Другая мультивселенная

Движение к цели. Оставшееся расстояние: неопределено. Холод был не просто физическим. Он впивался в сознание, замедляя мысли, превращая их в тягучие, липкие нити. Лололошка шёл, уткнувшись взглядом в спину Дилана, в ту единственную точку в белой пляске смерти, которая не дрожала и не смещалась. Снег не падал с неба. Он рождался из воздуха в сантиметре от лица, тут же закручиваясь в бешеные, немые вихри. Звук ветра был не воем, а скрипом — будто лёд толщиной в милю терся о такую же глыбу где-то под ногами. — Стоп! — Голос Оптимуса прозвучал не как команда, а как констатация факта, перекрывая скрип. Все замерли. — Мы здесь уже были. — Леннокс, пытаясь свериться с портативным навигатором, просто тряхнул прибор и убрал его. Экран показывал кашу из пикселей. — Приборы мертвы. Полный отказ. Магнитное поле здесь... оно не просто искажено. Оно враждебное. — Проговорил мужчина. Айронхайд, его корпус покрытый инеем, повернул башню орудия. — По рельефу... да. Этот торос. Трещина. Мы обошли их уже трижды. Двигаемся по кругу диаметром в полкилометра. — Это было не пространственное искажение. Это была насмешка. Лабиринт без стен, где ориентирами служили лишь собственные следы, тут же заметаемые снежным забвением. Лололошка почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Не от страха. От потери точки отсчёта. Где верх? Где низ? Шар в центре — тот жёлтый, пульсирующий шрам — висел в воздухе, не меняя положения, куда бы они ни шли. Он не приближался. Он был везде и нигде. — Нужен другой маяк! — Прошептал он, и его слова замерли в воздухе ледяным облачком. Дилан повернулся к нему. Голубой свет его оптики, обычно такой ясный, сейчас казался приглушённым, будто его тоже затягивало этой желтоватой дымкой безумия. — Твоё восприятие. Мироходческое чутьё. Оно не зависит от пространства. Оно зависит от... напряжения реальности. Где тоньше всего. Где рвётся. — Я ничего не чувствую, кроме этого гула, — признался Лололошка, прижимая ладони к ушам, но гул был не в ушах. Он был в костях. В зубах. — Не слушай его. Слушай... тишину между ударами. — Дилан шагнул к нему вплотную, закрыв своим корпусом от ветра. — Я подам тебе импульс. Чистый. Без данных. Просто сигнал. «Я здесь». Ты ищи разницу. — Где сигнал искажается меньше всего. Туда и есть путь. — Проговорил автоматон. Это было безумием. Использовать их связь как сонар в изуродованном мире. Но другого выбора не было. Лололошка закрыл глаза, отсекая хаотичную картинку мельтешащего снега. Он сосредоточился на точке холода на своём запястье — том месте, где пальцы Дилана касались его кожи через толстую ткань. Он ждал. И почувствовал. Не звук. Не свет. Толчок. Чёткий, безэмоциональный, цифровой пинг, как удар маленького молоточка по натянутой струне. Он прошёл сквозь гул и искажение... и вернулся. Искажённый, размазанный, опоздавший на долю секунды. Но был и другой отзвук. Едва уловимый, прямой. Слева. Туда, где жёлтый свет шрама казался... не ярче, а глубже. Как будто смотрел не на стену, а в колодец. — Туда! — Лололошка открыл глаза и указал рукой, игнорируя компас, навигатор, здравый смысл. — Он не вокруг нас. Он под нами. Мы ходим по крышке. А вход — там, где ткань реальности прохудилась сильнее всего. — Оптимус посмотрел в указанном направлении. Его оптические сенсоры перестроились, отфильтровав видимый спектр. И он увидел то, что не видели другие: не просто мерцание. Тончайшую, дрожащую, как плёнка мыльного пузыря, границу. Линию, где снег не просто падал, а перетекал из одного состояния в другое, исчезая в жёлтой мгле. — Подтверждаю. Аномалия в указанном секторе. — Он повернулся к колонне. — Новый курс. Готовьтесь к нарушению физических констант. И к встрече с хозяином. — Они двинулись, и с первым же шагом в новом направлении мир перевернулся. Вернее, не перевернулся. Он сморщился. Расстояние до жёлтого шрама, которое только что было непреодолимым, схлопнулось за три шага. Они не прошли оставшиеся километры. Они упали в них. Воздух вырвался из лёгких Лололошки. Он очутился не на льду, а на гладком, тёплом невыносимо тёплом после холода полу из полированного чёрного камня. Вокруг не было снега, неба, ветра. Была тишина. Густая, ватная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, механическим гудением, исходящим отовсюду. И голос. Тот самый. Без источника. Звучащий прямо в черепе. «Опоздали на семь минут и восемнадцать секунд. Предсказуемо. Но вы всё-таки пришли. Добро пожаловать в сердцевину. В точку нулевого сдвига. Где всё начинается... и где всё должно обрести совершенную форму.» Перед ними, в центре зала, напоминающего гигантскую, стерильную лабораторию, возвышался Джонатан Дэвид Харрис. И за его спиной, в паутине жёлтых энергетических жил, пульсировало нечто, от чего у Лололошки сжалось сердце. Не тело. Не машина. Сгусток света, тени и боли. Объект «Сестра». Призрак, пойманный в ловушку между «была» и «может быть». Они прошли лабиринт. Теперь им предстояло сразиться с его архитектором. В самом центре его безумия. Центральная лаборатория JDH. Точка нулевого сдвига. Контраст был настолько жестоким, что тело Лололошки взбунтовалось. Мышцы, сжатые долгим холодом, теперь обожгло тёплым, сухим воздухом. В ушах звенела тишина — не отсутствие звука, а активное, давящее безмолвие, заглушавшее даже стук собственного сердца. Он кашлянул, пытаясь вытолкнуть из лёгких ледяной ожог и вдохнуть эту стерильную, пахнущую озоном и горячим металлом пустоту. Они стояли на огромной круглой платформе из черного полированного камня, вписанной в пол сферического зала. Стены, потолок — всё было тем же идеальным, непроницаемым черным, поглощающим свет. Единственным источником освещения были те самые жёлтые энергетические жилы — теперь не скрытые в стенах, а открыто пульсирующие по всей поверхности сферы, как сосуды на огромном глазу. И в самом центре, на возвышении... Джонатан Дэвид Харрис. Он не повернулся. Он стоял спиной к ним, изучая голографические дисплеи, которые парили в воздухе перед тем самым сгустком. Его фигура в простом сером комбинезоне казалась неестественно прямой и спокойной, как будто вторжение целого отряда было не более чем лёгким сквозняком. Тот сгусток... Лололошка не мог оторвать от него глаз. Это не было телом. Это была агония, заключённая в форму. Мерцающее облако из золотистого света и фиолетовых теней, пронизанное жёлтыми прожилками контроля. Внутри что-то пульсировало, пыталось принять очертания — то девушки, то просто всплеска энергии, то снова расплывалось в мучительной неопределённости. От него исходила тихая, высокая нота — не звук, а вибрация на грани слышимого, полная такой тоски и растерянности, что у Лололошки свело живот. — Это... она? — Прошептал он, и его голос, такой громкий в тишине, прозвучал кощунственно. — Это то, что от неё осталось в эфире после разрыва.— Без обертонов ответил Харрис, наконец-то отрываясь от голограмм. Он повернулся. Его лицо было бледным, аскетичным, глаза — двумя кусочками сухого льда, в которых отражались жёлтые сполохи. — Энергетический отпечаток личности. Несовершенный. Нестабильный. Загрязнённый случайными воспоминаниями, страхами, всем тем мусором сознания, от которого я её очищу. — Очистишь? — Голос Дилана прозвучал как скрежет металла. Он шагнул вперёд, его собственный голубой свет, такой чуждый здесь, боролся с жёлтым сиянием. — Ты её пытаешь. Сдираешь слой за слоем, как шкурку. — Я удаляю повреждённые секторы! — Поправил Хейл, как будто объяснял очевидное ребёнку. — Процесс был бы быстрее и безболезненнее, если бы не ваше... вмешательство в предыдущей точке. Пришлось задействовать резервные мощности и ускорить циклы. — Он взглянул на Лололошки, и в его взгляде промелькнуло то самое холодное любопытство. — Вы и есть главный источник шума. Эмоциональный резонанс, искажающий сигнал. Ваше присутствие здесь... нежелательно, но, как ни парадоксально, необходимо для калибровки. Вы — живой тест на помехоустойчивость системы. — Проговорил Джон. Оптимус, Айронхайд и Джаз, уже занявшие боевые позиции по краям платформы, замерли, оценивая обстановку. Леннокс и люди NEST прикрыли тыл, стволы наведены на тени в нишах чёрных стен, откуда могло появиться что угодно. — Система уже дала сбой, JDH! — Прогремел Оптимус, его голос наполнил зал, но не нарушил его гнетущей акустики. — И даст ещё. Ты строишь на песке боли. Это никогда не будет стабильным. — Боль — это просто неоптимизированные данные! — Отмахнулся Харрис. — Их можно переписать. Что я и делаю. — Он сделал шаг к голографическим консолям. — Вы прибыли как раз вовремя для финальной фазы. Интеграция очищенного ядра в подготовленный носитель. — Он жестом указал на дальнюю часть зала, где в полумраке угадывались очертания чего-то массивного, металлического и безжизненного. Каркас. Новое, «идеальное» тело для Саши. — Джон ты же сам писал что создавал автоматона похожего на свою сестру но понимал что она не Саша. — Прокричал Леннокс. Харрис наконец полностью повернулся к ним, его бесстрастное лицо впервые отразило что-то похожее на... досаду. — Вы продолжаете настаивать на иррациональном. Это утомительно. «Церберы» в предыдущей локации должны были вас задержать или уничтожить. Вы оказались устойчивее. Что ж.... — Он поднял руку. Джон активирую протокол непосредственного подавления. «Гармония». Жёлтые жилы в стенах вспыхнули. Из чёрного пола в нескольких местах поднялись струи того же света, быстро формируясь в знакомые, угловатые силуэты. «Церберы». Но не такие, как раньше. Они были больше. Их формы были искажены, будто собранные наспех из разных частей, а жёлтый свет в их оптике горел с пугающей, нестабильной интенсивностью. Их было много. И они не просто вышли. Они проявились из самой ткани зала. — Он использует энергию шрама! — Быстро анализировал Дилан, его сенсоры работали на пределе. — Эти единицы не автономны. Они — прямое продолжение системы. Уничтожение корпуса их не остановит. — Тогда бьём по системе! — Крикнул Айронхайд, открывая огонь. Зал взорвался хаосом. Энергетические снаряды автоботов и пули людей встретились с первыми «Церберами». Те не уворачивались. Они принимали удары, их корпуса плавились и крошились, но из жёлтых жил в полу тут же вырастали новые, ещё более уродливые. Это был бесконечный поток. JDH наблюдал за этим, как за интересным экспериментом, иногда внося коррективы на своей консоли. Его внимание было разделено между боем и тем мерцающим сгустком позади него, который теперь колыхался сильнее, будто чувствуя близость насилия. Лололошка и Дилан не бросились в общую свару. Они знали свою цель. Их глаза встретились. Без слов. План был прост и безумен. Прорваться сквозь строй «Церберов» к самому Харрису. К управляющему ядру. И активировать «Зеркало». Сделать так, чтобы его система подавилась самой собой. Они рванули вперёред, как одно целое. Лололошка с мечом, который снова вспыхнул синим пламенем в его руке, Дилан — с разрядами энергии, бившими из его ладоней, расчищая путь. Они не сражались, чтобы уничтожить. Они сражались, чтобы пройти. И «Церберы», как по команде, стали фокусироваться именно на них. Как будто вся ярость системы, всё её внимание теперь было направлено на эти две аномалии, эти два сбоя в идеальной логике JDH. Они пробивались сквозь стену металла и света, шаг за шагом, удар за ударом, приближаясь к центру зала, к тому самому возвышению, где стоял создатель и пульсировала пойманная душа его сестры. Они прорвались сквозь последнюю стену из «Церберов». Разбитые корпуса дымились у их ног, растворяясь в жёлтом свете и вырастая снова уже в метре позади. Но этот метр не имел значения. Они были у самого подножия возвышения. Джонатан Дэвид Харрис стоял в пяти шагах выше, всё так же спокойный, лишь слегка повернув голову в их сторону. Его пальцы летали по голографическим клавишам. — Интересно. — Его голос, механический и чёткий, резал воздух. — Коэффициент синхронизации между вами достиг 94%. Редкое и неэффективное явление. Эмоциональная связь как фактор боевой эффективности. Противоречит всем логическим построениям. — Лололошка чувствовал, как адреналин жжёт ему горло. Он видел не человека, а машину. Машину, которая мучил призрак сестры. Которая считал его чувства шумом. В его груди что-то сломалось — не страх, а некое холодное, ясное безумие. Он видел только один путь. Прямой. Жестокий. Окончательный. — Держи их! — Крикнул он Дилану, даже не оборачиваясь. — Я доберусь до него! — Мироходец впился взглядом в Харриса, сжал рукоять меча до хруста в костяшках пальцев и сделал рывок вверх по платформе. Всё его существо было сфокусировано на одной цели: добраться, ударить, разорвать эту холодную, расчётливую тишину болью, которую тот так презирал. Он не сделал и трёх шагов. Сильная, неумолимая рука схватила его за плечо и резко, но без жестокости, отдернула назад. Лололошка споткнулся, едва удержав равновесие, и обернулся, готовый выкрикнуть протест. Но слова застряли. Дилан стоял перед ним, закрывая собой путь к Харрису. Его корпус был иссечен царапинами и следами энергетических ожогов, голубой свет оптики горел не холодным пламенем расчёта, а чем-то иным — упрямым, почти яростным. — Нет! — Сказал Дилан. Его голос был низким, стальным, и в нём не было места для возражений. — Мы не делаем так. Никогда. — Но он... она... — Лололошка попытался вырваться, но хватка не ослабла. — Он хочет этого! — Отрезал Дилан, его взгляд был прикован к Лололошке, а не к врагу. — Он просчитал твой порыв с вероятностью 87,3%. Одиночная, эмоциональная атака. Легко парируется. Легко обращается против тебя. Ты станешь уязвимостью. Слабым звеном. А мы — нет. Дилан отпустил его плечо и вместо этого протянул руку. Ладонь была открыта. — Мы сильны только вместе. Помнишь? Ты — моя точка отсчёта. А я — твой импульс. Мы идём вместе. И мы бьём вместе. — Якорь. — Прошептал мироходец. — Бомба! — Прошептал автоматон. В этот момент пространство вокруг них сжалось. JDH, слегка раздражённый задержкой, повернул панель управления. Пол под их ногами перестал быть твёрдым. Он стал жидким, пластичным. Чёрный камень поплыл, как вода, образуя волны и воронки. Из этих воронок вытягивались жёлтые щупальца чистого сконцентрированного искажения — не для удара, а для захвата, чтобы растащить их в разные стороны, разорвать эту неэффективную связь. Лололошка, теряя опору, инстинктивно вскинул меч, чтобы рубить щупальца. Но Дилан был быстрее. Он не стал атаковать. Он схватил Лололошку за свободную руку и рванул его к себе. В тот же миг его собственный корпус преобразился — пластины на спине и плечах раздвинулись, выпустив компактные, ревущие двигатели. Они взревели, и автоматон, держа мироходца в захвате, не полетел, а сделал мощный, контролируемый прыжок, увлекая их обоих в сторону от основного клубка щупалец. Они приземлились на единственный устойчивый фрагмент пола — маленькую платформу, которая тут же начала уплывать. Мир вокруг превратился в безумный калейдоскоп: чёрные волны, жёлтые молнии, фиксированные в пространстве фигуры сражающихся автоботов и людей, и неподвижное, как идол, возвышение Харриса. — Доверяешь мне? — Голос Дилана прозвучал прямо у уха Лололошка, заглушая гул искажения. — Что за вопрос?! — Выкрикнул Лололошка в ответ, цепляясь за него. — Тогда сейчас! — Дилан развернул их обоих спиной к новой группе щупалец, рвущихся к ним. Он поднял свободную руку, и на его ладони вспыхнул не разряд, а сфера чистого, голубого энергетического импульса. — Меч! Теперь! — Лололошка понял без слов. Он вложил всю свою ярость, всю свою волю в клинок и просто выставил его перед собой, как продолжение руки. Дилан с силой ударил своей энергетической сферой по основанию лезвия. Это не был выстрел. Это был резонанс. Синий огонь на мече не просто вспыхнул — он взорвался, превратившись в сноп молний, в гигантский луч чистого, режущего света. Но лучом управлял не Лололошка. Им управлял Дилан. Его процессоры в миллиарды раз быстрее человеческого мозга просчитывали траекторию, колебания пространства, слабые точки в жёлтых щупальцах. Он вёл меч, как прицел, а Лололошка был источником мощности, живым генератором. Луч пронзил пространство, не как снаряд, а как скальпель. Он разрезал щупальца не взрывом, а мгновенным испарением. Он прочертил линию в воздухе, по которой искажение не могло восстановиться. И эта линия вела прямиком к консолям Харриса. JDH впервые проявил нечто похожее на реакцию. Его брови чуть приподнялись. Он отпрыгнул в сторону, и луч прожёг дыру в голографических дисплеях и части управляющей панели. Искры, настоящие, физические искры, полетели в воздух. Раздался треск — звук ломающейся сложной электроники. Лабиринт искажений на мгновение дрогнул. Пол под ногами автоботов снова стал твёрдым. «Церберы», теряя подпитку, замерли на секунду. — Невозможно! — Произнес Харрис, глядя на дымящуюся панель. В его голосе впервые появилась трещина — не страх, а недоумение. — Это... неоптимально. Неэффективно. — Эффективно. — Парировал Дилан, опуская Лололошка на твёрдый пол. Они стояли плечом к плечу, оба дыша тяжело. Меч в руке Лололошки ещё светился голубоватым заревом. — Потому что ты не мог это просчитать. Потому что это не алгоритм. Это доверие. — И это тебя сломает. — Добавил Лололошка, и его голос звучал твёрже, чем когда-либо. Он снова смотрел на Харриса, но теперь не с безумной яростью одиночки, а с холодной уверенностью союза. JDH выпрямился. На его лице исчезли последние следы аскетизма. Осталось лишь ледяное, бездушное решение. Он взмахнул рукой, и стены зала зашевелились. Жёлтые жилы начали отрываться от поверхности, формируя не щупальца, а целые летающие конструкции, острые, как бритвы, и сложные, как трёхмерные пазлы. Вся лаборатория ожила, превратившись в оружие. — Тогда будем ломать ваше доверие физически! — Произнес он. — Протокол «Разделение». Цель: изолировать и подавить по отдельности. — Прошептал Джон. Новая волна атаки обрушилась на них, но теперь Лололошка и Дилан не отступали. Они двинулись навстречу, синхронно, как два элемента одного механизма. Меч и энергия, плоть и сталь, человеческая ярость и машинная точность. Они пробивались сквозь летающие лезвия и энергетические барьеры, не как два бойца, а как одна неудержимая сила, шаг за шагом приближаясь к ядру безумия, к тому пульсирующему сгустку, чья высокая нота тоски теперь звучала чуть громче, будто увидевшей в их сияющем союзе проблеск надежды. Харрис не просто атаковал. Он переписывал реальность вокруг них. Летающие конструкции из жёлтого света не просто резали и кололи — они изменяли свойства пространства на своём пути. Там, где проносилось одно из таких лезвий, воздух становился вязким, как сироп, замедляя движение. Другое оставляло после себя зону абсолютной тишины, выжигая звуковые волны и нарушая вестибулярный аппарат. Третье искажало гравитацию, пытаясь разбросать их в разные стороны, как куклы. Но «Разделение» не сработало. Потому что Лололошка и Дилан не пытались преодолеть помехи по отдельности. Они использовали их против самой системы. — Вязкость в секторе три! — Крикнул Дилан, его сенсоры фиксировали аномалии быстрее, чем человеческий глаз мог их увидеть. В ответ Лололошка не пытался пробиться сквозь густой воздух. Он развернулся и ударил мечом по земле перед собой, высвобождая сгусток чистой энергии не вперёд, а вниз. Ударная волна, встретив сопротивление вязкого поля, отразилась и умножилась, создав локальный турбулентный поток, который подхватил несколько летающих лезвий и швырнул их в соседний «Цербер». — Тишина в секторе пять! Наш левый фланг! — Предупредил Дилан, и они синхронно шагнули в эту зону. Здесь не было слышно даже их шагов, но им и не нужен был звук. Лололошка видел, как Дилан указывает взглядом на точку в воздухе, где одно искажение гравитации сталкивалось с другим, создавая нестабильный узел. Он бросил свой меч, как копьё, не надеясь попасть — он просто задал вектор. Дилан в ту же миллисекунду выстрелил точно вдоль траектории лезвия, скорректировав его полёт. Меч вонзился в узел искажений, и пространство, сдавленное противоречивыми командами, лопнуло с громким хлопком, отбросившим несколько конструкций. Они не прорывались сквозь оборону. Они танцевали в ней, используя каждый сбой, каждую аномалию как ступеньку, чтобы подобраться ближе. JDH наблюдал, и его пальцы двигались по консоли всё быстрее. На его лице появилась тонкая сеть напряжения. — Бесполезная трата энергии. Адаптивная система учится с каждой вашей реакцией. — Произнёс он, но в его голосе уже не было прежней ледяной уверенности. Было раздражение. Помеха не исчезала. Она эволюционировала. Именно этого они и ждали. — Сейчас! — Дилан схватил Лололошку за запястье. Не для того, чтобы удержать. Для контакта. Для прямого потока данных. — Его внимание на 91% сосредоточено на нас. Логические цепи перегружены обработкой нашей неоптимальной тактики. Основные вычислительные мощности сфокусированы здесь. — Лололошка почувствовал, как холодок на запястье превращается в жгучую волну информации — схемы, векторы, тепловые карты зала. Он не понимал её умом. Он чувствовал её инстинктом. И в центре этой карты он увидел не Харриса, а то, что было за ним. Пульсирующее ядро. И тончайшую, почти невидимую нить, ведущую от консолей Харриса прямо в сердцевину сгустка — канал управления. — Я вижу трос! — Выдохнул Лололошка. — Тот, что держит её. — Не трос. Протокол привязки, — Поправил Дилан. — Мы не можем его разорвать силой. Он восстановится. — Значит, нужно не рвать. — Глаза Лололошки загорелись озарением, диким и безрассудным. — Нужно перегрузить. Дать ему такой поток данных, от которого он лопнет. Не от внешней атаки. Изнутри! — Дилан на долю секунды замер, его процессоры оценивали идею. Вероятность успеха: 12,7%. Вероятность катастрофического обратного выброса, который уничтожит и их, и призрак Саши: 43%. Вероятность того, что они умрут, пытаясь: 99,9%. — Согласен! — Сказал он. — Ты знаешь, что делать. — Это был не вопрос. Это было признание. Лололошка закрыл глаза. Он отбросил страх, отбросил боль, отбросил шум боя. Он погрузился в тот самый гул, что сводил его с ума в снегах. Но теперь он не пытался его заглушить. Он слушал. И сквозь гул системы он уловил другую ноту — тонкую, дрожащую, полную ужаса и надежды. Ноту души, запертой в клетке. Он протянул к этой ноте всё своё существо. Не как захватчик. Как... проводник. Как громоотвод для боли. — Дай мне всё! — Прошептал он Дилану. — Весь твой импульс. Весь твой пинг. Не фильтруй. — Дилан не колеблясь. Он сбросил все защитные протоколы, все ограничители мощности. Он стал не боевым автоматоном, а гигантской антенной, передатчиком чистой, неструктурированной энергии. Голубой свет его ядра вспыхнул так ярко, что на мгновение затмил жёлтое сияние зала. Он взял эту энергию и устремил её не в атаку, а в точку контакта с Лололошкой — в то самое запястье. Мироходец вскрикнул. Это было не больно. Это было как стать рекой, через которую хлынул океан. Он чувствовал, как его собственное сознание, его воспоминания, его страх и его любовь смешиваются с холодной, цифровой мощью Дилана, превращаясь в нечто третье — в чудовищный, неконтролируемый эмоционально-энергетический импульс. И он направил этот импульс не на Харриса. Он направил его вдоль той самой нити, которую видел, прямо в ядро системы. В призрак Саши. Это был не взлом. Это был крик. Крик, в котором было всё: ярость Дилана, отчаяние Лололошки, воспоминания о смехе, которого не было, о боли, которая была чужой, и о надежде, которая была единственным, что у них оставалось. Жёлтый сгусток вздрогнул, как в эпилептическом припадке. Он не просто замерцал — он вспыхнул ослепительной радугой непредсказуемых цветов. Формы внутри него забились, пытаясь сложиться во что-то знакомое, что-то настоящее. Высокая нота тоски превратилась в пронзительный, чистый звук — в имя, которого никто не слышал, но все почувствовали. На консолях Харриса один за другим взрывались голографические экраны. — НЕТ! — Его крик впервые был человеческим. Полным паники и ярости. — НЕВОЗМОЖНО! Прекратите поток! Вы разрушаете целостность данных! — Он бросился к главной панели, но было поздно. Протокол привязки, рассчитанный на контроль и подавление, не выдержал хаотичного, живого напора чистой, незамутнённой души, усиленной в миллион раз. Канал лопнул. Не со взрывом, а с тихим, печальным звоном, будто лопнула струна. Жёлтые жилы, связывавшие сгусток, потухли и рассыпались в пыль. Мерцающая форма на мгновение обрела чёткость — силуэт девушки, улыбающейся сквозь слёзы. Потом она начала быстро рассеиваться, как туман на утреннем солнце. — СЕСТРА! — Завопил Харрис, и в этом вопле не было ничего от расчётливого учёного. Только безутешная, детская боль. Но прежде чем призрак исчез полностью, последняя волна энергии от него, уже свободная, чистая, коснулась Лололошки. И в его сознании вспыхнул не образ, а знание. Координаты. Не пространственные. Временные. Точка в лабиринте реальности, где её сущность, её истинное «я», укрылась от безумия брата. Зал дрожал. Без подпитки от ядра, искажения пространства рушились. «Церберы» замерли и начали распадаться на световую пыль. Стены теряли свою идеальную чёрноту, проступали серые бетонные плиты, трубы, следы ржавчины — истинная оболочка заброшенного объекта. JDH стоял на коленях перед пустым местом, где секунду назад пульсировал сгусток. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту, и его тело содрогалось от беззвучных рыданий машины, осознавшей, что она сломала единственное, что имело значение. Оптимус подошёл к Лололошке и Дилану. Оба едва стояли на ногах. Лололошка трясся, с его носа текла кровь от перенапряжения. Дилан дымился, в нескольких местах на корпусе текли жидкости охлаждения. — Вы сделали это! — сказал Прайм, и в его голосе звучало нечто большее, чем уважение. — Вы не разрушили её. Вы освободили её. И дали нам путь. — Лололошка, всё ещё чувствуя эхо того последнего прикосновения в своём разуме, кивнул. Он посмотрел на сломанную фигуру Джонатана Харриса, потом на Дилана, чей голубой свет теперь казался тусклым, но тёплым. — Он искал её не там. — Тихо сказал Лололошка. — Она не в прошлом. Она не в данных. Она... в пути. — Вселенная стремиться к порядку! — Проговорил довольно знакомый голос для Лололошки и для Джона. Все обернулись, как один. Звук шёл не от разрушенных дверей. Он исходил из центра зала, где пространство ещё не до конца успокоилось после коллапса искажений. Там, из дрожащего воздуха, словно проявляясь из небытия, возникли три фигуры. Первый, чей голос и прозвучал, был исполином ростом под два с половиной метра. Его лицо, обрамлённое седыми волосами, казалось высеченным из гранита — никакой эмоции, только холодная, вселенская усталость и непоколебимая уверенность. За его спиной медленно расправлялись крылья. Основная пара — огромные, чёрные, с кроваво-красными перьями по краям, излучавшими лёгкое малиновое сияние. Чуть ниже, почти у лопаток, располагалась вторая пара, меньше размером, но оттого не менее пугающая: на их перепончатой поверхности, похожей на кожу древнего дракона, открывались и закрывались несколько желтоватых, не моргающих глаз, бесстрастно осматривавших зал. На нём была чёрно-пурпурная табарда старинного покроя, доходившая до колен. И на его мощной шее висел кулон — камень, плавно переливавшийся из ледяного голуубого в глухой багровый, как пульсирующая рана в самой реальности. Рядом с ним стояла девушка с волосами цвета морской глубины — Окетра. Её осанка была гордой и лёгкой, а взгляд больших глаз, чуть раскосых, скользил по окружающим с любопытством хищницы. На голове у неё красовался позолоченный немес, украшенный крупным сапфиром во лбу. По его бокам, вместо традиционных уреев, торчали стилизованные кошачьи ушки, которые время от времени подрагивали, улавливая малейший звук. Её одежда — коричневая футболка, чёрные шорты с синими вставками, спортивные кроссовки — выглядела странно анахронично рядом с её божественным головным убором. Татуировка на левом плече, сложный геометрический узор, слабо светилась синим. Третья, Райя Прайм, казалась мостом между их мирами. Её длинные волосы цвета ночного неба с градиентом в тёмно-синий струились по плечам. Халат на ней уже не походил на лабораторный — ткань была прочнее, а по груди и рукавам струились голубые, светящиеся узоры, напоминавшие схемы или звёздные карты. Но больше всего привлекал внимание голубой дисплей-имплант, закрывавший её левый глаз и часть щеки, — точная, более продвинутая копия того, что носил Калеб. Его линза безостановочно считывала данные, оставляя на её лице отстранённое, аналитическое выражение. Джонатан Харрис, всё ещё стоявший на коленях, медленно поднял голову. Его глаза, полные горя и безумия, встретились с ледяным взглядом Джодаха. И в них промелькнуло нечто большее, чем страх. Узнавание. И ненависть. Джодах щёлкнул пальцами и Харрис закрыл глаза и упал. — Он спит не волнуйтесь. — Проговорил крылатый мужчина. — Кто ты? — Голос Оптимуса прозвучал как предупреждающий гром. Его орудие было поднято, но не направлено — даже его продвинутые сенсоры не могли получить чётких данных об этих существах. Они словно состояли из помех. — Я бог и пришёл вернуть Лололошку обратно его реальность! — Он взглянул на Дилана. — А его Джона в реальности..... — Джодах! — Проговорил он, глядя прямо в бездонные глаза божества. — Будет странным, что я скажу, но я люблю Дилана. И я хочу с ним прожить долгую, счастливую жизнь! — Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как обвинительный приговор всему бесчувственному порядку, который проповедовал Джодах. И тут произошло нечто неожиданное. Окетра, всегда державшаяся с грацией и лёгкой насмешкой, вздрогнула, как от удара. Она уставившись на Лололошку, а потом — на Дилана. На её лице читалось не просто удивление, а потрясение, сменяющееся горьким прозрением. — Искусственные... — Прошептала она так тихо, что почти не было слышно. — Всё было искусственно. Контроль. Привязанность. Я... я не давала выбора. — Она отступила на шаг, её поза потеряла всю свою хищную уверенность. Она смотрела на Дилана, и в её взгляде была странная смесь боли, стыда и внезапного понимания. Она видела не автоматона, а того, кого когда-то, в другой реальности, под другим именем, считала своей собственностью, которую нужно оберегать и направлять. И видела, как он теперь смотрит на другого — с выбором, сделанным свободно. Дилан заметил что девушка с татуировкой поникла и понял что это бывшая его парня. — Мне плевать, что вселенная стремится к порядку! Я хочу жить с Диланом! Мне плевать, что он из другой реальности, и что вы меня так долго искали! — Спасибо большое, но... моё место — с ним. Мне нравится эта реальность. Она — живая. Она — настоящая. Со всей её болью, ошибками и... и этой любовью! — Он выдохнул, исчерпав весь запас своей отваги, и прижался плечом к прохладному корпусу Дилана, ища поддержки. И нашёл её. Тихий, едва слышный гул работы систем Дилана был для него самым устойчивым звуком в мире. Джодах наблюдал. Его гранитное лицо оставалось непроницаемым, но камень на его груди перестал бешено пульсировать. Он замер на странном, промежуточном оттенке — тёмно-фиолетовом, цвете глубины и размышления. Его многочисленные глаза на крыльях медленно закрылись, оставив только две пары — его собственные — смотрящими на двух влюблённых, на сломленного Окетру, на автоботов и людей, застывших в ожидании. Молчание длилось целую вечность. Затем Джодах медленно, очень медленно кивнул. Это был не кивок согласия. Это был кивок... понимания. Он перенёс свой тяжёлый взгляд на Оптимуса Прайма, на Леннокса, на всех, кто стоял на его пути. — Я... благодарен вам! — Сказал Джодах. — Вы приютили мироходца. Вы дали пристанище автоматону, в котором пробудилось нечто большее. Вы защитили их право на этот... хаос. Вы доказали, что даже в несовершенной системе могут возникать паттерны такой силы, что они бросают вызов самим основам. — Он махнул рукой, и бестелесная энергия мягко обволокла бесчувственное тело Джонатана Харриса, приподняв его с пола. — Его система рухнула, но его разум — ценное хранилище данных о пограничных состояниях реальности. Он отправится в... временную тюрьму. Место, где его безумие будет изолировано и изучено, без возможности причинять вред. Где, возможно, он найдёт покой, которого искал. — Сказал Джодах. Потом он снова посмотрел на Лололошку и Дилана. В его взгляде уже не было угрозы. Была сложная, невыразимая человеческими словами смесь уважения, сожалений и какой-то далёкой, меланхоличной надежды. — Вы сделали свой выбор. — Вы выбрали путь, который я не могу одобрить, но вынужден признать. Вы ушли по следу, который оставило освобождённое сознание. — Проговорил Джодах. Он сделал паузу и Райя открылы портал. — Но знайте это: реальность Джонатана... ваша новая реальность... останется для вас открытой. Я не стану чинить барьеров. Когда ваш путь... когда ваша история придёт к своему закономерному или, как я теперь понимаю, незакономерному концу... я вернусь. И тогда... мы посмотрим, что останется от вашего выбора. От вашей любви. И от вашего хаоса. — Проговорил крылатый мужчина. Это не было обещанием спасения. Это было обещанием финальной, абсолютной проверки. Джодах, держа на весу бесчувственное тело Джонатана Харриса в коконе энергии, стоял неподвижно, ожидая. Его крылья были слегка сложены, а камень на груди мерцал ровным, нейтральным синим светом. Он не торопил. Он просто наблюдал, как мироходец и автоматон прощаются с теми, кто стал для них больше, чем союзниками. Лололошка и Дилан подошли к кругу автоботов и людей. Напряжение битвы сменилось горьковатой, но тёплой тяжестью расставания. Джаз присел на корточки, чтобы быть ближе к Лололошке, и его оптические сенсоры мягко сузились, что у него было подобие улыбки. —Эй, птенцы. Надеюсь, вы ещё заглянете к нам на огонёк? Без таких приключений, пожалуйста. Просто поболтать. Лололошка, не сдерживаясь, шагнул вперёд и обнял холодную металлическую шею Джаза. — Обязательно придём. — Его голос немного дрогнул. Дилан кивнул, его голос прозвучал твёрдо, но с новым, тёплым оттенком: —Это обещание. Спасибо. За всё. Один за другим они прощались. Краткие, крепкие объятия с Ленноксом, с другими солдатами NEST. Могучая, но осторожная рукопожатие с Айронхейдом. И наконец — Оптимус Прайм. Он склонил голову, его мудрый взгляд переводился с Лололошки на Дилана. —Вы нашли не только путь, — сказал Прайм. — Вы нашли нечто, что сильнее любых законов, любых измерений. Берегите это. И помните: этот мир всегда будет считать вас своими. — Мы помним, — ответил Дилан, и это было клятвой. Они повернулись и пошли к молчаливому Джодаху. Лололошка в последний раз оглянулся на своих друзей, на разгромленную лабораторию, на место, где всё изменилось навсегда. Затем он взял Дилана за руку, и их пальцы сплелись в едином, неразрывном замке. Ни слова не сказав Джодаху, они шагнули в мерцающий портал. Тот не дрогнул, приняв их. И мир перевернулся. Но на этот раз — мягко. Без боли. Без искажений. Воздух стал другим — пахнущим пылью, металлом и старой краской. Тишина была уже не давящей, а уютной, нарушаемой лишь далёким гулом города за стенами. Они стояли в полумраке просторного ангара. Тот самый ангар, когда они пропали. Где началась эта невероятная история. Свет от уличных фонарей, пробивавшийся сквозь высокие запылённые окна, выхватывал из темноты знакомые очертания: груду старого оборудования, следы на полу. Их следы. Дилан первым нарушил тишину. Он повернулся к Лололошке, и его руки, тёплые от недавней работы систем, легли ему на плечи, мягко притягивая к себе. Голубоватое сияние его оптики и сердечного реактора было в полумраке ангара единственным источником света — не ярким, но невероятно тёплым. Оно отражалось в глазах Лололошки, которые сейчас были слишком блестящими. — У нас есть путь! — Тихо сказал Дилан. Лололошка кивнул, прижимаясь лбом к гладкой пластине на груди автоматона. Он слышал ровный, убаюкивающий гул его внутренних механизмов. — И у нас есть время — Прошептал он. Дилан наклонил голову, его слова прозвучали как самая тихая и самая важная констатация во Вселенной. —Наш выбор. — Прошептал Лололошка. Он мягко коснулся лба Лололошки холодной, гладкой поверхностью своей лицевой панели. Это был жест нежности, предельно осторожный и бесконечно человечный. Лололошка замер, затаив дыхание. А потом Дилан сместил голову, и его губы — не из плоти, а из полированной, тёплой от внутреннего энергополя металлической пластины — легли на губы Лололошки. Это не был поцелуй в привычном понимании. Не было мягкости тканей, привычного тепла. Но было нечто большее. В тот миг голубой свет Дилана заструился по его корпусу мягкими, пульсирующими волнами, сосредоточившись в точке их соприкосновения. Лололошка почувствовал не вкус, а вибрацию — тихую, чистую частоту, совпадающую с биением его собственного сердца. И волну тепла, идущую изнутри автоматона — тепло защищённого, сберегаемого ядра, которым тот теперь делился. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-признание. Поцелуй как окончательный и бесповоротный ответ на все вопросы мироздания, богов и логики. Когда Дилан медленно отстранился, его голубое свечение ещё дрожало в воздухе между ними. Лололошка открыл глаза, которые теперь сияли ярче любых звёзд в этом тёмном ангаре. И в тишине возле ангара, под весной их общего прошлого и будущего, этот немой обет звучал громче любого слова.