должны ему подчиняться, потому что он Сильнейший. Увы, но это так. Он Сильнейший и все вынуждены ему подчиняться. Гордость Зенинов едва ли может терпеть подобное. — А как твои дела, Мегуми? — спрашивает Годжо, заканчивая рассказ. — Приемлемо, — равнодушно говорит Мегуми, не желая отвечать что-то другое. Если сказать «хорошо», то Годжо будет настаивать на более детальном ответе, желая знать, «почему у Мегуми всё хорошо без меня?». Если сказать «нормально», то Годжо будет мерзко хихикать: «Что, было скучно без меня?». Если сказать «более-менее», то Годжо будет дуться и улыбаться, сверкая своими глазами. Молча, но от того не менее опасно в своём задумчивом молчании. — С последнего нашего визита вы далеко продвинулись в освоении своей техники, — спокойно говорит Гето. Мегуми медленно переводит на него свой взгляд и слегка наклоняет голову, пытаясь сглотнуть внезапный страх куда-то вниз. Улыбка Гето спокойная и непонятная. Мегуми вообще никогда не может его понять, не может прочитать, весь он словно бы закрытая книга с красивой обложкой, которую так сильно хочется взять в руки и прочитать, вот только нет и шанса, что это получится. А если попытаешься, то у этой книги уже есть хозяин — сама книга. Которая сама решает, что и кому она показывает на своих страницах с тайными текстами. — Да, — просто говорит он, не зная, что ещё сказать. И это ли не начало конца? Мегуми — возможно, будущий глава клана, — обладатель техники Десяти Теней. Тот, кто родился десять лет после главы клана Годжо, Годжо Сатору, обладателя техник Шести Глаз и Безграничного. Десять лет чёртовой разницы в возрасте, опыте, а от того и силе. Десять лет, которые решают всё, потому что теперь очевидно, что клан Годжо сильнее клана Зенин просто потому, что их пользователь техник появился на свет раньше, чем появился Мегуми. Годжо Сатору, который по какой-то причине продолжает приходить в клан Зенин уже на протяжении двух лет. Вежливо соблюдает традицию с дарами, всегда ждёт не менее трёх дней, прежде чем глава клана «разрешит» нанести визит официальному наследнику (однажды он прождал в гостевом доме целый месяц, никуда не собираясь уходить, а потом мучил его двадцатичасовым приёмом, на котором Мегуми и отсидел ноги, не смея пошевелиться лишний раз, опасаясь, что кто-то из них двоих будет злиться и захочет каким-либо образом сорвать на Мегуми злость, хотя вины Мегуми в этом вообще не было). Как же он бесит. Мегуми его честно хочет ненавидеть, но не получается. Он даже Гето не может ненавидеть, хотя очень, очень хочет. Факт: Зенин Мегуми, обладатель техники Десяти Теней, умрёт от рук Годжо Сатору, обладателя техник Шести Глаз и Безграничности. Просто потому что их кланы не ладят с момента основания, если не раньше. Просто потому что они — по плану — двое сильнейших магов Японии, если не мира, а Сильнейшим должен быть кто-то один, хотя Мегуми этот титул вообще не нужен был никогда. Просто потому что ну вот не может быть такого, чтобы они двое могли ужиться, даже если бы Мегуми очень и очень этого хотелось. Факт: Зенин Мегуми чертовски сильно проебался не только тогда, когда родился, он вообще всё упустил, отхватив лишку там, где нужно было быть скромнее. Техника Десяти Теней? Хорошо! Наследник Великого клана? Пожалуйста! Влюбиться в, возможно, своего будущего убийцу из-за первых двух пунктов? Легко! По крайней мере, думает он, вероятно, излишне драматично, эти два года были весёлыми. Ну, настолько весёлыми, насколько они могли бы быть, учитывая ситуацию. — О, точно, — воодушевляется Годжо, вновь выпрямляясь. Голубые глаза впиваются в Мегуми, холодные, яркие, такие пристальные, что дышать тяжело. Это, несомненно, давление Шести Глаз, и Мегуми осторожно напоминает себе не сглатывать лишнюю слюну, не моргать слишком быстро или слишком медленно, не двигаться, замереть истуканом, чтобы ни единого лишнего движения не было, потому что это станет началом его конца. Словно тот ещё не наступил. — Тебе ведь уже исполнилось шестнадцать? — спрашивает Годжо. Мегуми как можно более кратко кивает, хотя это явно риторический вопрос. Тем не менее на подобные праздники члены клана Годжо хоть и приглашаются, но не приветствуются, поэтому мужчины не было при его вступлении в наследники клана официально. Хотя Гето был. Ему можно, он уважаемый, очень сильный маг, который с кланом Годжо официально никак не связан. — Совсем взрослый стал, — ласково говорит Гето так, что по душе Мегуми это ощущается ржавым ножом. «И как ещё живой только» — проносится чужим голосом в голове насмешливо. Мегуми не реагирует. Не реагирует. Не реагирует. — Благодарю, — равнодушно говорит он, удерживаясь от порыва сделать короткий церемониальный поклон благодарности, чтобы прервать момент изучения глаз друг друга. — Клан Зенин уже думает о твоей помолвке? — спрашивает Годжо. Прямо и резко, как удар в лицо на тренировке. Мегуми не реагирует, хотя дыхание невольно задерживает. Но он привык к этому — грудь продолжает самостоятельно вздыматься вверх и вниз, даже если кислород в дыхательные пути не поступает пару вечных секунд. Клан Зенин о его помолвке не думает — он уже к этому готов. У Мегуми есть подобранные слуги, все они на подбор красивые и молодые, с одеждой немного более открытой, чем другие. Это не говорилось прямо, но ему более чем ясно, почему именно оно всё так. Да и вообще, Зенины не особо поддерживают политику брака на людях, которых нужно будет принять в клан, так что у него уже даже есть подобранная девушка, на которой Мегуми женится лет через пять, при достижении полного совершеннолетия, то есть в двадцать один год. Как жаль, что его душа ни к одной девице не идёт. — Клан Зенин думает о будущем заранее, — говорит Мегуми чуть грубее, потому что воздуха немного не хватает, но это нормально. Даже не подозрительно, потому что таким образом получается сделать тот самый тон, который нужен, чтобы указывать Годжо на приличие, на то, что затрагиваемая тема не должна подниматься ни между ними, ни между кланами, потому что у Годжо нет и не должно быть ни причин, ни права спрашивать о подобном, тем более у самого Мегуми. Гето слегка наклоняет голову в бок. Чёлка падает в сторону, но Мегуми вежливо игнорирует его до тех пор, пока мужчина не подаёт голос, потому что, конечно же, если Годжо спрашивать такое у Зенина неприлично, то вмешается тот, кто к кланам не имеет никакого отношения. — Вы помолвлены, Зенин-сама? — спрашивает он, сохраняя официальную вежливость, и тем самым создавая ситуацию, когда не ответить было бы невежливо. Мегуми отводит взгляд от потемневших глаз Годжо, чтобы посмотреть на Гето и ответить именно Гето. — На данный момент это неофициально, однако в скором времени клан Зенин будет рад принять гостей на приёме по случаю скрепления моих с ней уз, — спокойно говорит Мегуми. Он, конечно, ещё даже не знает, с кем это «с ней», однако он знает, что она есть. Она даже не одна, их минимум от пяти до восьми, не считая тех, кто не будет его официальной женой, ибо в клане Зенин вполне распространена практика наложниц, как, впрочем, и у других господ высокого статуса. Из того, что он слышал, Мегуми даже понятия не имеет, сколько их будет. Мегуми слишком хорошо осознаёт своё положение. — М, понятно, — холодно говорит Годжо, вновь оказываясь в центре внимания. — Ну, я против. Мегуми замирает. Гето замирает. Слуги, кажется, не дышат вовсе. Воздух становится тяжёлым и тягучим — и даже не из-за давления проклятой энергии, а просто из-за самих слов и ситуации. — Ваше мнение меня не интересует, — говорит Мегуми тут же, не давая тишине стать слишком напряжённой. Облегчение расходится по телу мгновенно, да не только у него одного. — Ты так груб со мной, Мегуми, — ноет Годжо, словно ребёнок. Мегуми рад, что его руки и пальцы скрыты длинными, широкими рукавами чёрного кимоно, потому что сейчас они дрожат, практически трясутся от нервов. Ну, я против. И как это понимать? И — и что теперь Мегуми делать? Глава клана Годжо против помолвки наследника клана Зенин. Глава клана Годжо, тот самый Годжо Сатору, которому подчиняются все, потому что он — та самая сила, с которой ты ничего не можешь поделать. Ну, я против. И он против. И… И теперь, если Мегуми эти слова проигнорирует, то что будет? Вспыхнут ли и до того натянутые отношения между их кланами настолько, что в один день им придётся выйти из холодной войны в открытую только для того, чтобы клан Годжо в лице одного человека устроил резню и убил их всех, потому что сил Мегуми — что физических, что моральных — просто недостаточно, чтобы победить? А… Если он не проигнорирует и отменит помолвку, подготовка к которой официально ещё не началась, но процесс к которой всё же давно уже запущен, то значит ли это, что клан Зенин ничего не стоит, раз он подчиняется главе другого клана только лишь из-за того, что «ему что-то не нравится»? И это при условии, что у него вообще выйдет каким-то мифическим образом этот самый процесс подготовки остановить. Я против. — Соблюдайте приличия, Годжо-доно, — губы Гето недовольно сжимаются. Взгляд, ещё более пристальный и предупреждающий, ложится на чужую спину, сдерживая, заставляя соблюдать хоть какие-то границы. Именно поэтому Гето «дозволено» быть на территории клана Зенин, несмотря на то, что он «весьма тесно» связан с главой клана Годжо. В груди Мегуми мелькает огромное облегчение, смешанное с благодарностью. Он этого не показывает. Годжо в ответ только улыбается. Это остро, но Мегуми не может не заметить нежность, скрытую в глубине чужих глаз, которая исчезает также быстро, как и появляется. Он давит в своей груди жгучую ревность, так некстати вспыхнувшую, словно искра на горячем угле. — Просто я думал, что Мегуми нравятся мужчины, — усмехаясь, говорит Годжо. У Мегуми что-то ухает в желудке. Кажется, это было сердце. Во рту становится так сухо, что ему приходится приложить значимые усилия, чтобы ответить. Сказать хоть что-то, хотя простое «что-то» определённо не подойдёт. — Свои следующие слова я говорю вам не от лица клана Зенин, — лицо Мегуми почти дёргается от напряжения, мысли мечутся, тело кажется мутной кашей. Слова, тем не менее, твёрдые. — Воздержитесь от подобной клеветы. Перенос собственных ощущений на другого человека не является тем, что подобает такому человеку, как вы. В комнате воцаряется молчание. Годжо пристально смотрит на него, не моргая, а Мегуми может только твёрдо смотреть в ответ, хотя все внутренности уже давно стали кашей из-за нервов и волнения. Слуги послушно смотрят в пол, не двигаясь. Гето смотрит на спину Годжо; предупреждающе. Мегуми с иронией надеется, что в самом крайнем случае именно этот мужчина оттащит от него Сильнейшего мага, предотвратив обострение конфликта двух кланов. — Такому, как я? — с опасным интересом уточняет Годжо. Это явный намёк, угроза, предупреждение. Словно бы Мегуми говорил о положении Годжо — о том, что тот не женат в свои года, без наложниц или любовниц, что спит с мужчиной без наследника своих техник. Подначка, которая заставила бы Мегуми сказать что-то вроде «я — не вы, который спит с мужчинами». Мегуми знает лучше. — Вы — глава клана Годжо. Ваш статус неоспорим, однако вы также должны ему соответствовать, и ошибки в данном случае недопустимы, — спокойно отвечает Мегуми, не поддаваясь на явную провокацию. Перевод: то, что вам нравится, меня не волнует, потому что у каждого свои интересы, однако, если вам это нравится, это вовсе не значит, что и мне это нравится, и как глава клана вы должны учитывать мнение других людей, чтобы не совершать ошибок, чтобы ваш клан и дальше процветал. Даже если это не ошибка. Даже если это правда. Даже если это, чёрт возьми, реальность. Но чтобы Мегуми признался в этом? Вслух? На территории клана Зенин? Перед лицом Годжо Сатору? Под взглядом Гето Сугуру? Ни. За. Что. Ему хочется немедленно сменить тему, но он просто не может и как никогда жалеет о своем неумении вести нормальные разговоры. — Ясненько, — протягивает Годжо. Его голова опирается на ладонь, когда он внимательно и — действительно растеряно — смотрит на Мегуми, осматривая с ног до головы, словно видя впервые. Мегуми не показывает этого, но подобное нервирует, пожалуй, даже больше, чем любая другая наглая выходка Годжо Сатору. К счастью, после этого встреча относительно быстро заканчивается.

***

Выражение лица Сатору задумчивое, немного хмурое и всё ещё растерянное. Белые волосы немного опущены вниз, подчиняясь воле своего хозяина, когда Сатору взъерошивает их ещё сильнее, надевая повязку на глаза, стоит им пройти пару километров от клановых территорий Зенин. Сугуру не сдерживает лёгкой улыбки, на мгновение прикрывая глаза и невольно погружаясь в новое воспоминание, воспоминание сегодняшнего дня, что отпечаталось на другой стороне век. Его волосы длинные, сегодня распущенные, только лишь слегка собранные по бокам и закреплённые позади канзаши, которое для Гето всегда остаётся загадкой. Одежды были чёрными, с синими полосами у рукавов и низа. Глаза, зелёные, яркие, смотрят прямо на него или на Сатору, лёгкие наклоны головы вперёд или же в сторону, когда он обращается к кому-то из них. Голова — единственное, что движется, да и то лишь слегка. Ни единый мускул тела не шевелится, лицо застыло каменным выражением, которое не дрогнет, несмотря ни на что. Руки спокойны, ноги будто бы не затекают, веки равномерно опускаются срок-в-срок. Даже дыхание никогда не сбивается. Если бы грудь Мегуми не двигалась, то его можно было бы принять за статую. Ну, почти. Если, конечно, не знать, на что именно нужно смотреть. Сугуру знает. Сугуру смотрит. Смотрит, видит, слушает и слышит, наверное, намного больше, чем все остальные вместе взятые. Сугуру думает, что они похожи, и, наверное, именно поэтому видит, поэтому слышит лучше. Мегуми красивый. Он молод, но достаточно силён, неопытен, но любознателен и точно знает, чего хочет — кого хочет, — и достаточно мудр, чтобы не переступать границы, не лезть, не настаивать и не просить, прекрасно понимая, что от его отношения, от его поведения зависит слишком многое, чтобы проявлять эгоистичность там, где это может аукнуться слишком многим. Если бы Сугуру не смотрел, то непременно бы пропустил то, как этот мальчишка — уже мужчина, ему несколько месяцев как исполнилось шестнадцать — смотрит на Сатору. Этот голод Сугуру не спутает ни с чем, потому что, о боги, сколько лет он видел тот же взгляд в отражении зеркала? В своём собственном отражении, когда учился в Академии на одном курсе с этим Великим наследником клана Годжо? Наследником, к которому нельзя было прикоснуться, с которым нельзя было поговорить, на которого и смотреть-то запрещено, потому что он — Сильнейший маг, а Гето Сугуру — грязь под его ногами, не достойная и капли внимания, но в итоге из-за необъяснимого чуда всё же сумевшая выбить себе место рядом с ним? Этот голод желания, который приходится усмирять. Когда хочется смотреть. Когда хочется слышать и слушать. Когда хочется поговорить, понять, узнать, прикоснуться к совершенству человеческой эволюции, земному богу, каким-то образом заключенному в человеческое тело. Этот голод, который съедает нутро, но который никак нельзя утолить, и он просто есть. И как ни пытайся, как ни старайся, как ни желай от него избавиться — всё без толку, потому что к Годжо Сатору просто нельзя не испытывать подобного. (Годжо Сатору не Бог, никогда не Бог, однако он воспитан как Бог, ведёт себя, как таковой, а ещё Сугуру так много к нему чувствует, что превозносит — и не он один, этот мальчишка из клана Зенин тоже — и они оба его превозносят; не как Бога, но как возлюбленного; и это так много, что можно сравнить с поклонением Богу, даже если это на самом деле не то, чем кажется.) Сугуру знает по себе. (Сугуру видит в Мегуми это явно, так отчётливо, что непременно бы спутал с зеркальным отражением более чем десятилетней давности, если бы точно не помнил, что его выдержка была меньше, более хилой, слабой. Той самой выдержкой, что подвела на первом же году обучения.) Но у Сугуру и обстоятельства были другие. А у Зенин Мегуми они свои; не менее устрашающие и грубые, безнадёжные в своей трагедии. Гето кажется, что он мог бы смотреть на него вечность и больше. И даже не столько кажется, сколько вполне себе реально. И именно поэтому Зенин Мегуми молчит и смотрит. Он не двинется лишний раз, ничего не скажет, не даст и намёка, пытаясь скрыть своё нежное, такое чувственное нутро, постарается захоронить любое подозрение, лишь бы никто не то, что подумал, лишь бы даже не стал о таком думать. «О таком» — это о самом Мегуми, да Сатору, к которому мальчишка далеко не так равнодушен, как изо всех сил хочет казаться. Он снова смотрит на задумавшегося Сатору. Мужчина идёт рядом, его брови практически сходятся в одну на переносице, а губы сжаты. Слегка побелевшие, почти сливаются с остальной, светлой и чистой кожей лица. — Годжо-доно, — легко и плавно произносит он, привыкший. Улыбается невольно, когда внимание Сатору тут же обращается к нему, и можно заметить лёгкое кривляние, когда нос морщится в недовольстве от обращения. — Могу ли я узнавать о том, что мучает вашу душу? — Прекращай, — морщится тот ещё сильнее, протягивая и явно закатывая глаза под повязкой. Сугуру против воли улыбается. — Я просто думаю о Мегуми. Сугуру сохраняет улыбку на лице. Сатору-Сатору-Сатору. Годжо Сатору. Воспитанный в величайшем клане Годжо избалованным наследником клана, ставший главой этого клана, Сильнейший маг за всю историю магического сообщества, обладатель техник Шести Глаз и Безграничного, перед которым открыты все дороги. И имеющий одну лишь слабость — желание обладать тем, что ему не принадлежит. У Сатору всегда было подобное, просто Сугуру не сразу это заметил. А вот когда заметил, то не мог перестать улыбаться при одном лишь намёке. Перед ногами Годжо Сатору лежит весь мир и именно поэтому этот самый мир ни капельки ему не интересен. Перед глазами Годжо Сатору всего лишь Гето Сугуру, который никогда не станет ему преклоняться, никогда не станет ему клясться, никогда не откажется от своей свободы — и именно поэтому Годжо Сатору ни за что не захочет отпускать, никогда не сдастся в своём преследовании, никогда и ни за что не тронет, услышав одно лишь слово «нет», опасаясь навредить своим напором. Это странно, явно странно. Сугуру знает, что Сатору действительно его любит, но также он прекрасно знает, что эта любовь возникла от нежелания не иметь — и знать о том, что он не может иметь — что-то или, в данном случае, кого-то. То есть его, Гето Сугуру. Если бы Сугуру не хотел здесь быть, то Сатору пришлось бы его отпустить. Но Сугуру хочет — и Сатору тоже хочет, и именно поэтому они здесь. (Это отчасти напоминало внезапное озарение: Сатору интересно то, что вызывает интерес. А как может вызвать интерес то, что уже и так его? Что просто лежит себе спокойно, и ты можешь взять это когда угодно?) Это было словно внезапно выросшей стеной: Сугуру готов был стать рабом Сатору в своих мечтах, но его гордость, сама его сущность, его душа никогда бы не допустила подобного в реальности. Никогда он не отдаст другому свою свободу — и дело здесь не в Годжо. Однако Сатору был Сатору, а Сугуру был Сугуру. Сугуру до сих пор точно понятия не имеет, что именно в нём вызывает у Сатору такой интерес, который поддерживается годами; он знает только то, что тот полностью искренен в своих чувствах, точно так же, как сам Сугуру честен в своих. Никто из них не отступает в своих убеждениях, и никто не настаивает на том, чтобы их переступить. Сугуру остаётся свободным и каждый день выбирает быть с Сатору. Сатору никогда не настаивает на том, чтобы связать его какими-либо узами, и каждый день предоставляет ему свободу: уйти или остаться. Сугуру остается. Сатору всё ещё желает, но не переступает черту, ту самую, которую они оба с таким трудом поставили (пробираясь через разницу в статусах, в воспитании, богатстве, власти — но не силе — и всём остальном, что только существует в этом жестоком мире). Даже если больше всего Годжо Сатору хочет навсегда запереть его где-то в подвалах на цепи, чтобы никогда и ни за что Сугуру не ушёл, никогда его не оставил, чтобы был рядом, близко-близко. Вот только Сугуру — не домашняя зверушка. Вот только Сатору нежен с тем, что достаётся ему с таким большим трудом. Он аккуратен и заботлив, зная, что может потерять, а Сугуру в ответ всегда старается показать свою любовь, что не оставит Сатору, потому что, ну, в самом деле, зачем ему вообще весь этот мир, если вместо мира Сатору будет рядом с ним? Сатору и Сугуру, Сугуру и Сатору. — Думаешь о Мегуми? — плавно и спокойно спрашивает Сугуру. — Только не говори, что поверил ему. Нос Годжо морщится. Сугуру едва сдерживает прилив чего-то умилительного в груди, потому что на данный момент есть гораздо более важная задача, чем вновь и вновь думать только о Сатору. Зенин Мегуми. Соблазнительный мальчик клана Зенин, если быть точнее. Всего шестнадцать лет, однако уже шестнадцать лет. Сатору и Сугуру встретили его совершенно случайно, всего лишь два (два с половиной, Сугуру!) года назад. Встреча не должна была стать особенной, однако Зенин Мегуми сделал то, что привлекло внимание Годжо. Он отказался подчиниться, но это мелочь. Он дал понять, что никогда не будет принадлежать Годжо Сатору — и вот это было главной его ошибкой. Конечно же, Сатору тут же заинтересовался им. Не то чтобы Мегуми мог знать, что именно стало причиной, но это и не имело значения. Сатору не мог иметь Мегуми — и, конечно же, именно это и вызвало его интерес в первую очередь. Взрослый мужчина, почти тридцать лет, а всё равно попал в ту же ловушку. Это было даже мило. Сугуру тоже заинтересовался. Сатору от своего не отступит, а у Мегуми была гордость. Та самая гордость Зенинов, которая не подчинялась, никому не преклонялась, та самая, упрямая. Он весь был Зенином, с ног до головы: и лицом, и характером, и уж тем более техникой. Обладатель техники Десяти Теней. Мегуми, это было ясно сразу, никогда не станет подчиняться Сатору, а Сатору — это тоже было ясно сразу — никогда не достигнет той точки, чтобы кого-то сломать и окончательно подчинить. Ему просто нравится иметь то, что он не может иметь, как бы странно это ни звучало. Конечно же, Сатору хотел Мегуми. Это был даже не столько секс — хотя для секса парень уже стал достаточно взрослым, — сколько просто желание, чтобы Мегуми был рядом. Чтобы Сатору мог смотреть на этот нос, который едва заметно будет морщиться в отрицании, чтобы Сатору мог наблюдать за тем, как дрожат зрачки глаз, желая закатиться в притворном презрении, чтобы Сатору мог следить за поджимающимися в недовольстве губами. Сугуру этого самого величайшего мага знает как облупленного. Покажи ему конфетку, скажи, что он не может её съесть, и тот не станет. Будет специально держать в холодильнике, чтобы не растаяла, подходить и смотреть-смотреть-смотреть, но так и не притронется, потому что нельзя. Словно мазохист, в самом-то деле. — Поверил? — уточняет Годжо, его брови снова, ещё сильнее хмурятся под чёрной тканью, что ярким пятном выделяется на его белом теле. Словно клякса на светлом пергаменте. — Он соврал, — говорит Сугуру. — О том, что предпочитает женщин и что ты переносишь собственные ощущения на него. Если бы Сугуру не смотрел прямо, то не заметил бы небольшой паузы в движениях. Но он смотрит и знает, знает, что прямо сейчас мысли в чужой голове скачут быстро, вверх и вниз, влево и вправо, возвращаясь обратно, чтобы вернуться вперёд и заново всё проанализировать, найти тот самый момент, что даст подсказку или хотя бы намёк на ложь в чужих словах. В словах Мегуми. — Допустим, — медленно говорит Сатору. — Что ты предлагаешь делать? Я не могу остановить торжество о помолвке Зенинов с ним в главной роли, а также не могу поговорить более откровенно — потому что Мегуми не позволяет мне говорить с ним откровенно. — Он наследник клана Зенин, а ты глава клана Годжо, — не удержавшись, Гето слегка закатывает глаза. — Я бы больше удивился, если бы мальчишка захотел поговорить с тобой откровенно. Сатору тоже закатывает глаза. Сугуру думает недолго, в конце концов, подобные мысли были в его голове уже давно. — Отправь главе клана Зенин письмо о желании заключить помолвку с Мегуми. Он не посмеет тебе отказать. — Он — нет, но в таком случае Мегуми тоже не сможет мне отказать. Я поставлю его в безвыходное положение. Сугуру, не удержавшись, снова закатывает глаза, перед которыми так и стоит воспоминание о том, какими голодными глазами наследник клана Зенин сегодня, не далее как пару часов назад, пытался не съесть главу клана Годжо. — Даже если и так, то в таком случае ты всё ещё предоставляешь ему выбор, — говорит Сугуру. — В клане Зенин ему предстоит жениться на девушке, о которой он ничего не знает, жить по чужим правилам, которые будут медленно губить его душу, ибо, мы оба знаем, его никогда не сделают следующим главой клана. Однако, если он выйдет замуж за тебя, то обретёт больше свободы: ты позволишь ему иметь любого любовника или же любовницу, заниматься тем, к чему лежит его душа, не подстраиваться под все те правила, которыми его ограничивают, сделаешь вторым человеком клана… — Третьим, — мгновенно прерывает Сатору, поворачиваясь к нему. Его поза серьёзна и крепка, отчего Сугуру тут же замолкает. — Я глава клана Годжо и поэтому занимаю первое место, однако ты мой — просто мой — и даже если когда-нибудь Мегуми будет принадлежать моему клану, то он никогда не посмеет занять твоё место. Я этого не позволю. Сугуру как можно тише сглатывает; он не занимает в клане Годжо вообще никакого места, он к нему отношения вообще не имеет, ничего там не делает, разве что просто живёт, потому что именно там находится дом Сатору, а потому с кланом никоим образом не связан и связываться не желает. Тем не менее, он связан с Сатору. И если Сатору свяжет себя с Мегуми теми единственными узами, которые позволят забрать мальчишку из клана Зенин, то, конечно же, именно тот и станет вторым по важности в клане, как супруг. Всё это слишком сложно, и Сугуру даже не хочет обо всём этом думать и уж тем более спорить, потому что Мегуми должен быть вторым, а не третьим, ибо кто такой Сугуру? Никто и звать его никак, так, просто человек, которого Сатору по какой-то причине любит. — Даже если он станет третьим в твоём клане, то его жизнь всё ещё будет более свободной, чем в клане Зенин. Мегуми не глуп, он захочет согласиться на твоё предложение о помолвке и браке, чтобы иметь больше свободы, — завершает он вместо всего остального. Сатору выглядит немного недовольным, словно желая сказать больше слов о том, что Сугуру второй человек его клана, даже если официально — и неофициально — это совершенно не так, однако ничего не говорит, потому что это старая тема и они, наверное, никогда не придут к компромиссу. — Я хочу услышать это от него, — говорит Сатору. — Что Мегуми согласен выйти за меня замуж, какими бы ни были его причины. — Ты не хочешь его сломать, — уточняет Сугуру. «Как почти сломал меня», — проносится в тишине. Они не говорят об этом. Как Сатору просил Сугуру чувственными ночами быть его, как Сугуру хотел быть его, но не хотел, как всё это было запутанно и ломано, потому что он ценит свободу и никогда от неё не отречётся, но быть рядом с Сатору стоило того, чтобы её потерять — но что, если бы он потерял её, свою свободу, и после ничего бы не осталось? Сатору на его слова молчит. Он не хочет сломать мальчика, которому не так давно исполнилось шестнадцать. — Сатору, он не сломается, — говорит Сугуру то, в чём он уверен и что он точно знает. — Ты этого не знаешь, — говорит Годжо; это более настойчиво, но также и беспомощно, потому что он хочет, жаждет, но не может решиться сделать шаг вперёд, потому что всё это время он уже делал шаги вперёд, но с другой стороны, уже к самому Годжо, никто не сделал шаг в ответ. Мегуми, по мнению Годжо, не сделал шаг в ответ — вот только он сделал, на самом деле сделал и довольно много для того, кто он есть в данный момент, кем этот мальчик, уже молодой муж, притворяется, просто Сатору этого не видит — не видит, потому что боится сломать, если слишком сильно поспешит и сделает что-то не то. Он подавляет усталый вздох, прибегая к другому аргументу: — Менее чем за два года официальное подготовление к свадьбе не начнётся. Следовательно, ты можешь отправить договор, несколько раз встретиться с Мегуми и узнать, что он об этом думает, а в случае его ярого несогласия отказаться. Ваши статусы достаточно высоки, чтобы при расторжении помолвки не испортить чью-то репутацию. Его репутацию. Ибо Годжо не волнует его собственная, так же, как и Гето — его. — Кланы и так на ножах, Сугуру. — Кланы на ножах уже несколько веков, а расторжение помолвки между двумя главными семьями будет далеко не первым и не последним. Мы достаточно сильны, чтобы Зенины держали себя в руках. Плечи Сатору опускаются ниже — он сдаётся. А потом поднимаются вверх; его тело слегка поворачивается к Сугуру, когда он говорит: — Я люблю тебя. Эти слова имеют вес; в них очень глубокий смысл, столько внутренних эмоций, которые отражают глубины души Сатору, а ещё они сказаны тем тоном, который этот самый вес чувств увеличивает в сто, тысячу раз, не меньше. Сугуру впитывает их все, словно шерсть впитывает влагу. — Если, — говорит Сатору тем же тоном, продолжая, — если Мегуми станет моим супругом, я буду любить его тоже, но я никогда не стану любить тебя меньше, Сугуру. Сугуру хочется сглотнуть от этого веса слов, однако он уже достаточно раз их слышал, чтобы лучше держать себя в руках. — И я люблю тебя, Сатору, — после небольшой паузы говорит он. Это — и он ненавидит подобное — звучит после паузы, слегка неуверенное, однако Сатору в ответ улыбается легко и нежно, прекрасно понимая, что Сугуру просто бывает трудно говорить подобные, честные и настолько открытые слова, что обнажают не то что тело, не то что душу — саму его сущность, неприглядную и местами слегка подгнившую. Сугуру напоминает себе, что Сатору нравятся даже самые отвратительные его части. Сугуру напоминает себе, что Сатору хотел бы иметь их все, до последнего вздоха. Сугуру напоминает себе, что Сатору слишком жадный, чтобы упустить хоть что-то, что он хотел бы иметь. Это успокаивает. Действительно успокаивает. (Он понятия не имеет, что делал бы, если бы Сатору не был бы настолько жаден до всего. До него, Сугуру.) — Когда, — говорит Гето, потому что это именно «когда», а не «если», — Мегуми станет членом нашей семьи, если он позволит, то я также буду любить его. Потому что если насчёт Сатору он уверен, то насчёт себя — не очень. Сатору фыркает и на следующем шаге закидывает одну из своих конечностей ему на плечо. Это тоже приятно успокаивает, даже если приходится — привычно — наклониться в сторону, продолжая идти вперёд. — Мы оба любим друг друга, — говорит Сатору очевидное. — И мы можем полюбить Мегуми точно так же, как Мегуми может полюбить нас. Любовь… ну, безгранична или что-то вроде того. Сугуру чувствует, что невольно улыбается от этих слов.

***

Зенин Мегуми — Мегуми — в самом начале привлекает внимание Сатору. Это одно из привычных собраний для нескольких влиятельных кланов, на которые просто не могли не пригласить клан Годжо, точно так же, как не могли не пригласить клан Зенин, так что вполне логично было бы встретить наследника Зенинов. Годжо не особо обращает внимание на само собрание («В дальней части страны завелось несколько сильных проклятий — бла-бла-бла — нам нужна ваша помощь — бла-бла-бла — денег нет — бла-бла-бла — помогите — и так далее»), потому что ничего нового на нём он всё равно не услышит (и, наверное, потому что подобные сборища возникают каждые два года, когда Императорская семья понимает, что она должна платить магам за их работу, но они не хотят этого делать и вместо этого совмещают два приёма разом, экономя на них, но при этом принимая с почестями, чтобы следующие два года снова не видеть). Его рассеянное внимание больше занято сладостями, чем чужими речами, которые всё равно слушает Сугуру (и которые вечером — точнее, ночью, в постели — тот захочет всё это обсудить по второму кругу, увы), однако в какой-то момент его глаза наконец-то находят главные блюда вечера. Чисто технически есть их ещё рано, но Сатору всё равно на этот порядок, так что он оставляет Сугуру разбираться со всем этим в одиночку, раз ему так хочется участвовать в подобных приёмах. К тому моменту, как Сатору добирается до нужного места, возле стола уже стоит какой-то мальчишка. Чёрные волосы, богатые и красиво расшитые одежды, собранные волосы, что указывают на статус одного из богатых наследников кланового мага. На две головы ниже него; такой мальчишка. — Пацан, дай-ка мне тоже взять пару тарелок, — слегка устало говорит ему Сатору, желая разобраться со всем этим и вернуться обратно к своему партнёру, потому что без него как-то даже есть эти самые сладости не особо хочется. Атмосфера на этом сборище — то ещё дерьмо. Мальчишка фыркает. Фыркает. Если бы Сатору мог взять то, что он хочет, не мешая кому-то другому выбирать из представленного стола, то он бы уже взял; однако сейчас этот самый стол стоит у стены, большая часть его накрыта тканью, открывая вид всего лишь на пару блюд, которые заслоняются чужой — немного тонковатой, если честно — спиной, так что, чтобы взять нужное, пацан должен или отойти в сторону, или исчезнуть. Вот только Сатору ещё раз сказать что-нибудь не успевает, потому что этот самый мальчишка — сколько ему, десять? Сатору в детях не разбирается от слова совсем — разворачивается к нему. У него яркие, очень зелёные глаза. Такой цвет Сатору видит часто — каждый год — но редко — только после того, как снег оттает, появится солнце и разогреет землю, чтобы такая же зелёная, сочная трава могла радовать глаза своей свежестью и силой. Эти самые глаза оглядывают его с головы до ног и обратно, на миг останавливаются уже на его ярких голубых глазах — неудивительно, Сатору всегда был весьма выделяющимся из-за них, заставляя других невольно восторгаться подобной красотой вершины человеческой эволюции, — а потом просто… моргают. Лицо у мальчика бледноватое, но спокойное и настолько равнодушное, что Сатору невольно концентрирует своё внимание на нём и его чертах сильнее. — Подождёте, — говорит он также спокойно, а потом разворачивается обратно, чтобы продолжить выбирать. Сатору оскорблён подобным отношением до глубины души! Кем себя возомнил этот мальчишка? В то же время он не может отрицать собственного интереса, возникшего буквально из ниоткуда, потому что — пусть и не впервые в жизни — но ему отказали. Годжо Сатору не отказывают. Годжо Сатору не заставляют ждать. Годжо Сатору принадлежит весь этот мир — и сладости, и даже сам мальчик, даже если тот об этом не знает — так почему же прямо сейчас ему намекнули на обратное? — Я Годжо Сатору, — представляется он, опуская все формальности, потому что он их ненавидит и не видит в них вообще никакого смысла. Слова Сатору есть закон и порядок мира, так что только он сам решает, как именно будет звучать этот вес. — А ты кем будешь? Мальчик наконец-то выбирает желаемое и вновь обращает на него своё внимание. И Годжо — снова — покорён до глубины души. Потому что чужое лицо даже не дрогнуло после его имени, осталось таким же равнодушным и холодным. Потому что интереса там — целый ноль и даже не минус, ибо минус также означал бы хоть какую-то реакцию. Потому что мальчишка, вот этот вот, с зелёными глазами, вообще не покорён Сатору, как все остальные люди. В нём ни трепета, ни страха, нет восторга или ненависти, нет интереса. Как будто бы — и без «будто» — есть здесь Сатору или нет, ему всё равно. Миру и целой Вселенной не всё равно от того, где находится Сатору и что делает, а этому мелкому всё равно. Как будто он стоит выше, чем даже сам Сатору. — Зенин Мегуми, наследник клана Зенин, так что лучше бы вам соблюдать положенные приличия. Вау. Сатору даже не знает, что сказать. Он невольно смеётся — начинает с лёгкого смешка, а потом всё громче и громче, не смея даже моргнуть. Зенин Мегуми всё ещё остаётся равнодушным. Пока Сатору смеётся, не в силах сдержать в своей груди всех этих чувств, тот просто… начинает есть, потому что, конечно же, он пришёл за едой, и Годжо Сатору для него — вовсе не причина отменять свои планы. Другие смотрят на него, он чувствует; даже Император перестал что-то там бубнить себе под нос, повторяя почти те же слова, что и много лет до этого. В конце концов Сатору затихает, чувствует на своей спине предупреждающий взгляд Сугуру, но всё ещё не может оторвать от этого человека своих глаз, желая запомнить каждую черту. А Зенин Мегуми продолжает есть, вновь обводит его фигуру взглядом, а после столь же равнодушно уходит, как только замечает, что глава клана подаёт ему сигнал рукой. Невероятно. Восхитительно. Это! Нонсенс! Никто и никогда не смел его игнорировать, говорить ему подобное, относиться к нему вот так! Подождёте! Сатору чувствует, как новая волна смеха поднимается в груди, но вовремя её останавливает. Да. Да, он подождёт, непременно подождёт! Следующей встречи, разговора, равнодушного взгляда этих ярких глаз, движения мягких и немного бледных губ! Следующего ответа и игнорирования, следующего равнодушия и незаинтересованности! В конце концов, Сатору любит вызовы, и что, как не вызов, является подобным? Он просто не может не вызвать в чужой душе интереса! Не может! Он, Годжо Сатору, да равнодушие? Когда сама Вселенная должна была треснуть и вырасти лишь только для его рождения в этом мире? Подождёте! Ох, как это мило! Приказывать Годжо Сатору! Так невероятно! Так волнующе! Так что Сатору ждёт. Он ждёт и ждёт, и ждёт, и ждёт, и будет ждать столько, сколько нужно. Ему приходится ждать, чтобы узнать, что на самом деле мальчишке вовсе не десять, а четырнадцать. Ему приходится ждать, чтобы Сугуру уладил все проблемы и им разрешили неформальные встречи «для укрепления отношений между кланами Годжо и Зенин». Ему приходится ждать, чтобы увидеть Мегуми. Мегуми-Мегуми-Мегуми. Мегуми всегда заставляет его ждать, но ещё Мегуми всегда удивителен, так прекрасен в своём жестоком кредо не позволять Сатору лишнего. Он указывает ему на приличия, на то, что Сатору должен и не должен делать, он заставляет его быть вежливым и не «совать свой нос туда, где ему не место». Мегуми ему не покоряется ни через день, ни через месяц, ни через пару лет. Он всё ещё такой же, пусть и стал старше. И именно поэтому Сатору хочет его иметь. Чтобы Мегуми был его. Мегуми, конечно же, не вещь, которую Сатору может иметь, а потому Сатору пытается быть осторожным. Чужие слёзы неравнодушного ему человека слишком горькие на вкус, и ещё горше они тогда, когда именно Годжо Сатору является их причиной. Поэтому Сатору ждёт. Ему нравится ждать в каком-то смысле, не торопиться. Чтобы привести мысли в порядок и утих лишний клубок энергии в крови, чтобы при встрече Мегуми посмотрел на него и лёгким, таким небрежным кивком головы указал ему на его место. (Сатору более чем уверен, что Мегуми и сам не замечает за собой подобного указания, что приводит его в ещё больший восторг — ибо кто бы осмелился указывать ему, Годжо Сатору?) «Подождёте», — сказал Мегуми свои первые слова по отношению к нему, и кто бы знал, что схожим образом начнутся все их отношения? Впрочем, Сатору нравится ждать. А самое главное — он научился ждать и ждать правильно. Ожидание позволяет Мегуми вырасти, а Сугуру привыкнуть к мысли, что он будет любить их обоих. Всё же Мегуми было всего четырнадцать (Сатору не думал о сексе с Мегуми до тех пор, пока Сугуру не указал на возможность заключения брака, и тогда мальчишке было только пятнадцать; было ясно, что придётся ждать его взросления, потому что мысль заняться чем-то подобным с действительно мальчишкой вызывала мутное ощущение омерзения в желудке), а Сугуру иногда сомневается (и это нормально, и так и должно быть в подобной ситуации; ибо у них есть доверие к друг другу, а не слепая верность). (Сатору порой ненавидит себя за то, что он является причиной возникновения привычки сомневаться. Он исправляет это, ясно? С каждым годом Сугуру всё меньше и меньше сомневается, однако они оба где-то в глубине души понимают, что он всегда будет сомневаться, сколько бы времени ни прошло. — Сугуру, почему ты не хочешь быть моим? — Я твой, Сатору, твой, просто не так… — Но ты не мой, Сугуру, ты… ты как будто не мой. — Я свой, но и твой тоже, Сатору. — Но это не так! Ты не мой! Это его ошибка, но не ошибка — и это слишком много, чтобы можно было думать и осознавать масштаб.) Годжо Сатору ждёт, потому что Мегуми сказал ему ждать — и это ли не странно, выполнять и получать удовольствие от выполнения чужого приказа, который даже не приказ, а просто слово, но настолько весомое, что сама душа Сатору остановилась для этого момента? Сугуру обычно говорит, что он идиот. Сатору обычно отвечает, что он любит Сугуру, вкладывая в эти слова всё то, что чувствует, — и всегда смотрит, чтобы сам Сугуру всё это понимал, потому что со словами у Годжо иногда всё ещё бывает не очень. (Гето говорит, что его подвело воспитание; Сатору не может с этим согласиться, но и не может не согласиться.) Сатору ждёт Мегуми, но не чувствует странного ощущения ожидания. Мегуми в четырнадцать слишком молод и немного наглый. Мегуми в шестнадцать менее молод, более спокоен. Мегуми в восемнадцать немного взрослее, саркастически улыбается и приподнимает бровь так, что Сатору может инстинктивно выпрямить спину, пытаясь улыбаться деланно-равнодушно, в то же время прекрасно понимая, что за его праздный фасад начинают заглядывать снаружи. Мегуми в двадцать один достаточно взрослый, чтобы у Сатору было слишком сильное желание его поцеловать — да-да, в те самые губы, что мучили его достаточно долго одним лишь своим видом. Сугуру говорит, что он совсем поехавший. Сатору говорит, что тот всё равно его любит, — и ловит ответный вздох с нежной улыбкой на лице. — Нет, Сатору, ты действительно начинаешь сходить с ума. Я даже немного ревную. Сатору внимательно анализирует чужое выражение лица, каждое движение мышц, тональность голоса и расположение всего тела. Это настолько привычно, что происходит инстинктивно, занимает так мало времени, что Сугуру, наверное, даже не замечает. Но Годжо не может не делать этого. Он очень трепетно относится к Сугуру и Мегуми — одинаково трепетно и осторожно, словно к нежным цветам, потому что однажды он уже чуть не сломал Сугуру, раздавив, а Мегуми пусть уже и не так молод, как раньше, но всё ещё младше них и всегда будет младше. (Сатору обязательно скажет Мегуми, что он не любит его меньше, чем Сугуру, из-за разницы в возрасте, опыте, прожитых совместно годах. Он скажет, что чем больше всего этого будет, тем сильнее он будет любить их обоих. Годжо уже давно говорит об этом и Сугуру. Тот не ревновал слишком сильно к Мегуми, заинтересовавшись тем, кто заинтересовал его, однако сомнения — не грех, и лишнее слово в данном случае никогда не будет лишним.) — Ревнуешь? — подыгрывает Сатору, практически без паузы продолжая, хотя этого времени хватило, чтобы в очередной раз удостовериться в отсутствии подобной эмоции в душе его друга, любовника, партнёра и кто-там-ещё-кем ему приходится Сугуру. — Не предвкушаешь? Сугуровская бровь приподнимается вверх так красиво, что Сатору может действительно потерять свою голову из-за всех этих нахлынувших чувств. — Не думаю, что Мегуми хотел бы видеть меня в вашу первую брачную ночь, — сухо говорит мужчина. Сатору лишь вздыхает, закатив глаза: права звать Сугуру в постель к Мегуми он не имел. Хотя оба его желанных человека и принадлежали ему, в том, что происходит между Мегуми и Сугуру, знали и принимали решения только сами Мегуми и Сугуру. — Не думаю, что хотел бы идти к нему в постель без тебя, — честно говорит Сатору, потому что он действительно любит Сугуру, а если Сугуру не хочет, чтобы Сатору шёл к Мегуми, то он пойдёт только для того, чтобы извиниться и уйти. — Я бы не хотел этого, — чуть тише говорит Сугуру. После уточняет: — Чтобы ты остался здесь. Некоторое время они молча смотрят друг на друга, немного растерянные, настолько переполненные… этими чувствами и эмоциями, что Сатору далеко не сразу замечает приближение проклятой энергии. Знакомой проклятой энергии.

***

Мегуми всегда хранил собственные чувства под замком. Так было с самого детства: в клане поговаривали, что когда Мегуми родился, то, издав лишь пару криков, замолк надолго. Оттого думали, что первые сто дней он и вовсе не переживёт, однако отец дал ему имя, мать берегла и любила до того, как умерла, а потому его выходили и вырастили. Но Мегуми с самого рождения был тихим. И чувства свои привык держать в груди. На самом деле это не сложно. Это довольно легко. Просто не реагировать, не показывать, просто ничего и никак. Оно просто внутри, и, как это ни странно, но для того, чтобы что-то показать, нужно это всё из себя выпустить, а выпустить — это реагировать. Вот только Мегуми не реагирует не потому, что не реагирует, а потому что, чтобы реакция была видимой, нужно эту самую реакцию показать. Мегуми это не показывает. То ли не научился, то ли не впитал с молоком матери, то ли просто выбили из него в течение всех этих лет — если оно и вовсе было, ведь он с рождения довольно тих. Кто его знает. Мегуми — Мегуми. Он считает себя простым и обычным, насколько это возможно. И потому понятия не имеет, что в нём такого примечательного, что Годжо Сатору вот уже который год отставать от него не желает. Что-то такое, что не только Годжо, но даже Гето Сугуру всё это не только терпит, но и, видимо, даже поощряет, ибо иначе подобное вообще бы не произошло. Мегуми всё равно, что это — ну, не совсем, но не то чтобы это действительно имело значение, потому что, что бы это ни было, на самом деле это не имеет значения. … Подобная мысль даже ему самому кажется довольно запутанной. Дело в том, что даже если Мегуми тихий, даже если не показывает всего, что чувствует на самом деле, это вовсе не значит, что он чего-то не чувствует. Потому что это не так — он очень даже чувствует, так много всего чувствует, что если хотя бы на секунду расслабится, то все всё поймут. А подобное просто недопустимо. Однако. Однако. Однако. Шаги Мегуми в коридоре тихие. Их практически неслышно в этой части клановых территорий, то ли из-за волнения в его крови, то ли из-за шума в ушах. Мегуми, вообще-то, должен быть в своей части синдэн-дзукури, а не там, где находится территория, отведённая для Гето Сугуру, но так уж вышло, что он идёт именно здесь. Дело в том, что он… хотел бы поговорить. Наверное, это странно: идти ночью, во время своей первой брачной ночи, во время свадьбы, к любовнику своего супруга, но Мегуми в данном случае не волнуют приличия. Он согласился выйти замуж за Годжо Сатору, прекрасно зная, что в его постели уже есть место для любовника — и всегда будет место, что бы он ни делал (как будто бы он стал бы что-то делать или даже думать о подобном!), — но также Мегуми прекрасно осознавал, что Годжо… каким-то образом открыт для него. Открыт для чего-то большего, но чего — Мегуми понятия не имел. Наверное, именно поэтому он так сильно, прямо сейчас хотел поговорить с Гето. Поговорить хоть с кем-то из них, потому что, несмотря на время и долгие годы, что привели его к настоящему, никто и никогда не говорил открыто об их ситуации. О том, что Годжо хочет помолвку с ним. О том, что у Годжо, как бы, уже есть любовник и никуда этот любовник не денется. О том, что Годжо хочет стать его супругом. О том, что у Годжо, как бы, теперь есть супружеские обязанности, а у него любовник. О том, что Годжо теперь его супруг. О том, что у Годжо, как бы, и супруг, и любовник. Не поймите Мегуми неправильно — он ничего против конкретно этого любовника не имеет, но у него есть гордость; а ещё просто-напросто не было времени или же личного пространства, чтобы сказать, что если у Годжо появится кто-то ещё, то с самим Мегуми Годжо Сатору может распрощаться раз и навсегда, потому что терпеть подобное он не намерен. И раз уж Годжо не пришёл в его покои для брачной ночи вовремя, то Мегуми не намерен сидеть и ждать в неловкой позе до самого рассвета, словно у него нет других, более важных дел. Например, познакомиться со своими обязанностями, что вообще входит в эти обязанности, что в поместье Годжо ему делать можно, а что — нельзя, правила или же порядки, с которыми необходимо ознакомиться в кратчайшие сроки. И, конечно же, в первую очередь было важно поговорить именно с Гето Сугуру. (Годжо Сатору мог сколь угодно строить из себя Бога этого мира, но Мегуми прекрасно знал, кто на самом деле является главным человеком — Существом, даже — во всём, что касалось мира.) Дойдя до нужной двери, он легко постучал о деревяшку три раза. Не слишком много, но и не слишком мало, чтобы дать знать о себе и своей настойчивости, но в то же время не слишком сильной настойчивости, которая могла бы стать нежелательной. С той стороны раздался тихий шорох, после чего спокойный голос: — Входите. Рука Мегуми потянулась отодвинуть сёдзе в сторону; он замер только после того, как вошёл внутрь комнаты и заметил, что внутри находится не один человек, а сразу двое. Впрочем, заминка была короткой, а вспыхнувшему раздражению (на то, что Годжо прямо сейчас был здесь, а не где-то там, готовясь к их первой брачной ночи, если она всё же сегодня состоится), своим ярким эмоциям он не дал выплеснуться наружу. — Годжо-сан, Гето, — кратко обратился он к ним, в то же мгновение быстро приводя мысли к порядку. — Это семейное собрание, о котором мне не сообщили? Несколько лет назад он бы ни за что не осмелился сказать подобное. Но те же несколько лет назад он бы смиренно ждал в своих покоях чужого появления всю ночь, не смея сделать лишнего вдоха. Сейчас ситуация была иной, а раздражение — и даже лёгкая злость — подстёгивали говорить всё то, о чём клубились мысли в его душе, потому что… Потому что Мегуми… Дело в том, что даже если Мегуми тихий, даже если не показывает всего, что чувствует на самом деле, это вовсе не значит, что он чего-то не чувствует. И когда в его груди, когда в его сердце клубится ревность, то он не видит ни единой причины её сдерживать. Потому что Годжо Сатору пришёл к любовнику, а не к мужу, в их брачную ночь. Годжо Сатору отныне его супруг — и ежели тот решил быть супругом, то все свои супружеские обязанности он выполнять будет. Смиренно, от всей своей широкой и щедрой души, которая все эти годы пополняла сокровищницу клана Зенин своими дарами. — Ме-гу-ми, — протянул Годжо, тем самым привлекая внимание. Мегуми кинул ему весьма невпечатлённый взгляд, разглядывая, как Годжо-доно по-крестьянски, но в то же время так аристократично расселся прямо на полу, на подушке, наполовину ложась всем телом, но наполовину приподымая себя, опираясь на сильную руку. Это странное сочетание было таким необычным; Мегуми, однако, оно было уже немного знакомо, так что на своё имя он лишь приподнял бровь, невпечатлённый. — Мегуми, что ты здесь делаешь? — спросил Годжо. На краткое мгновение его сердце замерло в сомнении: мог ли Мегуми вообще приходить в эту часть великого поместья Годжо, учитывая, что оно полностью, пусть и явно неофициально, принадлежало именно Гето? Однако также быстро он любые сомнения отбросил, ибо отныне он был хозяином всех этих земель, каждого уголка, каждой вещи и — даже людей. (Кроме Гето Сугуру, конечно же. Единственного исключения.) Хотя рабов в клане Годжо не было, но были бывшие рабы и слуги, кто так или иначе, но принадлежал и служил верой и правдой клану, а потому теперь и самому Мегуми тоже. Ответом на вопрос Годжо был только ещё более невпечатлённый взгляд и ответная претензия: — Это то, что я должен спросить у вас обоих. Глаза Гето предупреждающе прищурились. (В них так и читается предупреждающее: этот супруг должен знать своё место перед этим любовником. Не муж, никогда не муж — но навсегда Гето Сугуру.) Признаться честно, Мегуми думал об этом много, очень много и довольно часто. Особенно после того, как пришло предложение о помолвке и стало возможно будущее замужество с главой клана Годжо. Потому что Мегуми прекрасно знал — друга-любовника-партнёра он никуда и никогда не отодвинет в сторону. Это значит, что ежели он хотел иметь Годжо, то он должен был принять и Гето. И именно поэтому он говорит следующее: — У меня не было желания ждать вас обоих, поэтому я решил прийти сам. Да. Если он хочет Годжо, то должен хотеть и Гето. Взгляд Годжо Сатору не меняет своей тональности, он всё также внимателен и так ярок в небольшом полумраке комнаты, где только лишь его белые волосы отдают лёгкими бликами от свечей. Глаза Гето чуть замирают на нём, чтобы после окраситься той самой эмоцией теплоты, которую Мегуми столь же долгие годы пытался найти, а найдя, всегда старался копнуть чуть глубже, чтобы убедиться — не померещилось ли? Но нет, не померещилось и не мерещится, потому что эта теплота там есть. И она более чем взаимна. — Смелый мальчик, — говорит Годжо, его губы чуть растягиваются в стороны. Довольная полуухмылка. Мегуми двадцать один год — он уже не мальчик, а мужчина, однако он считает выше своего достоинства спорить с этим господином, что разлёгся на полу. Поэтому в ответ он только приподнимает бровь повыше, пытаясь дать смутный намёк на чужое бездействие. В конце концов, сегодня его брачная ночь. И у Годжо — тоже. И Мегуми не намерен откладывать подобное до лучших времён, прекрасно понимая, что смысла в этом нет и не будет, а время весьма дорого. Мегуми не так уж скрытно пытается этих мужчин поторопить: — Мне стоит вернуться в свои покои? Видимо, ничего примечательного сегодня ночью не планируется. И даже немного разворачивается назад, когда Годжо его останавливает: — Нет-нет, сегодня ночью у нас большие планы, так что Мегуми будет лучше остаться. Голос у него немного торопливый, это чувствуется очень даже хорошо, так что Мегуми не скрывает лёгкого блеска в глазах, хоть и не даёт ухмылке выйти наружу. Он возвращается обратно, но теперь делает несколько шагов вперёд и занимает место рядом с севшим светловолосым господином, слегка наклоняя голову в бок. — Действительно? — спрашивает он, после чего отводит взгляд на другого мужчину. Гето улыбается, его взгляд пристальный, но в то же время кажется вполне нежным и довольным, когда он смотрит на Мегуми и Годжо, так что Мегуми этого вполне хватает, чтобы почувствовать в груди больше уверенности в своих действиях. — Да, — говорит Годжо Сатору, возможно, немного поспешно, а после начинает двигаться. Его движения, на взгляд Мегуми, немного быстры и нетерпеливы, однако он не даёт себе отшатнуться, замерев на месте и вместо этого с интересом чувствуя на своих губах что-то мягкое и тёплое. Чужие губы. Они прикасаются нежно, но уверенно и с лёгким давлением, впрочем, не переходя границы слишком сильно. Просто прикосновение, но, тем не менее, с таким странным Годжовским нажимом, максимально характерный поцелуй, учитывая хозяина этих самых губ. Годжо тоже всегда был таким: настырным; давит, но в то же время не переходит границы, пусть и напирает на них с грацией Годжо Сатору. Мегуми невольно облизывает губы, когда от него отстраняются. И открывает глаза, которые неизвестно когда и зачем решил закрыть. В этих синих глазах он может прочитать голод, жажду и потребность одновременно. Мегуми отворачивается от них, заинтересованно поднимая взгляд на Гето. Тот лежит на футоне, наблюдая с лёгким интересом и столь же лёгкой улыбкой на губах за ними двумя, однако когда Гето понимает, что Мегуми смотрит на него, то плавно переводит взгляд в ответ. В воздухе появляется лёгкая напряжённость. Мегуми понимает. Это трудно. Годжо один, а их — двое. И пусть между ним и есть что-то, что открыто, но есть также и те вещи, которые он — и точно также и Гето — не хотят открывать друг другу. (Может быть, пока что. Может быть, вообще никогда.) Пусть и немного своеобразно, но на данный момент очень трудно сориентироваться в том, какая между ним и Гето динамика отношений. Что Мегуми дозволено, а что — нет. Что Мегуми стерпит, а что — не позволит. (Он ни за что не позволил бы мужу завести любовника; но Сугуру сделал, пусть всё это и несколько иначе.) И точно также у Сугуру. Явно точно также, пусть и по-другому, но точно также. Весёлый голос Сатору прерывает несколько неуютное молчание: — О, Мегуми хотел бы начать с Сугуру? Ну, не могу его винить! Давай, Сугуру не укусит! Взгляд Сугуру меняется на что-то схожее с мыслями Мегуми («я укушу» — «он явно укусит»; а ещё: «он понял и сменил тему, понял, но притворяется, что не понял, или действительно не понял?»), прежде чем в глазах Сугуру что-то также становится немного доступнее. Что-то менее закрытое в положении его тела, в том, как он смотрит на Мегуми или на всю эту странную ситуацию в целом. Честно говоря, Мегуми несколько растерян в том, что нужно делать и что ему позволено сделать, а потому ничего не делает. Однако он чувствует, что расслабляется, когда Сугуру движется к нему первым. Большая ладонь обхватывает его скулу, прежде чем Сугуру прикрывает глаза и столь же мягко, мягче, чем даже Сатору, целует его. Это другой поцелуй, но Мегуми он нравится даже больше, чем первый. А ещё Сугуру делает его более глубоким. Поворачивает их головы в бок, легко раздвигает свои губы и губы Мегуми, чтобы облизнуть их своим тёплым языком. Мегуми не может подавить табун мурашек по всему своему телу. Он чувствует, как кровь немного прилила к щекам от столь нежного прикосновения, но ничего не может с собой поделать, несмотря на смущение от своей реакции. От Сугуру это явно не укрывается, но Мегуми видит, видит, как тот смотрит на него. В этих глазах, кажется, столько того-самого тепла, сколько и сам Мегуми чувствует к Сугуру. И поэтому прямо сейчас, когда они смотрят друг на друга, когда есть только он, Мегуми, и только он, Гето Сугуру, что-то наполняет их обоих. Что-то, что объединяет их и делает равными. Едиными. Наверное, нужно что-то сказать, но он просто ничего не успевает сделать, потому что на его плечи ложится рука Сатору, наглого… господина, который, ухмыляясь пуще прежнего, вновь тянет его в поцелуй. На этот раз это немного грязно, но всё ещё с напором и наглостью. Есть что-то действительно удивительное в том, как язык Сатору проникает в его рот, чтобы провести по нёбу и зубам, чтобы их слюна смешалась воедино, чтобы языки прикоснулись друг к другу, заставляя низ живота запылать в лёгком приливе доселе незнакомого возбуждения. Возбуждение, вызванное другим человеком, совершенно иное. Мегуми позволяет это, наслаждаясь и чужой наглостью, и чужими прикосновениями, потому что… Мысль теряется, стоит Годжо оторваться от его губ и раскрыть свой поистине поганый рот: — Я хочу тебе отсосать. На несколько секунд Мегуми настолько ошеломлён, что действительно понятия не имеет, не начались ли у него слуховые галлюцинации. Но когда тишина не прерывается, ему приходится неловко пожать плечами, наблюдая за тем, как чужие глаза — эти синие, бесстыжие глаза — сияют ярче, оглядывая его с ног до головы. Чужие губы, влажные от слюны, ухмыляются, прежде чем тёмно-розовый язык облизывает их. Годжо начинает раздеваться. Мегуми решает последовать его примеру, однако рука Сугуру его от этого останавливает. Он смотрит на мужчину, пытаясь понять причину, по которой его остановили, но всё, что Мегуми получает в ответ, — это лёгкое подмигивание, прежде чем чужие руки осторожно снимают верхнее хаори, оставляя нижнее. Сатору — уже совершенно голый, с бледной, но сильной и мускулистой кожей — снимает с него штаны, подталкивает выше, чтобы Мегуми забрался на футон к Сугуру. Тот всё ещё одет, но его руки слишком заняты другим делом, чтобы снимать ночные одежды: он пальцами огладил боковые косточки таза, провёл указательным пальцем по прессу, прежде чем окончательно приподнять — но не снять — последнюю ткань и с явным интересом обхватить соски. Мегуми немного вздрагивает — в комнате тепло, но в то же время прохладно, руки тёплые, но прикосновения неожиданные и чуждые для его тела. Его никто никогда не касался таким образом. Он уверен, что они оба об этом прекрасно знают. Руки Сатору раздвигают его бёдра. Он опускает свою белую голову вниз, смотрит оттуда со смешинками в глазах (Мегуми хочется его пнуть ногой, чтобы тот стал хоть немного серьёзнее в такой важный для самого Мегуми момент, однако он уже слишком хорошо знает Годжо, чтобы даже пробовать, даже если теперь ему можно попробовать). А потом высовывает язык и лижет бедро снизу вверх, чтобы дунуть на след от слюны. Мегуми только стискивает зубы, давя любую реакцию на корню. Наблюдает, мол, и что дальше? Руки на груди начинают мять соски, не больно и, кажется, больше с интересом знакомясь с новым телом. На его правое плечо кладут темноволосую голову, припадая губами к уху, явно готовясь наблюдать. Годжо на секунду отводит взгляд от Мегуми в правую сторону, явно пересекаясь глазами с Сугуру, но это столь мимолётно, что он даже не успевает толком заволноваться. Вместо этого всё его внимание невольно сосредотачивается в паху, где собирается жар, когда чужие губы дуют на след от слюны, вызывая мурашки. Чтобы после — укусить. С силой, с зубами, но не болью и не до крови, так собственнически, что невольно из груди вырывается поражённый вздох и приходится сильнее стиснуть челюсть, чтобы больше подобных звуков не слетало. В чужих глазах смешинки становятся сильнее. И рот чужой подымается выше. Он целует-целует-кусает-целует, затягивает кожу внутрь, оставляя после яркий и красный след, так сильно выделяющийся на коже Мегуми, так ярко будоража его нутро, заставляя щеки против воли краснеть. Это странно, когда на твоём теле четыре руки. Мегуми понятия не имеет, куда деть собственные, вынужден замереть, оставаясь на месте под лёгкой, но чужой хваткой двух мужчин, один из которых держит ноги, а второй то и дело возвращается к груди, ласково дразня. — Возьми его за голову, — шепчет тихо Сугуру, мимолетно прикасаясь губами к коже. От этого место полыхает жаром даже сильнее, чем от рук. — А то так и будет дразниться. Нет. Нет, Мегуми не будет просить чего-либо в постели. Ни ласки, ни нежности, ни силы — он не будет ни просить, ни умолять. — В таком случае, — говорит он вместо вороха своих мыслей, легко и деланно-незаинтересованно пробегаясь глазами по Сатору, что замер от взгляда, внимательно за ним наблюдая. — Придётся мне умереть в ожидании от скуки. Его кусают. В бедро: сильно, с налётом лёгкой боли, чтобы после присосаться, лизать языком след от зубов, пойти выше и наконец-то добраться до жаждущего члена. В шею: словно бы предупреждающе, но в то же время придавая уверенности, потому что на чужих губах усмешка и направлена она явно не на него. От подобной близости, от всех этих ласк было бы невозможно не возбудиться. Член Мегуми среднего размера, не слишком большой, но и не маленький. Он возбуждён и окреп, слегка покрасневший. И дёргается, когда оказывается в чужих руках. Сатору мнёт его, пробегаясь от основания к кончику и обратно, опускается к яйцам, чтобы нагло схватить и сжать, а потом отпустить и вернуться к основанию. Берёт крепко, смотрит прямо в глаза, когда приближается ртом, из которого выглядывает язык. Лижет щель, щедро делясь слюной. А после, будто бы в лёгком смущении, другой рукой заправляет прядь белых волос за своё ухо, прежде чем плавно опуститься этим грязным ртом вниз. Заглатывая. Полностью. В этот жаркий, мокрый рот. Мегуми громко и удивлённо стонет; его бёдра двигаются вперёд толчком, чтобы остаться на месте из-за плена чужих рук. Он невольно закрывает глаза, когда его соски щипают до боли и руки наконец-то находят нужное место на чужой голове, хватая невероятно мягкие пряди, чтобы оставить голову, блять, на месте. Сатору стонет вместе с ним в унисон. Он сглатывает одновременно с тем, как Сугуру движется своими руками по его телу, проходясь по прессу, а потом подключает язык, чтобы вести ребром по венам, изредка надавливая. Мегуми хочет позорно-быстро кончить в этот рот. Сатору на это наплевать: он глотает слюну снова, сужает горло, обхватывая со всех сторон, а потом отталкивает себя, чтобы член оказался на свободе, оставляя только кончик на языке, чтобы потом снова, одним глотком, ткнуться носом в его пах. Не застонать от подобного — невозможно. Стон выходит совершенно беспомощным, и именно таким Мегуми себя сейчас и чувствует, сжимая на чужой голове пальцы. Одна рука отлипает от его тела, хватает Сатору и отрывает от члена, оставляя его мокрым на прохладном воздухе, но телу Мегуми сейчас слишком горячо, и крови в члене слишком много, чтобы чувствовать такую позабытую вещь, как прохладу. Сугуру отталкивает Сатору в сторону — тот так разочарованно стонет, что Мегуми на мгновение его даже жалко, пока он смущенно не понимает, что это больше походит на стон расстроенного ребёнка, у которого отобрали жизненно-важную игрушку для сна. — Кто кого? — спрашивает Сугуру. Его голос удивительно спокойный для данной ситуации. Мегуми немного оборачивается, пытаясь сориентироваться в непонятном для него вопросе, но Сатору отвечает раньше: — Я — его. — Достань масло, — говорит Сугуру, после чего разворачивается к Мегуми с интересом и жаром в глазах, прежде чем быстро подмигнуть и наконец-то снять с него оставшуюся тряпку. Мегуми послушно поднимает руки, с тем же интересом наблюдая и одновременно пытаясь не скрещивать ноги, чтобы прикрыть член, всё ещё мокрый от чужой слюны, только недавно побывавший во рту. Сугуру помогает ему лечь, подталкивая подушку под голову, после чего начинает наконец-то раздеваться сам. На нём, на удивление, совсем немного одежды, но оно и понятно, тот ведь уже готовился ко сну. Его кожа тёмная, гладкая, Мегуми не может отвести взгляда от движущихся мышц. Мужчина прерывается только тогда, когда сзади его хватают за длинные волосы, чтобы силой притянуть в жаркий поцелуй. Это грязно, грубо, но Мегуми чувствует жар, лишь наблюдая, как языки сплетаются друг с другом, как тела двигаются вместе, подстраиваясь в единый, такой привычный ритм. Он невольно облизывает губы. Видеть подобное необычайно жарко. Удивительно. То, как они едва ли не пожирают друг друга. Чтобы потом, со сбившимся дыханием, наконец-то отлипнуть, загнанно вдыхая воздух. И внезапно повернуться именно к нему. Мегуми едва подавляет инстинктивное вздрагивание. И — лёгкое желание сбежать. Взгляд Сугуру сразу падает на его грудь, он тягучим движением опускается вниз, смотря прямо Мегуми в глаза, чтобы, вытянув язык, лизнуть горошину, вызывая лёгкий, но отчего-то слишком шумный вздох. Мегуми осторожно берёт его за волосы, притянув ближе, словно в неком приказе: давай, сильнее, смелее. Чужие губы ласково усмехаются, раскрываются шире, чтобы ухватить сосок внутрь горячего рта, щедро одарить слюной, а после затянуть внутрь. Надавить языком, играясь, а потом легко прикусить зубами. Другая половина груди оказывается в крепких пальцах: её с большим удовольствием нагло мнут, иногда скручивая до лёгкой боли, что тянется куда-то в самый низ. Чужие глаза продолжают наблюдать. Словно притаившийся хищник, Сатору смотрит, пока Мегуми не ответит на его требовательный взгляд, а потом снова улыбается, устраиваясь между ног и легко надавливая скользким пальцем по кольцу сжатых мышц, пачкая. Пахнет маслом. Это знакомый, успокаивающий запах, хотя сейчас Мегуми не может вспомнить, где именно он его чувствовал и что за дереву — или травам? — оно принадлежит. Палец Сатору юркий и настойчивый, как и весь он. Кружит у входа, толкаясь понемногу, чтобы секунду спустя вновь вытолкнуться обратно, а потом снова внутрь, понемногу углубляясь. А потом резко толкнуться до костяшек. Мегуми прикрывает глаза, заставляя себя расслабиться. К его губам кто-то наклоняется, целует мягко, проталкивает язык — он ещё не может разобрать, кто есть кто, — чтобы, проникнув внутрь, щекотливо раздразнить чувствительное нёбо. Он не спешит открывать глаза, с интересом чувствуя собственное тело, наслаждение, которое омывает с ног до головы, когда Сатору вталкивает второй палец. Чувство раскрытости, когда туда смотрят, когда на него смотрят, смущающее. Пальцы не замирают и на миг, скользят, немного подавляя своей настойчивостью, тем, какие они большие, длинные, как глубоко они в него вошли и всё ещё продолжают входить, гладя мягкие стенки. Это приятно. Легкое ощущение растянутости тоже кажется приятным. Предупреждающее дыхание, скользкий язык на головке, и Мегуми невольно издаёт лёгкий стон, слегка открывая глаза, чтобы увидеть склонившегося над ним Сатору. — Хорошо, Мегуми? — спрашивает тот, отстраняясь от его члена. В первую секунду хочется ответить издёвкой о медлительности, но он вовремя себя останавливает. — Да, — говорит Мегуми, вызывающе приподняв бровь. Пальцы в заднице продолжают напирать вперёд, разводятся в стороны, массируя, пока неожиданно не давят там, где удовольствие проходит через всё тело, заставляя застонать ещё громче. Годжо что-то бормочет. То ли проклинает себя, то ли проклинает Мегуми. Сугуру слегка смеётся, отстраняясь от груди — скорее всего, Сатору проклинает всё и сразу. Он добавляет третий палец. Ощущение наполненности становится больше, ногу Мегуми поднимают выше, на плечо, а ещё его член снова погружают в чужой рот, начиная активно сосать. Мегуми сжимает в руках волосы Сугуру, заставляя того припасть к измученной, покрасневшей груди. Оргазм приходит медленной волной, больше напоминающей цунами, Мегуми стонет громче, смущённо предпринимая попытку отстраниться, чтобы сперма не оказалась в чужом рту, но ему и этого не позволяют, слишком удачно фиксируя на месте, заставляя только принимать ласку, но ничего более. Сатору стонет, глотая глубже. — Молодец, — говорит Сугуру. Ощущение, словно это не его слова, а перевод. Пальцы в заднице никуда не исчезают, они толкаются сильнее, проводя через оргазм, а потом остаются, чтобы продолжать массировать чувствительное место, заставляя вздрагивать, загнанно дыша, ёрзать, чтобы то ли насадиться сильнее, то ли уйти из-за слишком ярких ощущений. Когда Сатору наконец-то убирает пальцы, Сугуру отстраняется. Мегуми открывает глаза, чтобы увидеть, как Годжо перекатывается выше. Чужой член трётся между половинок. Он явно больше, не слишком толстый, по ощущениям, но длинный и всё равно большой. Сатору раздвигает ноги Мегуми, прислоняя член, толкаясь легко и самую малость. Подготовка была хорошей, у него выходит расслабиться. Мегуми прикрывает глаза, когда его снова целуют — и в этот раз он отвечает, как может, даже если и неловко, даже если и неумело. В него погружаются толчками, замирая, чтобы дать привыкнуть. А потом стонут, тихо и совсем беспомощно: — Что ты делаешь, Сугуру? Мегуми открывает глаза. Не в порыве ревности, а как-то даже с любопытством? Чистым интересом? Лицо Сугуру оказывается прямо за Сатору, оно притворно-невинное и слишком уж простое, настолько, что прямо-таки кричит о подвохе. Мегуми не видит, что тот делает, но он чувствует, что запах масла стал сильнее. — Ты сказал, что хочешь трахнуть Мегуми, — говорит Сугуру ровно, улыбаясь кончиком губ. Сатору этого явно не видит, но будто бы чувствует, потому что его бёдра толкаются вперёд, словно в попытке уйти от своего любовника, но в конечном итоге только лишь сильнее погружаются в Мегуми, который не может сдержать стона. — Но ты не говорил, что я не могу трахнуть тебя. Эти слова привлекают внимание Мегуми. Сатору стонет, дёргается вперёд, а потом назад, трясёт головой, словно пытается сосредоточиться. Его брови беспомощно хмурятся, последняя попытка сдержать себя и не толкаться, когда Мегуми ещё не совсем готов… к чему бы то ни было, но ясно, что ему всё труднее даётся удерживать контроль. Мегуми слышит хлюпанье. То самое, что было, когда Сатору подготавливал его. От мысли, что сейчас то же самое происходит с Сатору, пока сам Сатору внутри него, его тело горит нестерпимым огнём. Он хватает чужие волосы, чтобы притянуть к себе наглые губы и снова поцеловать. Сатору снова стонет, теперь уже громче. Лёгких толчков становится мало, Мегуми, понятия не имея, что делать, зажатый между футоном и Сатору, может только чтобы, слегка сжимаясь и легко двигаясь толчками, отвечая на такие же небольшие толчки самого Сатору. А потом чувство сменяется. Сугуру пересекается с ним взглядом, смотрит внимательно, прежде чем, видимо, погрузиться в Сатору полностью, потому что теперь Сатору толкается вперёд, в Мегуми, хотя сам Мегуми слишком полон, чтобы в него можно было толкаться. Они стонут в унисон. Сугуру толкается назад под его внимательным взглядом, Сатору уходит назад, чтобы после они оба снова упали вперёд, до чёрных точек у Мегуми перед глазами; все трое снова стонут, двигаются, пытаясь подстроиться под подобный, новый и непонятный, ритм. В комнате практически нечем дышать. Сатору лижет ему шею. Сугуру толкается, трахая сразу обоих. Это плавный темп, удивительно устойчивый и доводящий едва ли не до слёз, Мегуми закрывает глаза, полностью погружаясь в столь удивительное, такое невероятное ощущение, чувствуя, как его член течёт, как он уже вот-вот снова кончит, только лишь от осознания, что человека, который трахает его, тоже трахают. Он кусает эту бледную шею, тыкаясь носом и чувствуя, как влажные светлые волосы щекочут лоб. Сатору громко, беспомощно и так бесстыдно стонет, а потом кончает ему в задницу. Мегуми стонет. Он ещё не пришёл. Сугуру, видимо, тоже, потому что он безжалостно отодвигает в сторону его мужа, чтобы, припав к губам Мегуми, самому толкнуться внутрь. Он больше Сатору, толще и шире, входит резко и сразу так глубоко, что Мегуми едва не теряет разум. Входит, чтобы ударить сразу по простате, а потом выйти и одним толчком зайти внутрь, проезжая своим членом по всем чувствительным местам, а потом снова и снова, и снова, и снова, и так до тех пор, пока Мегуми не начинает неконтролируемо толкаться в ответ, гонясь за всем тем жаром, который гудит в его венах. А потом всё взрывается, и у Мегуми на пару мгновений темнеет перед глазами. Но когда он смотрит, кое-как приоткрыв веки, то видит двух мужчин. Светлого и тёмного; они нагло целуются прямо перед его лицом, поэтому он просто не может удержаться от того, чтобы потянуть кого-нибудь за волосы, чтобы его тоже поцеловали, потому что это то, чего он хочет прямо сейчас. В конце концов… брачная ночь ещё не закончилась.