Лестница, спускающая с небес

«От любви до ненависти всего один шаг,

и сделать его помогает ревность»

      Брэдли ненавидел в людях две вещи: первая — тупость, вторая — нахальность, третья — неопрятность, четвертая — наглое присвоение кем-то принадлежащих ему вещей, пятая — чрезмерная увлечённость медийными личностями (типа того придурка Пауэрлайна), шестая — склонность к ревности, седьмая… Блять. Короче, есть дохуя вещей, которые Брэдли ненавидит в людях.       Он старался жить так, чтобы абстрагироваться от любого из раздражающих факторов. Учился, чтобы не быть тупым. Соблюдал этикет, чтобы не показаться нахалом. Тратил около двух штук долларов в месяц на уходовые средства и по три часа стоял перед зеркалом, чтоб, не дай бог, ни единого изъяна. Своё всегда держал при себе. Ему вообще не интересны никакие популярные исполнители. Он категорически запретил себе привязываться к людям, потому что не собирался выглядеть так же глупо, как эти ревнивые «детишки» с их первыми отношениями.       Но. Наблюдая за Максом, стоящим у перил этажом выше в компании всё той же Лейси, он выглядит ещё глупее. Почему, чёрт возьми, просто не отшить её? Ага, конечно, Макс слишком вежливый для этого. Или… Или из-за его неоднозначного ответа Гуф решил, что может заводить интрижки с кем-то другим? Ну уж нет! Он, конечно, не спорит: ясного ответа не было, но это! Это неприемлемо.       Апперкраст испытывал серьёзную неприязнь к себе из-за этого детского чувства. Только дело здесь вовсе не в том, что он ревнует. На самом деле, он вообще никогда не ревнует, потому что знает себе цену. Но вот базовая потребность в гарантии неприкосновенности собственного имущества — детская травма.       Мейнстримное клеймо пастельным бабл-шрифтом, влепленное в корку подсознания и украшенное звездочками и сердечками, ведь, следуя современной культуре, обязательно надо не забыть про «романтизацию проблем».       Ну, а если серьёзно: бабл-шрифт уже давно неактуален. А если совсем серьёзно, пора бы уже перестать пялиться в давно опустевший угол справа от центральной лестницы.       Ой, подумаешь, Чарли пару (или сотню) раз без спроса брал у него что-то и возвращал в состоянии едва ли лучше кучи дерьма с золотой ленточкой! Подумаешь, он не заработал в своей жизни ни копейки, но живёт на «выше среднего»! Подумаешь, абсолютно все вокруг талдычат, что он счастливый обладатель золотой ложки за щекой… Только это не ложка, а блядский нож, который приходится ещё и насасывать постоянно, а то, не дай боже, возьмёт и проткнёт горло насквозь.       «Ну ты иди-иди через это поле — так короче. Только я тут мин наставил, но ты ступай-ступай, так и так иного пути нет».       Нет, что вы, он не обижен. И ему не хочется взорвать планету каждый раз, когда у него что-то отбирают. Например, победу. Например, власть. Например, Макса. И пусть, с потерей первых двух Брэд смирился, но третьего просто нельзя у него отнять. И в глубине души он это понимает, но сам себя ломает, игнорируя эту потребность. Он ведь не какая-нибудь тупая сучка, пишущая дешёвую порнушку для неудовлетворённой фан-базы, чтобы так бесстыдно и ревностно верить в подлинность своих непристойных фантазий. — Хэй, Брэд, о чём мечтаешь? — голос над ухом такой внезапный, что Апперкраст позорно вздрагивает. — Надеюсь, что обо мне. — Пфф, как ты догадался? — сучоныш даже вообразить не может, какой точной оказалась его шутка. Стоит и буравит его каким-то слишком пидорским взглядом, не говоря ни слова. — Я полагаю… Тебе что-то нужно? — озираясь по сторонам, мол, не наблюдает ли кто за ними, спрашивает Брэдли. — Только ты, — вообще, Апперкраст не из тех, кого легко смутить, но сейчас он испытывал то, что в подростковые годы вызвало бы у него стояк. Благо, его тело ограничилось красными ушами. — Шут-ка, — так томно, что он сглатывает и теряется в попытках сообразить, как бы на это ответить. — Ты… Я… У тебя-э… — с каждым словом хочется заново вырывать себе язык. Взгляд ищет, к чему бы приебаться, чтобы не выглядеть дураком, но получается ровно наоборот. Умом он знает, что его разводят, как мальчишку, но сердце реагирует, как гастрит на колу. — У меня что? — У тебя плохо получается изображать плейбоя, — придумал, мать его дери. Высрал последнюю хуйню. Стыд какой! — А по-моему, — дистанция становится такой короткой, что Брэдли опять оглядывается вокруг, — отлично.       Ни один человек на свете не имеет над ним такой власти. Ни один из восьми миллиардов. — Пха-ха, видел бы ты себя, — смех такой же глупый, как у папаши. — Да пошёл ты, — без ненависти отвечает Брэд, кусая щёку изнутри. — С превеликим удовольствием, но Его Высочество никак не соизволит пригласить, — подмигивает, гадёныш. — Прекрати немедленно! — Ладно-ладно, пойдём покурим? — Я не курю. — Из тебя бы вышел нихуёвый солдатик. С такой-то скоростью переобуваешься. — Это был единичный случай, — он манерно закатывает глаза. — Минет — тоже единичный случай? — игривый тон совсем не веселит, больше походя на издёвку. — Ещё громче не можешь говорить, еблан? — ну всё, язык точно пора укорачивать. Хочется провалиться сквозь треснувший линолеум прямиком в ад, где ему самое место. Он снова становится тем ублюдком, которого ненавидит. Тем ублюдком, из-за которого потерял всё. Неужели и Макса тоже? Может, и нет никаких помех с «четвёртыми размерами»? Может, единственная помеха — он сам? Больше всего сейчас пугает то, что, подняв опущенный взгляд, он увидит серую стену с планом эвакуации. Эх, ему бы не помешал такой. Только не «при пожаре», а «при жестком проёбе». — Эй, прости, я же просто шучу, — как-то совсем тихо поясняет собеседник. — Ах, нет! — громковато. — Это ты прости. Я не хотел, я… Мне пора, извини, — его не ловят за запястье, потому что он этого не заслуживает. Заслуживает ли он вообще хоть чего-нибудь?       Почему именно с ним он такой мудак? Почему совсем не следит за тем, что влетает и вылетает изо рта?       Макс еле слышно матерится, когда не успевает среагировать — Брэдли исчез. Ну круто, снова всё по пизде. Так долго ещё стоял и раздумывал: «Подойти или не подойти? Пошлёт или не пошлёт?» (Кажется, что Шекспир в их отношениях уже как родной).       Вот, когда влюблён, всегда так — через жопу. Словно выблёвываешь целую стаю «воробьёв», а опосля порываешься поймать, а поздно уже. Ой, как поздно. Почему же выходит, что нормальный разговор у них не клеится? Макс и внимания не обратил на грубое к себе обращение, привыкший к подъёбам от друзей. И казалось, что стёб не может обидеть, но Брэдли на завтрак ест авокадо и говорит «приветствую» вместо «вечер в хату!». И если он не обиделся, то как минимум не обрадовался тому, что минет-момент вообще появился в их беседе. И ещё, надо полагать, его гордость умаляет то, что он отсосал кому-то в пыльной кладовке. То есть, нет-нет, «не кому-то».

***

      Апперкарст шёл быстро и неестественно, почти как «тот самый одноклассник», но чуть модельнее. Пальцы напряжённо «ломали» друг друга, а венка на шее пульсирует не хуже радиомагнитного излучения. Это пиздец. По-другому и не скажешь. Не дай бог, какая сука с ним сейчас заговорит! — Брэ-эд! — он годами совершенствовал самообладание только ради того, чтобы сейчас не вылить литр говна на урода, посмевшего его окликнуть. — Э-эй, чё такой грустный? — Хуй сосал невкусный, — надо же, ему даже врать не пришлось. — Хули ты здесь забыл? — можно было бы надеть футболку с надписью «пассивная» — и нет, не «сучка», а «агрессия». — Соскучился по моему любимому братику, — иногда Брэдли думает, что лучше бы он состоял в родстве с династией Габсбургов, чем с ёбаной влажной мечтой Стейси-чирлидерши с пониженным ай-кью и социальной ответственностью. Да, на футболиста-Чарли с толстым членом и узким кругозором Стейси наяривает, пока клитор не отсохнет. Вот и пусть оба сядут в кабриолет, разгонятся и въебутся в ближайшую стену, потому что у обоих вместо прав папочкина кредитка и мамкина страховка! НЕТ, ОН, БЛЯТЬ, НИКОМУ НЕ ЗАВИДУЕТ. У него всё замечательно! — Ой, а я-то как соскучился! — верхние и нижние зубы так сильно давили друг на друга, что были на грани того, чтобы сломаться к чертям. — Настолько, что возьму и съебу, как только ты отвернёшься. — Ха-ха, шутник ты, Брэдли! — братское объятие уже превратилось в вынужденную формальность. — Нет, Чарли, я серьёзно, — он глупо и высокомерно закатил глаза. Брэдли медленно превращается в язву в пубертате, что удаётся заметить, если смотреть на их диалог со стороны. Да, он в курсе. Да, его это бесит. Нет, он это не контролирует. — Нахера припёрся? — Мимо проезжал, — уже относительно серьёзно начал Чарльз, — дай, думаю, загляну, ударюсь, как говорится, в сладкие воспоминания. — Ага, как же похуй. — Воу, не будь такой букой! — этот мудак ущипнул его за щёку. Как ебучую собачку на привязи! На презрительный взгляд в свою сторону, как ожидалось, Чарли не отреагировал. — Как там ГАММы? Надеюсь, лидер из тебя лучше, чем «шулер»?       И вот Брэдли смотрит куда-то вниз, уже подготавливаясь к порции стёба. Он предвидел, что рано или поздно станет известен его позорный вылет из самого крутого, престижного, успешного и другие-хвалебные-прилагательные братства в… Колледже? Городе? Мире? Здесь он, конечно, загнул, но для него ситуация как-то так и выглядит. — Я… — секундная заминка, — ушёл от них… — сказать «они выгнали меня» язык не повернулся. — С чего это вдруг? — будто издеваясь, с насмешкой спросил старший брат. Казалось, он уже всё знает и просто играет с ним. — Ну… — Что, Брэдли, зассал по чесноку говорить? — позади начинается искренний ржач бывших товарищей. Ну всё — ниже падать только в ад. После волны шума за спиной и шума в голове, Танк услужливо поясняет: «Кинули мы его!» — Танк, дружище, а ты здорово вымахал! Помню, дрищом таким был, — как ни в чём не бывало обращается к толпе Чарли. Он мало кого из них знает. С «его времён» остались только вымахавшие перваши, что сейчас на последнем курсе, и Танк, который учился в одной старшей школе с Брэдли. Но вот его-то знают все. Конечно, а как не знать? Спасибо отцовским пожертвованиям в фонд этой честной и непродажной образовательной организации. Чего греха таить, Брэд и сам пользовался этим, не зная меры. Однако отчего-то сейчас его прямо-таки корёжит при мысли, что такие «финансовые операции» во всех отношениях существуют. Он даже стал задумываться, не зря ли были все его усилия? Чарльз живёт себе, не ведая забот, за чужой счёт и чужим умом. И, чёрт побери, никто не мешает его брату делать то же самое! Но он почему-то не делает. Всякий раз он задевает границу, но никогда не перешагивает и в конце остаётся ни с чем. Брэдли рвётся между тлетворной правдой и лёгкой ложью, чтобы упустить обоих зайцев. А теперь появляется третий, и он окончательно едет крышей. — Как сам-то? Небось, своей семейки репутацию отмываешь? — Приходится, — фальшиво улыбаясь, сквозь зубы отвечает Чарльз и формально жмёт протянутую руку. А Брэдли только сгрызает свои мягкие и здоровые губы в мясо, так как стыду его нет предела. Он глух и нем, стоит и потихоньку утрачивает ровное дыхание и связь с реальностью. Люди вокруг него над чем-то хохочут и, видит бог, что над ним, но он слышит только бешеный стук собственного сердца. Он бы ушёл, но не может сдвинуться с места. — …Брэд! — пытается докричаться один из голосов. — Достали, — опять шипит коброй. — Меня. Зовут. Брэдли! — ломано кричит Апперкраст, привлекая к себе нежелательное внимание. Стыд за самого себя разъедал изнутри и снаружи. У него заело выключатель, и перейти с режима «пубертатно-истеричного клоуна» на «стандартный высокомерный чувак» не получается. — О, здарова, Макс, — и только теперь, до него доходит, кто пытался с ним заговорить. — Да что с тобой такое? — класс, теперь ещё и Макс на него разозлится. Нет-нет-нет! — Месячные у него! — доносится изо рта какого-то Му-Му-гандона. И Брэдли бы убил его с особой жестокостью, но фокус внимания приходится направить на Макса, которого уже затягивает лестью в своё энергетическое поле Чарли. Вот уж, хер тебе! — Оу, а ты, видимо, тот самый Макс Гуф! — интонация харизматичного льстеца активирована. — Каково это — нагнуть Брэдли? Скажи же, приятно! Он всегда так дуется и стискивает зубы, а ещё уши краснеют, как у обезьянки! Он бывает малость неспокоен, всё-таки… — Макс не понимал, что это за придурок и о чём он вообще говорит. Его лицо выражало только желание сбежать отсюда и в идеале под ручку с Брэдом. Кстати, ему как раз скоро потребуется опора. Больше всего пугает, что Макс, как и все вокруг, окажется навсегда приворожён каким-то гадким обаянием и никогда больше не увидит его за этой горой стероидов. Потому что… — Я чуть более успешен, чем он. Знаешь, ты мне нравишься, малой. Моему братишке давно стоило вправить мозги, малыш немного увлёкся, — имитируя шёпот, он наклоняется к Гуфу, — думаю, он чутка не в себе. Боюсь, как бы не пришлось обращаться к псих-Ау! Блять, Брэдли, ну какого хуя? — ради того, чтобы врезать брату локтём под рёбра, Брэд таки сдвинулся с мёртвой точки. — Прекрати этот цирк и проваливай, тебя здесь вообще никто не ждал! — Ну знаешь, тебе тут тоже не особо рады, но ты же здесь!       Макс слабоумием не страдал, поэтому ему не составило труда догадаться, что этот странный мужик — возможно, его будущий деверь. И его это не то чтобы сильно вдохновило. Так или иначе, Гуф молча анализировал происходящее, желая, чтобы этот семейный конфликт решился как можно скорее. Он с ума сойдёт, если сейчас же не попросит прощения. — Иди в жопу, Чарли! — Макс успел забыть, как хорош Брэдли, когда ударяется в полемику. Его голос высокий, но не писклявый. Как у тех харизматичных дикторов на радио, с шуток которых никто не смеётся. А как этот парень закатывает глаза, господи! Это слишком привлекательно. Он не хотел ничего конкретного, наблюдая за таким Брэдли. Сейчас не хотел. Но раньше он желал всё и сразу.       Необходимо было как-то спасаться, иначе не миновать братоубийства. И Макс не был каким-то мастаком разруливать неловкие ситуации, но он схватил Брэдли за руку и почти естественно сказал: — Ты срочно нужен мистеру Санчесу, я обещал, что приведу тебя!       Апперкрасты не успевают даже осмыслить услышанное, как их становится здесь на одного меньше. — Что ты только что сделал? — Спас тебя от… Э-э… Я даже не знаю, как это назвать. Кстати, не благодари, — самодовольно. — И не собирался. Ты — идиот, — несмотря на недовольство, Брэдли стало легче, когда они ушли достаточно далеко. — Да, это правда, — Макс чувствует себя неуютно, опускает взгляд и понимает, что они до сих пор не расцепили руки. И ему льстило то, что Брэд не сделал это сразу, как они оказались вдвоём. Но отпустить пришлось таки. — Эй… — он аккуратно уводит ладонь и сует её в карман. — Прости меня? — Из всех, на кого я хочу сейчас злиться, ты где-то на пятом месте. — А на скольких ещё ты злишься? — Не считая пяти — на пару сотен. — Вот уж успокоил, — Гуф глупо посмеивается и кидает беглые взоры на собеседника, пытаясь уловить его настроение, но за последние дни у Брэда сильно отросла чёлка, поэтому, когда он идёт, опустив голову, видно только его рот. — Как мне, э-эм, загладить вину? — Купи кофе. — Что ж, это я могу, — говорит Макс и ведёт его в место их первой встречи. Так уж вышло, что все лучшие бариста этого городка работают именно там.       Они выбирают столик подальше от людей и поближе к закрытой кулисами небольшой сцене. Макс отправляется на первый из двенадцати подвигов и возвращается с двумя кружками в руках. — Это что? — спрашивает его Апперкраст, делая первый глоток. — Эспрессо. — На вкус, как дерьмо, — равнодушно выплевывает он, складывая руки на груди и откидываясь на спинку дивана. — А ты что хотел? — Латте макиато со взбитыми сливками, но на кокосовом молоке, и пол ложки сахара на 100 грамм напитка. — Так… Я не уверен, что у них это есть, но допустим, — пробормотал Гуф себе под нос и ушёл обратно к стойке. Брэдли сидел и пялился на ободравшиеся стены, они «не старые, а наполненные хипстерским вайбом.» Через десять минут вернулся его мальчик на побегушках (да-да, какая ирония) с нежнейшей и тупейшей улыбкой и тем самым «латте-макиато-со-взбитыми-сливками-но-на-кокосовом-молоке-и-пол-ложки-сахара-на-100-грамм-напитка». И, грех не отметить, но это самый сексуальный поступок, который ему довелось лицезреть. Грёбаный мужчина. От-со-си, Лейси.       Макс делает вид, что его не возносит на небеса то, как на него пялится Брэдли. Он делает вид, что его не волнуют влюблённые и столько всего говорящие глаза, а сердце не выпрыгивает из груди от того, как сглатывает Апперкраст, глядя явно не на кофе, а прямиком ему в глаза. Почему-то вспоминается момент, когда Гуф стянул с себя футболку, и как бы ни хотелось, но Брэдли не может обижаться на него за разрушенную жизнь, когда… Это.       Ему чуточку стыдно, ведь он не сделал для Макса ничего похожего, но ему очень хотелось. Это приятно, когда за тобой так ухаживают, но строить из себя вечно недовольного — это моветон. Это грязный эгоизм. Брэдли не любит грязь, даже несмотря на то, что он эгоист. — Может, возьмёшь уже? А то у меня руки затекли.       Брэд неловко подскакивает с места и забирает стеклянную кружку, оставляя её на столе c двумя собратьями. Он сгорает от желания схватить его в охапку и поцеловать в губы, но вместо этого, осторожно приблизившись, он кладёт руки на чужую талию и тянется к довольной роже, чтобы легонечко и невинно чмокнуть Макса в уголок губ и вернуться за стол.       Благодарить вербально его не стали, но его всё устраивало. Устраивала чужая смелость и лёгкость решений, устраивало отсутствие предрассудков и влажный отпечаток где-то на подбородке. Стирать его не хотелось, но получилось машинально под предлогом «неудобно». Его классический латте сегодня вкуснейший в жизни, в нём нет сахара, но Макс отчётливо ощущает сладость на языке. И происходит это потому, что Гуф непрерывно разглядывает человека напротив. — Так… Это был твой родной брат? — Любопытство — не порок! — А что, на сестру похож? — Вымученный вздох демонстрирует нежелание Брэда поднимать эту тему. — Чарльз Апперкраст, великий и ужасный, — он закатывает глаза и театрально взмахивает руками. — Ну насчёт великого я бы поспорил, а вот назойливый реально до ужаса, — и хмурость сразу пропадает с чужого лица. Брэдли сначала легонько улыбается, а потом хохочет, как не в себя. И Макс победно ликует, отождествляя себя с противогазом в клубах «светорождённого Чарли». — Хочешь сказать, ты не согласен с ним? — это звучит, как какая-то проверка на верность, где «шаг-влево, шаг-вправо» — расстрел. — Разве не было приятно «меня нагнуть»? — и голос становится сразу пассивно-агрессивным, а взгляд испытывающий, готовый спалить «вайбовое» заведение одной искрой защитной реакции. — Ты ждёшь, что я скажу «да», чтобы обидеться? — Хочешь соврать, чтобы этого не случилось? — Хочу. И совру, — собеседник напрягся. — Да, было приятно, я бы всё отдал, чтобы это повторить. Ведь я так мечтал, чтобы ты смотрел на меня, как мексиканский дилер на подставного копа. Это ты хотел услышать?       Молчание не всегда к согласию. Сейчас он наверняка стыдит себя за глупый, импульсивный поступок. Но это вариант для тех, кто обладает совестью. Не всем подходит. — Он лучше меня: да или нет? Честно.       Ага-а, вот где собака зарыта. Ревность, банальная детская ревность. Макс — единственный и любимый ребёнок, ему это незнакомо, но эмпатия вынуждает понять. — Брэдли… — Просто ответь. Он же прав, объективно прав и… — Мне до пизды, кто из вас правее, я в любом случае буду на твоей стороне. Субъективно на твоей. — Всё вокруг останавливается ровно на пять секунд. И этого хватает, чтобы остыть и виновато-благодарно засмотреться в карие глаза. — Это всё, что я хотел услышать. — Это всё, что я хотел сказать.

***

— Так ты здесь надолго? — спрашивает уже успевший остыть после утренней перебранки Брэдли. — Не, у меня ещё есть дела на неделе. Но вот после Рождества у меня отпуск по контракту, планирую тут зависнуть на какое-то время, — Чарли сделал последнюю затяжку и убрал айкос в карман. А у его младшего брата было такое лицо, словно ему насрали в сумку. — Вижу по роже, ты не рад. — Ясен хер, тебя ещё здесь не хватает. — Ну-у же, Брэд! Буду приглядывать за тобой, — ехидно тянет Апперкраст. В этом не было никакой заботы, только издёвка. Чарли не умел быть любезным. — Спасибо, обойдусь. — Ты на праздники домой вернёшься? — всё-таки он не удержался и снова достал электронку. — Я ещё не решил, — отмахиваясь от дыма, отвечает Брэдли. — Меня позвал к себе мой… приятель. — Тот малой, которому ты проиграл? — усмешка была такой мерзкой, что с трудом воспринималась всерьёз. — Нет, кое-кто другой, — желание продолжать диалог отсутствовало, поэтому Брэд ушёл с бесячей универской тусовки, которую Чарльз устроил третий раз за те три дня, что он здесь гостит. И на каждой любимая прикормка невротичных мажоров — наркота. Её хотелось избегать: не потому, что не хочется, а потому, что ровно наоборот.       Насчёт каникул он и правда ещё не решил. Когда под вечер они с Максом остановились у общаги, явно повинуясь взаимному желанию потрещать подольше, он ожидал всё, но этого не ожидал. Гуф долго собирался, даже перековеркал пару слов от волнения, но, неловко отводя взгляд, предложил: «Приезжай ко мне на Рождество?» Потом было много «ну, если хочешь», «конечно, если будет возможность» и «я не настаиваю, типа, да». Замешательство Брэдли вынудило их затихнуть на какое-то время, он серьёзно был убит. Разве не об этом нужно мечтать по определению влюблённости? Да. Но разве не «это» — точка невозврата? Не «это» — грань, где кончается увлечение, и начинаются отношения?       Конечно, он, блядь, раздувает из мухи слоняру! Очередной внутренний диссонанс, спасибо, фрэшмен. Тем не менее, как тряпка, Апперкраст неуклюже смеется (да-да, как «pick me boy») и мямлит что-то наподобие «Спасибо за предложение, я обязательно подумаю, ах да, давай придумаем имена нашим будущим детям до того, как я, блядь, расплавлюсь, как первоклассник».       Было очевидно, что его Рождество пройдёт там же, где и всегда — за столом, вырезанным из красного дерева каким-то усатым итальянским плотником, накрытым шеф-поваром и прислугой, с пиздежом Чарли о том, как же он пиздат, и одобрительным «хм» от отца. А мама снова будет делать вид, что занята очень важными делами, и звонить всем любовникам по алфавиту, пока не найдёт того, у кого своё жильё и ящик дорогого спирта, а потом, сославшись на красивую сказку о занятой бизнес-леди, уедет на такси-комфорт и не вернётся раньше, чем через три дня.       Внутренний эгоистичный ребёнок готов прямо сейчас сорваться и уехать к Максу, и плевать, что ещё только четвёртое декабря, а за окном нет и намёка на снег. Девочки всё ещё гоняют в тоненьких чулках и юбках, а пацанам просто похуй — ходят в уебанских сланцах без носков. Короче, будет над чем покумекать ближайший месяц. Нет-нет, не о сланцах. Не о них.