Купалова ночь

Но возьму за плечи я булатный меч Рунами изрезана броня моя Чтоб не победил меня Горыныч змей Чтоб не догнала меня Баба-Яга Путь-дорога до тебя где-то далеко Долететь, доехать с виду будет не легко Прячут тебя от меня чудо-города Далеко-далёко, но найду тебя я

Шаги тяжкие, грозные, да величавые зазвенели, прошлись музыкой среди ветвистых веток длинных древ. Шпоры на сапогах звучно ударились об землю, царапнули. Вверх сверкнуло лезвие блестящего воинского меча — рассекло быстро в воздухе и пали низ сверкающие зеленью листья деревьев; закрутившись опали наземь. Всё трепетом зашлось. А в глазах — светится весь лес, будто перед глазами малахитова комната, вся зелена. И зелень та сияет, переливается всеми цветами ясными, яркими, к себе манит так, что хочется коснуться... Но Дмитрий на то не ведётся, разрубает сочного цвета ветки перед собой, рубит листья, топчет высокую траву, что ноги путами тяжкими окутывает, к земле словно к могиле тянет. Кольчуга на теле, увесистый меч в руках умелых — всё его на вид орудие, однако сам он считает, что главное его орудие — это знание. Лес в Купалову ночь весь сияет, светится, пусть и остаётся всё таким же дремучим, непроходимым. Лес манит, дразнит своей приветливостью, зная, что множество людей побежит к нему в объятия в сию ночь. Повеселиться, победокурить, блуду предаться среди деревьев или же за судьбу свою узнать, пустив по воде сплетенный из разных трав и цветов венок. Лес, и нечисть в нём живущая, потирает руки, облизывается ожидая народ, ожидая прекрасных омег с длинными косами, пришедшими из ближайших деревень, ожидая альф на веселе, готовых на любой подвиг сорваться ради любви своей. Дмитрий пускай и не старик, но явно вышел из лет когда стоило бы слоняться среди листвы в поисках любимого. Оттого разум его ни капли не туманен, чист абсолютно. Воин не за тем здесь, по иному, по чужому повеленью, по царскому хотению. «говаривают в лесу на ночь Ивана Купала цветёт прекрасным цветом папоротника лист», — хитро хмуря густые седые брови говорил ему царь. — «имеет он целебные свойства, может молодость обратно возвратить. ежели найдешь его — на века в летопись войдешь. ну и от себя же обещаю, что подвиг твой ни в день семья моя не забудет. ступай» Так и пошагал богатырь Чеботарёв, не с одним дружинником в войне бывавший, не одно сражения выигравший. Ушёл в лес густой и дремучий ради мифического да сказочно неизвестного цветка папоротника. Сказки о листе папоротника, что в ночь когда вся нечисть выходит напоказ, ходят среди взрослых и детей не первый день, не первый век. Но ни единый герой ни разу не сумел увидать вживую тот магической силы цветок. «быть может», — перерубая новую ветку и вступая сапогом на сухую листву, размышлял герой. — «видел кто, но не сумел выжить после того?» Ведь то могло быть в действительности, ибо не зря же цветёт то растение лишь в день всей нечисти. Защищает она свой источник сил, ой защищает. С людьми простыми делиться не желает рьяно, каждого близко подошедшего к сему источнику убивая. Страх в дмитровой груди уж давно остыл, подобно углям в костре, но что-то в сердце его мерно разливалось, по капле капало. Трепет и сухое ожидание, ибо путь до папоротника долог, а покуда путь идёт мужчина только и делает, что машет мечом, разрезает воздух перед собой. А в уши песни льются со всех сторон, соблазны манят. Чеботарёв обернёт голову вправо, глянет, а там струятся на омежьих телах мягкие прозрачно-белые одежды. Спадают они с талии их, текут по ногам и вот уж юноши младые хихикают совершенно нагие, ныряют в воду или склоняются ближе к ней, отправляют вперёд венки, гадают. Но хохот тот иной, неправильный, не невинный, словно веет от него холодом могильным, землёй отвратительной, едкой тухлятиной. Зовут уже лесные жители Диму к себе, ласково подзывают, вздыхая страстно. «Дмитрий, Дмитрий», — поют они прекрасны песни. — «Иди же к нам скорей, приласкай нас!» Чеботарёв голову отворачивает, качает ею. Э-э, нет, на то он не поведётся, знает, что в лапы нечистых тут же попадёт, желая блуду придаться и погубит себя. Пока что лес дремучий разум его не потравил настолько, чтоб он пошёл в русаличьи объятия. Рука опять вверх ведёт, более грубо рассекает ветви. Зло тут же пищат обиженные нечистые омеги. Нет, Дмитрий тут ради иной цели. Перед глазами лишь мысли о цвете волшебного цветка...

***

Уж путь его долог, ветвист, понемногу проходит, но только к папоротнику мужчина будто ни на шаг так и не приблизился. Голова, до того чистая, светлая, от воя леса, от соблазнов разных всё ж туманится. Не может альфа своей природой поступиться, человеческое нутро в нём манит здешних обитателей уж больно сильно. Давят на великого богатыря хохотки и увеселительный шëпот в его сторону, а ещё путь запутанный ужасно, ветвистый, непонятный. С лезгом опускает он меч обратно в ножны, сам шагает вперёд по-прежнему сминая траву под собой, но всё же цепляя за неё ногу. Отводит Чеботарёв в сторону ветвистые листья, на кандалы похожие, ступает вперёд, на опушку. И вдруг замирает, на глаза словно ожог получив. Замирает герой и смотрит перед собой глазами огромными, жмурится не смея глянуть на жар перед собой. — Жар-птица... — тянет мужчина с заходящейся от вздохов грудью. На губах его от красы иной, чужой, но столь прекрасной, улыбка сама собой является и сладостно растекается. — Живая. Замер, как в землю вкопался, смелый воин случайно на сад прекрасной птицы наткнувшись. Голову закинул повыше, вгляделся впереди себя, наверх, туда, где ветви сводятся и ахнуть себе позволил. Там, в клети огромной и большой, подвешенной так высоко, будто у самого неба, сидит жар-птица. Вся в злате, от перьев ярких сияние, как от драгоценного металла и жар идёт такой силы, что Дима ощущает его всем телом находясь к птице неблизко. Глазки жар-птицы, скрытые за тонкой вуалью его накидки, сверкают зеленом малахита, всё тем же, коим горит весь лес. Но этот свет — иной, ибо Дмитрий ведëтся на него. Уж разум его потихой в туман опадает, теряется. Мужчина же сглотнув, шагает вперёд. — Кто же посетил меня в столь поздний час? — печальной трелью разносится голос птицы. — Кто решил нарушить мой покой в Купалову ночь? А Дмитрий смотрит на прекрасное создание и низ, под ноги себе, бросает меч, присаживается у клетки на колени, опуская голову словно у ног омеги знатного роду, вздыхает трепетно. — Дмитрий, сын Юрия, царский воин, богатырь, — говорит он с придыханием и не может заставить себя не смотреть на ярко пылающие крылья птицы за спиной. Он поднимает голову и глядит на юношу вновь. — А как звать тебя, прекрасна птица? Жар-птица коварно и кривовато резко улыбается, но Чеботарёв от той улыбки заходится в дыхании. Омега шагает по клетки, смотрит вниз, разглядывая славного воина. — Зовут прекрасну птицу Серëжей, — смеётся истинно по птичьи, гаркнув. Дмитрий облизывает губы, про себя всё тянет «Серёжа». Имя на языке сладостно катится, теплом раскалённого злата по груди течëт. А птица же вдруг ведëт хвостом в сторону, сверкает яро-зелëными глазами, улыбается. — Ради чего же ты явился в лес в ночь Купала, Дмитрий? Дмитрий даже не задумывается о том, чтобы произнести птице неправду и выдаёт на одном выдохе: — По царскому указу здесь я, должен найти цветок папоротника, что молодость возвращает. — Цветок папоротника? — удивлённо спрашивает птица, а после, увидев кивок мужчины начинает громко и сорвано смеяться так, что огненные перья летят в стороны. Чеботарёв заметно хмурится, недовольно темнеет морщинка над бровями. — Ни один живой на этом и ином свете не видывал этот цветок и ты не увидишь. Ведь не ведаешь ты даже пути! — А видел ли его ты, Серёжа? — обращается он к омеге. Тот хлопает глазами и подносит руки к голове, почëсывает и взъерошивает волосы задумчиво. — Уж видел и путь к нему ведаю. Богатырь облизывает губы и возводит руки к клети, постепенно поднимаясь с колен и подходя ближе, ощущая как жаром сводит грудь. — Прошу, выведи меня на верный путь али направь туда, где сей цветок распускается, что угодно для тебя сделаю! Жар-птица улыбается довольно, прикусывает губу и хлопает своими огненными золотыми крыльями. Клетка качается, а руки его с цепкими когтями хватаются за прутья. — Что угодно, — тянет он сладко и весело хихикает. — что угодно... А сумеешь ли приласкать меня, богатырь? — Приласкать? — непоняв спрашивает мужчина и вновь замерев наблюдает за тем, как птичья ладонь ложится на дверь клети, спокойно толкает её. Та поддаётся и Дмитрий ахает, наблюдая за тем как Серёжа расправляет крылья и плавно взмахивая ими оказывается на земле, совсем рядом с ним. Горячая рука юноши ложится на колючую щëку, гладит и ласкает, побуждая подступить ближе. Дима тяжело дышит и оттягивает свою кольчугу почти скидывая её на землю. Жарко, очень. Серёжа же смеётся, сияет улыбкой драгоценной и всё гладит, гладит, ласкает сам. — Приласкать и выдержать мой жар, мой пыл. — произносит он и подходит совсем близко, шепчет аккуратно на ушко, кокетливо улыбаясь. — Ежели сумеешь меня удовлетворить — укажу тебе путь к цветку. А ежели нет — запутаю дороги твои так, что из лесу и век не выберешься. Чеботарёв осторожно, но уверенно берёт ладонь юноши с длинными ногтями в свою, поглаживает, разглядывая её. Сжимает наконец и поднимает глаза на птицу, ощущая как тело загорается. — Сумею, — отвечает он и целует ладонь сказочной нечисти. Серёжа хохочет довольно, сыто, будто напился в миг дмитровой силы, и поднимает другую руку к голове. С тела скользит полупрозрачная ткань, на вид скованная из тонкого серебра с драгоценными камнями; опадает пылью на землю. Жар-птица довольно скалится замечая тяжёлый альфий взгляд на своём теле...

***

В глазах у Дмитрия рябью всё ведëт. Сам он двигается и водит руками на ощупь, в мгновение будто ослепнув от ярко сияющей кожи, златом отличающей на свету. Кожи идеально белой, да мягкой, безмерно горячей — Чеботарёв проводит пальцами по ключицам, что пушком перьев овеяны слегка и поражено вздыхает. Какова красота, не верится воину в то, что перед глазами его всё это. Грудь птицы спокойно то опускается, а то поднимается, сам он улыбчиво лежит на земле под альфой, да только руки всё к шее его тянет, несильно царапает её когтями своими, но больше просто за неё ладонями держится. Касания его для мужчины ожогом ощущаются, сразу уж хочется водой ледяной на них полить, чтоб затушить. Весь он кажется от близости омеги горит, будто валяется на печи во время лихорадки. Да только тело его не лихорадит, делает он всё вполне уверено, умеючи. Ладони гладят бочка омеги, сжимают за грудь и плечи, немного щекочат. Всё пытаются его руки выведать — где же так сжать, чтобы хорошо Серёже было? А Серёжа только смеётся, да ноги голые разводит в стороны, давит на макушку руками тяжкими и всё к себе, к себе тянет. Дима же совсем по ощущениям разума лишился, затуманил его лес, затянул! Да и уж как не затянет с такой-то птичкой, с запахом его природным, яблочным. Только один этого запах в голове дмитровой и стоит. Руки опускаются на талию омежью, а носом он всё в шею тычется, подобно волку. Клацает зубами, низко рыкнув. Уж невозможно на белую такую кожу без метки-то глядеть! А жар-птица словно то почуяв довольно причмокнул, облизнул губы и дождался когда альфа в глаза ему глянет. — Ну уж кусай, Дмитрий, ежели повязаться с нечистым хочешь, — смеётся он. А смех омежьй неожиданно Чеботарёва отрезвляет, глядит он более здравым взглядом на Серёжу, на крылья его огромные, огненные, на длинные когти, на глаза зелёные. Тянет всё же богатырь носом воздух. Нет, с нечистью на цельну жизнь повязаться? Звучит уж больно неприятно. От того, печально тихо взвыв, Дима вновь опускается носом к шее, тыкается раз-два, а потом лижет горячую кожу, посасывая. На языке тут же привкус железный помешанный с яблочным, наливным. Сочетание странное, но уж до того Дмитрию нравится, что он всё продолжает, да продолжает шею чужую лизать, оцеловывать и руками попутно омегу по животу гладить. Птица от того, до этого весёло хохоча, начинает ëрзать по земле, водить крыльями и хвостом туда-сюда, притягиваться совсем к геройской груди. Приятные стоны с уст птицы срываются и прямо в уши Димы текут, вновь его впьян ввергая. Чеботарёв себя теряет, прикусывает совсем слегка шею и опять лижет, ушам своим, что слышат стоны громкие и будто сладкие, не веря...

***

Жаром всё овеивает, кажется будто провалился богатырь в жерло. Ладони, что упëрлись для равновесия в землю, щекочет, да овеивает путами трава, голова героя то и дело вновь опускается к шее да груди птичьей, выцеловывает. Дима между своими движениями отрывистыми глядит вниз, на голое тело Серёжи и раскрывает рот в предвкушении, обратно нырнув. Ибо на до того мягкой, белой коже места не осталось — вся усыпана она поцелуями багровыми, небольшими кровавыми подтëками, что текут вниз по шее. А в глазах Дмитрия так и вовсе по телу жар-птички раскаленное золото течëт, оттого то ему так и жарко. От жара кружит голову, в ней уже не туман струится, а яркие огромные костры горят. Серёжа за его широкую спину хватается и резво царапает, оставляя длинные полосы от острых когтей. Дима того даже и не замечает, тазом ведёт вперёд, вперëд и скулит в шею омеги — жарко внутри него, тесно, так ещё и сжимается он так, что альфа вскипает. Ноги его изящные закинуты прямо на поясницу богатырскую, а крылья огромные от каждого толчка вверх взмывают. Дима пару раз головой в сторону ведёт и вблизи разглядывает золотые горящие перья. Хочется прикоснуться, но уж боится — руки обожгëт будто. А Серёжа же к нему всё, к нему, сам кусает далеко не омежьими клыками, целует прямо в губы пошло и не стесняясь ничего. Дмитрий так и заходится на вздохах и рычит на него, когда тот хохочет вдруг от туманного его взгляда; движения ускоряются, вбивается в нутро чужое и укладывает руки на бёдра, разводя их в стороны больше, чтобы лучше птичка в себя принимал. А птичка от такого сразу наземь опадает, стонет громко, словно гаркает и с улыбкой на лице выгибается изящно. Вот уж точно говорят, что ежели нечисть ухватилась за тебя, так не отпустит — Серёжа руками как верёвкой обвил его шею, да сжал сильно, не вырваться. И уж сам, вновь не стыдясь, жар-птица поддаётся бëдрами своими уж красноватыми назад, насаживается на плоть Чеботарёва и стонет в голос... ...Дмитрий уже и забывать начинает по-маленьку о том зачем пришёл в этот лес в ночь Купала, вся голова одним Серёжей полнится, грудь жаром горит, а всё, что ниже в похоти погрязло. Лишь мелькают в голове образы да мысли о цветке папоротника, но то не более чем мимолётные картинки. Быстро они перед глазами Чеботарёва сгорают от крыльев чудесной жар-птицы, что под ним стонет и бёдрами назад поддаётся, целуя его в щеки и губы. Только вот сам омега нечистый его к этим мыслям возвращает, поднимает изящную свою руку и между стонами протягивает её в сторону, всё также к его груди почти прилипнув. Обвивается он подобно змию вокруг него, окончательно сводит ноги за поясницей, скулит, опадая бëдрами на член и царапает плечи особо больно, будто в чувства приводя. Чеботарёв рычит, по собачьи головой мотает, а Серёжа к нему опять и на ухо украдкой как шепнет: — Погляди-ка в сторону, Дмитрий, — сладостно растягивает он его имя и словно в себя ещё больше тянет альфу, только уже не тело его, а душу к себе же внутрь. Дима мокро бëдрами о чужие ягодицы бьётся, Серёжа ахает и улыбается от удовольствия, по рукам мужчины почти течëт. — Приласкал ты птичку знатно, справился. Заберешь цветок с собой, героем будешь, в летописи о тебе напишут. — он молчит какое-то время и радостно гладит богатыря, что с его тела глаз не сводит, по мокрым чёрным волосам. — Но запомнишь ты эту ночь явно не из-за цветка. Да ведь, Дмитрий? А Чеботарёв же лишь миг глянул на цветок, так чудно горящий, за коим он и пришёл в этот лес в эту ночь, по царскому велению. Посмотрел, посмотрел, да отвернул голову обратно, пихнул несильно омегу в грудь одной рукой, другой перехватил по спине, касаясь горячих, но мягких безмерно перьев, вжался в ключицы и небольшой пушок на плечах погладил и задвигался резко, медленно, выбивая каждым толчком из Серёжи стоны, а из себя выдохи. В голове все мысли огнём догорали, светили также ярко, как и довольные зелёные глазки птички, стонущей от движений приятных, от ласки богатырской, от близости альфы...