Лестница, спускающая с небес

- И какой его главный недостаток?

- Я всё время его хочу.      

      Где-то в начале семестра, ещё до дурацких игр, когда на улице было необычайно жарко, случилось то, после чего Брэдли начал осознавать свой интерес к фрэшмену не только как к достойному сопернику. Особо не придерживаясь эгоцентричного амплуа, он выходил из корпуса и краем глаза поймал Гуфа. Он тогда был одет довольно неплохо (в глубине души это было не просто «неплохо», а «ебать, горячо»): красная футболка, но не та, что обычно, а с логотипом какой-то группы, за которую Брэд не шарит; широкие джинсы с дырками, цепями и глубокими карманами; объёмная джинсовка легко накинута на плечи, а свободная рука во всяческих рокерских побрякушках. И сами эти руки такие тонкие, но крепкие, покрыты ссадинами и мозолями из-за экстремального хобби. Губы с двумя симметричными проколами периодически сжимали между собой сигарету, смыкались на время и выпускали полупрозрачный дым, который тут же растворялся в тёплом сентябрьском дне. И всё это вызывало почему-то злость, даже ненависть. Не демонстрируемую ранее — то была показуха, — а какую-то личную. Он привык, что люди бесили его, когда они выглядят стрёмно, но никак не наоборот.       Обычно, он не начинал конфликт, когда вокруг никого не было. Какой дурак выйдет на сцену без зрителей? Но этот случай не был обычным. Ещё с того момента, как Макс промчался мимо на скейте со своей шайкой. — А папуля знает, что малыш Макси балуется вредными штучками? — гадко глумится Апперкраст, вкладывая в этот бессмысленный подъёб всю свою неприязнь. Гуф хмурится и смотрит на него своим самым злющим взглядом. Он заводится с полуслова — это, нахрен, возбуждает! — и ещё облизывает губы; не надо спрашивать, почему Брэдли это заметил. — Не твоё собачье дело, Апперкраст, — его фамилия звучит очень… мерзко? Да, мерзко, когда её произносят с такой искренней злостью. Хочется поймать это произношение своим ртом, посмаковать немного, а потом выпустить резким выдохом что-нибудь не менее грубое. Тем не менее реакция показалась ему слишком простой. — Ах да, видимо, он чрезвычайно занят своей клоунадой? — очень хочется нарваться. — Что ты сказал? — Окурок падает на землю, и это точка невозврата. — Я сказал, что твой папаша — ёбаный клоун, — губы не успевают изобразить ухмылку, ведь в лицо прилетает кулак. А Брэдли смеется, сплевывая кровь. Он хотел именно это. Сейчас. С ним. Вдвоём. Только эти руки, только этот полный желчи взгляд, только эта кровь на его дорогущей рубашке. И непременно — чтобы никто больше не видел их, чтобы никто не смог узреть, как его костяшки вписываются в челюсть, а «симметрия» — уже не симметрия — шарик от серьги канул в небытие пыли, которая поднялась, когда они повалились на грязный асфальт. И всё это Брэдли ненавидит. Только он и никто другой. Хочется верить, и он верит — Макс может бить с таким остервенением только его рёбра.       И даже прижатый к земле первокурсник смотрит только в эти глаза, желая смерти и матеря лишь одного единственного человека. А человек улыбается, наслаждаясь своей победой, и напоследок врезав в глаз, уходит побитый, но довольный синяками и «свиданием наедине».       Всё было так просто. Теперь же, когда драки прекратились, Брэдли недоумевает, почему ему так херово. Нет, ему нравится Макс, и причинять боль желания нет, но есть какое-то другое. Чтобы опять вжимать друг друга в стену, душить и любоваться кровью на губах. Хочется прикосновений. Резких, жёстких, его.       Прозрение шокирует: взаправду Апперкраст никогда не затевал драку, чтобы сделать больно. Это было очень похоже на секс. А ему нужно было снять стресс. Как и сейчас, но теперь, вероятно, не получится сделать всё, как раньше.       Брэдли, вспоминая потасовки, каждый раз бежит в ванную. Ясен хер, для чего. Но мало, чертовски мало! И после этого ему становится так неприятно. Он настоящий извращенец: получает удовольствие, вспоминая, как дрался с парнем, который всё ещё вызывает у него раздражение, и даже сильнее, чем прежде.       И, исходя из всего этого, вопрос, зачем он назвал Макса тупым мелким зазнайкой, проясняется. Теперь становится ясно, почему он привёл его в раздевалку, которая была свободна после ухода спортивной команды, и почему начал придираться к его внешнему виду, характеру и настроению. И как же он злился на то, что Макс стоял и не вдуплял, какого хуя происходит! — Ты на меня за что-то обижен? — Сука, какой же он тупой! — ДА, — голос эхом звенит в коридоре, — за то, что ты ебучий тормоз! — Я — тормоз? Прости, но это ты позвал меня сюда, хрен пойми зачем, и несёшь чушь уже пятнадцать минут! — Ну так возьми и врежь мне уже! — истерично орёт Брэд, всплескивая руками. — О, я подумываю об этом с того момента, как ты назвал меня, блять, да как только ты меня не называл! — Тогда в чём, блять, твоя проблема?! — Гуф, может, и глуповат, но не по своей вине не выкупает, почему на него пялятся, как на врага народа. — В том, что ты мне нравишься, мудак ебучий! — из последних сил сдерживается, чтобы действительно не наброситься. Брэдли проглатывает язык секунд на тридцать, а после чуть спокойнее, но всё ещё довольно громко говорит: — Ну так включи голову и заткни меня по-другому!       Его щёки горят уже давно, потому что он взбешён, однако конкретно в данный момент он краснеет скорее от смущения, ведь впервые за вечер его начинают понимать. А у Макса на лице написано: «В натуре?» — Пф-ф, — Гуф зачёсывает волосы, мокрые после ярого спора, и пускает смешок. — Скажи честно, тебя в детстве роняли? — Твою мать! Какой же ты туп-! — его заглушает собственный стон. Не осталось сил даже на удивление, поэтому он просто отвечает на долгожданный физический контакт, выгибая спину и прижимаясь к чужой ширинке своим стояком. — Блядство, — выдыхают прямо ему в рот, пока пальцы путаются в чёрной лохматой шевелюре, заставляя примкнуть обратно к его губам. Брэдли давит на затылок, впервые решаясь углубить контакт, и ему сносит башню, когда Макс перестаёт тупить и резко сжимает его задницу. — Значит, это был просто недотрах? — лукаво спрашивает он и тут же затыкает адресата новым поцелуем. — Это не просто недотрах, — запустив руки под футболку всё того же красного цвета, хрипло отвечает Брэд, — это ёбаный пиздец, фрэшмен! М-ах, Господи, — в перерывах между короткими «чмоками» он продолжает, — помнишь, как мы впервые подрались не на публику? Знаю, что помнишь, молчи, — рука ложится на губы напротив, а сам он приближается так, что их глаза теперь симметричны друг другу. — Я очень, — пауза, — очень долго думал, что заставило меня так возненавидеть твою наглую рожу, — свободная рука ощупывает пресс, плавно поднимаясь к груди, попутно слегка впиваясь в кожу первокурсника короткими ногтями, — а потом понял. Я просто хочу тебя. С первой нашей встречи хотел.       Макс решил, что хватит с него бездействия (особенно после таких признаний), и без предупреждения почти разорвал верхние пуговицы рубашки, чтобы сразу же прильнуть к тонкой шее. Он не кусался, специально лишь легонечко касаясь зубами дрожащего от учащённых вдохов кадыка. — И ты решил, что это лучший способ? Знаю, молчи, — он повторяет недавнее действие партнёра и, помимо того, что прикрывает его рот горячей ладонью, с причмокиванием целует ключицы, слизывая солёные капли с кожи. — Этого ты хотел? — хрипло шепчет Макс, неожиданно перемещая руку ниже, и грубо сжимает шею, тем самым прижав Брэдли к кафельной стене. Он сильно ударился затылком, и, наверное, именно это побудило его так унизить себя. — Да, пожалуйста, ещё, твою мать, прошу тебя, не останавливайся, — видимо, он сорвал голос, пока орал на перваша, иначе как объяснить этот умоляющий тон — почти скулёж. — Господи, фрэшмен, прошу. Макс, макс, макс, ма-а-акс!       Как же Гуфа ведёт от этих слов, желание сгрести в охапку и расцеловать каждый сантиметр Брэдли, чёрт его побери, Апперкраста. — И мне бы стоило сейчас развернуться и уйти, — хватка крепнет, а кислород труднее поступает в лёгкие, от чего кружится голова, — бросить тебя здесь одного, чтобы запомнил на всю жизнь, как не стоит решать такие вопросы. Как думаешь? — этим вопросом он мучает скорее себя, нежели Брэда. — Угу, да, да-да-да, стоило-бы, но… — он делает глубочайший вздох, вздрагивая. — Но ты не, кхм-х, ты не сделаешь этого, — почти уверенно прохрипел Апперкраст. И на всякий случай дополнил свой ответ: «Пожалуйста…» — Макс сглатывает и гадает, сколько ещё продлится этот аттракцион невиданной вербальной щедрости. Видать, и впрямь — не просто «недотрах», а конкретный пиздец. — Ты прав, я слишком культурен для этого.       Он в последний раз жадно целует еле-стоящего на ногах парня, стонущего от того, что Макс надавил коленом на его пах, после чего вместе с ним опускается на холодную плитку (увы, это самый удобный из возможных вариант). Брэд ложится на твёрдый пол, игнорируя неудобство, и стонет в голос, когда с него стягивают брюки вместе с бельём. Рука сама хватает непослушные волосы, насаживая голову Гуфа на собственный член. Последний лишь мысленно усмехается и, раздвинув ноги Брэдли, втягивает щёки, как делали в порнухе. И не обманули: это сработало! Голубая рубашка промокла на рукаве, так как Апперкрасту пришлось прикусить запястье, чтобы не закричать.       Макс сосал лучше, чем кто-либо до него. Может, так потому, что это именно он. Когда головка упирается в глотку, он не спешит отстраняться, задерживается на пару секунд, доставляя лежащему невероятное удовольствие. Его превосходство в том, что ему действительно нравится процесс, он вкладывает все силы в результат, чем является долгожданный и незаслуженный оргазм Брэдли.       Апперкраст инстинктивно хочет свести ноги, но, понятное дело, хер ему. От наслаждения он совершенно не контролирует силу, с которой держится за волосы Макса, но того это только сильнее заводит, мотивируя сосать усерднее. Его язык, проходясь по головке, слегка задевая уретру, скользит всё ниже и ниже.       Ощущать во рту мужской член непривычно, но приятно. До этого у Макса вообще не было «гейского» опыта, но он никогда не имел ничего против. Никакой би-паники не могло быть, в пубертате Гуф уже успел надрочиться на кудрявого одноклассника-футболиста, а в фильмах, где играли одновременно Брэд Питт и Джоли, он не мог определиться, кем хотелось любоваться сильнее. Сейчас он-таки определился: единственный, кто его интересует, — это Брэдли.       Поэтому Макс поднимает голову, теперь уже только рукой надрачивая ему. Он с ощущением превосходства пожирает взглядом такого нуждающегося в нём, как ему всегда и хотелось, такого сумасшедшего Апперкраста. После оргазма он, с огромной вероятностью, перестанет быть таким доступным. Макс вообще не понимает, как всё это время он жил без такого Брэдли. — Фрэшмен, мне не нужна твоя рука! — капризно хмурится он. И всё-таки эту язву Гуф любит не меньше. — Я могу убрать её, — дразняще улыбается он, замедляясь, — так лучше? — Я ненавижу тебя, сука! — движения тянутся вечность, так медленно ему ещё не дрочили. Макс глупо смеется, что бесит до дрожи. Думает, что право имеет так его изводить! Брэдли хватает его за майку и шипит прямо в губы: «Я, нахрен, убью тебя!» — А что такое? — ладонь совершает пару резких толчков, провоцирующих стоны, вновь расслабляясь. — Прекрати, прекрати… Ты можешь, мх-а, просто… — Просто что? — Ты знаешь что! — Брэд прикусывает нижнюю губу, и это настолько соблазнительно. Он пытается сам толкнуться в чужую руку, но получается плохо. — Прошу тебя, верни рот на место, — шепчет Апперкраст, комкая красную ткань дрожащими пальцами. — Ну пожалуйста, Макс! — так искренне просит он, почти вымученно. И Макс в ту же секунду нависает над ним, возобновляя нормальный темп снизу. Он целует влажные губы, задерживаясь там ненадолго, касается ими шеи и опять спускается к члену. — Боже, блять! — на этот раз, Гуф сосёт быстро и с большим «аппетитом». Брэдли выстанывает судорожное «Макс» каждую секунду и бешено выдыхает. Конечно, все эти звуки очень нравятся Максу, который с особой интенсивностью работает головой, а теперь ещё и рукой, лаская мошонку. Брэд слишком избалован, чтобы предупредить о сперме, вкус которой тут же появляется на языке первокурсника. Он совершает ещё парочку резких движений, сжимая в руках крепкие стройные бёдра, и медленно выпускает член изо рта, тяжело дыша. — Надеюсь, теперь ты понял, что не обязательно выводить из себя человека, когда хочешь потрахаться? — Да, дорогой, — одними губами бормочет опустошённый Апперкраст, растянувшись на полу.       Макс кончил, едва дотронувшись до себя и услышав это «Дорогой». Пожалуй, любой бы на его месте поплыл. — Эй. — М? — Я в душ, — бросает Гуф, быстрее отошедший от оргазма, и скрывается за дверью душевой. Он возвращается спустя пять минут, чуть не столкнувшись с Брэдли, который ждал «своей очереди». Они могли бы и вместе помыться после произошедшего, но совместная процедура омовения — нечто в миллион раз интимнее орального секса.       Брэд подозрительно долго пялится на Макса, кусая истерзанные губы, и неожиданно впивается в него очередным поцелуем. Он слишком долго мучил себя дрочкой в душе, чтобы так легко отпустить его. — Мы только начали, фрэшмен, — срывая с него полотенце, бормочет Брэдли, не встретив никакого сопротивления.

***

      Ещё более интимным, чем совместный душ, оказалось желание заботиться и из кожи вон лезть, только бы сделать приятно. Для Гуфа не было секретом, что Брэдли в последние дни пахал, как ни в себя. Они засыпали и просыпались вместе: Брэдли и конспект по экономике. До сессии оставалось меньше месяца, на «потрахушки» и прочее тратить время казалось иррациональным.       Максу было немного жаль, что они почти перестали видеться, а когда это всё же случалось, Апперкраст не задерживался надолго. Он выходил из комнаты только на занятия и в магазин, но по мере приближения сессии перешёл на доставку, оставаясь затворником.       Если любимый человек хочет сосредоточиться на работе, полностью отгородившись от внешнего мира, — это его дело. Нужно уважать личные границы. «Личные границы…» Сейчас так рассуждает каждый, кто прошёл минутный курс в рилсах о том, как строить здоровые отношения. Однако! Во-первых, здоровых людей не бывает, красота в несовершенстве, а человеческий разум не может не иметь проблем, так как мозг не существует, если нет того, что необходимо «решить». Во-вторых, личные границы стали чересчур размытым понятием. И в-третьих, строить отношения — недостаточно. Нужно ещё и любить. А любовь — явление настолько противоречивое, что априори никогда не будет «здоровой». У них тем более.       Поэтому, Макс точно абьюзер, токсичный человек и тиран, ведь слова «Хочу побыть один и заняться учёбой» он проигнорировал, как Германия пакт Молотова-Риббентропа: подло, внезапно и нагрянув в четыре часа. Правда — вечера. После последней пары по физике. Он и сам, если честно, заебался и мечтал только о том, как скинет футболку, завалится на кровать, врубит ноут и зависнет в Фоллаут с Бобом. Вопреки «инстинкту (вероятно, самосохранения)» он с усталой улыбкой плетется по коридору, разглядывая пол под ногами и с лёгкой завистью пересчитывая носки на дверях, с «латте-прости-господи!-макиато-и-тд» и сэндвичем с грибами из столовки (он случайно заметил, что Брэдли систематически покупает одно и то же). Макс стучит в дверь, на ручке которой, слава богу, нет носка, и ему открывает такой же заёбанный Брэдли в клетчатых пижамных штанах и белой майке, лохматый и злой. Макс улыбается, глядя на недовольную хлеборезку, пока Брэд трёт руками лицо, раздражённо мыча. — Фрэшмен, я же сказал, что буду занят, чего тебе, а? Я только стал понимать, что такое — двойной счёт! — никто бы не был счастлив, если бы его отвлекли от работы, да ещё и застали в таком непотребном виде. — Не кипятись, я на минуточку, — Апперкраст в замешательстве смотрит на бумажный пакет и кофе, которые ему протягивают, и всё в том же замешательстве принимает их, сразу отпивая из тёплого стакана. За секунду нахмуренные брови расслабляются, тяжёлый взгляд смягчается, и Брэдли очаровательно смущается тому, что Макс принёс ему идентичный прошлому напиток. Настроение поднимается, и Макс, довольный этим, улыбается в ответ. — Спасибо, но ты не должен был… — договорить мешает крайне неприличный и дискредитирующий «харассмент» — наклонившись, Макс коротко, но трепетно целует его в щёку. — Знаю, просто подумал, что ты заслужил что-нибудь приятное, — толком не отстранившись, полушёпотом произнёс Гуф. — Удачи тебе с этими, э-э… Двойными счётами. — Счетами. — Да насрать, — говорит он и уходит к себе.

***

      Так прошёл декабрь: в случайно-неслучайных встречах и робких намёках. И вот до Рождества осталось ровно двадцать четыре часа. Сидя в машине с личным водителем, Брэд мял в руках пояс от небольшой спортивной сумки с необходимыми вещами и рассматривал свои коленки. Ему бы подкопить ресурсов перед ужином, но он сегодня «не в ресурсе», чтобы восполнять ресурсы. Одна нога непрерывно дёргалась, выдавая волнение.       Ехали они час, было… Нелегко. Да, пожалуй. Но самое сложное ждёт его впереди.