alchemilla mollis

--- Время от времени Казуи чувствовал благодарность за то, что он сейчас в Милграме, а не у себя дома. В этом, на удивление, было немало плюсов. Во-первых, не было нужды оплачивать счета или волноваться о том, как бы заработать денег, чтобы купить продуктов. Не нужно было работать — честно говоря, это само по себе было в каком-то смысле благословением. В этой тюрьме он сумел построить отношения с другими людьми, которые… вообще-то были даже лучше, чем те, что он построил на воле. Стены Милграма защищали от суровых погодных условий внешнего мира — иногда он слышал, как снаружи беснуются ветер, и гром, и дождь. Ох, этот дождь. “Пап, это я, Казуи!” “Ну наконец-то мой сын вернулся. Почему так долго?” Но были и вещи, от которых Милграм не мог его защитить. Все те воспоминания, отравляющие его разум изнутри — впрочем, исключительно по ночам, во время долгих, чересчур долгих часов сна. Он слишком много спал, слишком часто дремал. Он знал, что стареет, но это уже становилось нездоровым. “Как твоя жена?” В порядке. “Она здорова? Всё хорошо?” Она в порядке. Хватит спрашивать. “Передавай ей привет от семьи!” Он не передаст. Они знают это. “Приводи её в гости почаще”. Он всей душой ненавидел саму мысль об этом. О том, что Хинако встретится с кем-то из его братьев, или с его матерью, или с его уродом-отцом. Не было никаких сомнений, что при ней отец станет вести себя так мерзко, как только сможет — и обязательно постарается вывести её из себя. В конце концов, Хинако никогда не была тихоней, и её убеждения были очень крепки. Она росла в обстановке, которая слишком сильно отличалась от этой. Её семья была гостеприимной и милой, не такой консервативной. Куда более душевной. Может, поэтому у них двоих ничего не складывалось. “Что с ней случилось?” Она просто спрыгнула. Богом клянусь. “Как это могло с ней случиться, сын?” Он же не знал, что подобное может произойти. Никогда бы не подумал. “Почему ты не плачешь? Ты что, не любил её?” ..Ну конечно, он любил Хинако. Казуи до сих пор любил Хинако. Он думал, что всегда будет любить, но... Не так, как она хотела. Восхищение Хинако собственным мужем, её отчаянная любовь к нему до тех пор были ему непонятны. Это было как в сказках, которые мама читала Казуи и его братьям в детстве. В те времена, когда они были совсем молоды и наивны, когда вся жизнь была впереди, и не было нужды волноваться о том, кого они полюбят в будущем. До того, как он познакомился с Адамом в начальной школе, до того, как он повзрослел, и на душе и в голове образовалась эта тяжесть. Казуи любит Хинако. Так, как любят близкого друга. Строго платонически, в том смысле, что он был бы счастлив пойти с ней и группой её друзей на прогулку или в ресторан. В том смысле, что они бы проводили на улице часы в погоне за её очередным очаровательным увлечением, пока не устанут и, кое-как дотащившись до дома, не попрощаются, растворяясь друг для друга в ночи. Только тогда Казуи почувствовал, что дрожит и трясётся, и... Боже, неужели он расплакался? Стыд-то какой. Но зато этого для него оказалось достаточно, чтобы очнуться от настолько чудовищного воспоминания. Он лежал на кровати в Милграме, и его тяжело трясло и колотило под лёгким одеялом, а вместо дыхания вырывались только прерывистые, сдавленные вздохи. Он и правда плакал. Едва-едва повернув голову, он увидел своего сокамерника, крепко спящего в собственной кровати в другой части комнаты. Слава богу, пронеслось в голове Казуи, что он спит как убитый. В этом Казуи и его сокамерник были похожи друг на друга. Оба слишком взрослые, оба курильщики, и оба спят — пушкой не разбудишь. Но на этом все их сходства заканчивались. Руки Шидо были созданы, чтобы лечить. Созданы, чтобы заботиться о слабых, с любовью, с нежностью и с такой добротой. Шидо защищал тех, кто не мог защитить себя сам, и делал это по-особенному. А руки Казуи, как ему самому начинало казаться, были созданы для абсолютно противоположного. Он был рождён, чтобы быть нападающим. Его руки нужны были только для того, чтобы задержать кого-то, или ударить — ну, “ударить”, может быть, не совсем подходящее слово, но… Шидо был человеком с любящей семьёй. Это включало и ту, в которой он родился, и ту, которую создал сам. Его мать и отец, как Казуи слышал, были невероятными людьми. Они воспитывали Шидо настолько… иначе, чем воспитывали Казуи. Именно так, как он хотел бы быть воспитан — достаточно консервативно, но с пониманием, что каждый заслуживает уважения в равной степени. С пониманием, что отношения могут быть как созданы, так и разрушены; могут длиться как всю жизнь, так и всего несколько минут. Казуи так и не решился спросить о его покойной жене, потому что господи, да как можно? Он знал, как это больно — терять своего любимого. Но то, что он слышал о ней от Шидо, говорило, что она была потрясающей женщиной. Матерью двоих детей. Детей желанных и любимых. То, что у Шидо вообще были дети, делало его таким… Интересным? Нет, не так… Может, достойным восхищения? Да, Шидо заслуживал восхищения. Его умение создать счастливую и правильную семью было тем, чему Казуи каждый день мечтал научиться. Надёжный дом, где его дети, которые когда-нибудь могли бы появиться, росли бы в мире и покое — ради того, чтобы испытать что-то подобное, Казуи был готов отдать что угодно. Он поднялся с неудобной кровати, где лежал, и сделал несколько шагов к ближайшей стене — отошёл совсем недалеко, но ему нужно было прийти в себя. Нужно было успокоиться, чтобы снова заснуть. Он молился, чтобы Шидо не проснулся, потому что это было бы так унизительно... — Мукухара, — окликнул его неуверенный голос, мягкий и тихий. — Ты не спишь? Мне что-то послышалось… Ох. Ясно. Приехали. Казуи не ответил ему и вместо этого отвернулся к стене. Он сфокусировал взгляд на тёмно-сером бетоне — было глупо думать, что раз он не видит Шидо, то Шидо не увидит его. Но ему было всё равно. — …Мукухара? Казуи надеялся, что он просто снова уснёт. — Я же слышу, как ты тяжело дышишь, — добавил Шидо, и в его тоне засквозили нотки беспокойства. Казуи попытался дышать ровнее — впрочем, безуспешно. Лучшее, что можно было сделать — свести всё к шутке. А дальше разбираться по ситуации. Это он и сделал, выдавив смешок откуда-то из глубины груди и спешно стерев слёзы с щёк и скул. — Сдаюсь, Кирисаки. Я попался. Казуи постоял ещё какое-то время. Тишина в камере казалась удушающей — а после этой жалкой попытки рассмеяться стало совсем неловко. Казалось, будто потолок вот-вот обрушится, и их обоих придавит насмерть. Наконец он услышал, как одеяло Шидо зашуршало, должно быть, из-за его движения. Он не осмелился обернуться. Он не имел на это права. — Мукухара, — пробормотал Шидо измученным голосом. — Иди сюда. — А? — Ты же меня услышал. Иди сюда. Казуи замер, и его смешки начали стихать. “Иди сюда”. Я не хочу. “Это не просьба”. Он не хотел думать об отце сейчас. Не тогда, когда Шидо просто вежливо просил подойти чуть ближе. Его намерения были чисты, это всё было только ради самого Казуи. И Казуи это знал. Из-за этого всё было ещё хуже. Шидо было не наплевать, и мысль об этом вызывала ужас. — Мукухара? Казуи непринуждённо развернулся всем телом, оказываясь лицом к лицу с Шидо. Слёзы, ещё поблёскивающие в уголках глаз, не были достойны упоминания — он просто надеялся, что они были не слишком заметны. — Так пойдёт? — хохотнул он и развёл руки в стороны, как бы пожимая плечами. Его взгляд наконец сфокусировался на Шидо: тот, выпрямившись, сидел на кровати, ужасно растрёпанный. Это было почти забавно — его серебристые волосы, обычно с аккуратным пробором, сейчас торчали во все стороны. Он до сих пор сонно моргал, и его глаза были такого красивого серого, почти грозового цвета. — Нет, — ответил Шидо. — Иди сюда. Сюда, — и, подчёркивая сказанное, он устало похлопал по матрасу рядом с собой, как будто невыспавшийся ребёнок, ранним утром зовущий своего товарища. — Пожалуйста? Я волнуюсь, — добавил он, и Казуи осознал, что полностью подчинился просьбе, ещё до того, как сделал первый шаг. Он оказался рядом за пару секунд… нет, даже быстрее. За мгновение, даже не помня о том, как заставил себя это сделать. С Кирисаки вообще не нужно было себя заставлять. С ним всё проще. Даже обычные вещи, вроде повседневных разговоров или готовки для заключённых. Кирисаки держал его на плаву. Иногда Казуи даже забывал дышать, когда он был рядом. — Не задерживай дыхание, — вздохнул Шидо, протягивая руку в перчатке, чтобы мягко похлопать Казуи по спине. Ну вот, как сейчас. Кашлянув, он присел рядом с Шидо. Несмотря на то, как близко они оказались друг к другу, Казуи так и не смог встретиться с Кирисаки взглядом — какая-то его часть боялась, что, если он это сделает, слёзы вернутся — а этого он допустить не мог. — Мукухара? В голосе Шидо всё ещё сквозило беспокойство. Забота в нём будто выплёскивалась через край — прошу, перестань. Шидо не должен был переживать за него, у него были проблемы посерьёзнее, чем старый дурак, заработавший себе бессонницу по собственной глупости. Из-за собственной ошибки. Эта ошибка теперь преследовала его — и он был уверен, что будет преследовать до конца его жалкой жизни. А Шиина тем временем страдала из-за десятой заключённой и её беспощадных попыток наказать тех, кто получил вердикт “не прощён”. Хотя Казуи и чувствовал — нет, знал, — что является одним из тех, кто заслуживал этого вердикта, он был благодарен за то, что избежал её гнева. Он видел, какой вред она сумела причинить более хрупким телам Каджиямы и Шиины — и хотя вряд ли она смогла бы сильно навредить Казуи, даже будь он ограничен в движениях, при таких условиях — ограничения Казуи и излишней свободы у Котоко, — он был бы неспособен помочь другим. Но если закрыть на всё это глаза, он не чувствовал к ней ненависти, правда. Она всего лишь запуталась, как и все остальные заключённые. Она была потеряна — и никто даже не пытался её найти. Казуи и сам не был исключением, а то, что у него и так было “слишком много забот”, не могло служить оправданием его бездействию, но… — Ты слишком много думаешь, — пробормотал Шидо, прижимаясь виском к плечу Казуи. Она нагрузила Кирисаки таким количеством работы. Работы, которой он не заслуживал, которую не должен был делать. Вот это заставляло беспокоиться. Казуи не волновало, что Котоко презирала его самого за то, что он защищал тех, кому она навредила, или что сейчас вероятность того, что она набросится на него, когда он будет в худшем своём состоянии, в одиночестве, выросла в десять раз… Его волновало, что на Кирисаки теперь свалилось столько забот. — Мукухара, пожалуйста, объясни мне, в чём де-… — Хорошо, — наконец ответил Казуи, позволяя глубокому, рваному выдоху сорваться с дрожащих губ. Он не позволит пролиться ни одной слезинке, нет, даже сформироваться ей не позволит. Было бы неправильно взваливать на Кирисаки ещё больше работы. — Ладно. Тот взял одну его ладонь в свою, и от этого в животе что-то перевернулось — что-то нежеланное. Рука в перчатке осторожно сжала пальцы Казуи, и внезапно он снова задрожал. Только в этот раз хуже. — Мне просто снятся кошмары, — начал Казуи, отчаянно пытаясь сохранять голос твёрдым. — Ну, как обычно, но… Э-э, вроде как они стали чаще? — Расскажи, что за кошмары? — спросил Шидо. — Если хочешь, конечно. Казуи молча кивнул, ещё раз рвано вздыхая. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться, прежде чем пробормотать: — О моей семье. Об отце, в основном… И о Хинако. Мне кажется, я должен был что-то сделать… Кирисаки, она погибла из-за меня, я должен был просто продолжать ей лгать, и всё. Она была бы счастлива, не будь я таким эгоистом… — Мукухара… Казуи растерялся, услышав в его голосе неподдельную печаль — пока не понял, что слёзы уже катятся вниз по щекам, капая на форму и затуманивая взгляд. Шидо наклонился к нему, протянул руки, обхватив ладонями его лицо, и на миг Казуи подумал, что, может быть, это не так уж и плохо. Открыть душу. Признаться Кирисаки в том, что его тревожит — а вдруг, может быть, это всё-таки позволительно. …Он пытался поверить в это и расслабиться в объятиях Шидо, позволяя его нежным, спасающим рукам убаюкивать себя. — Всё в порядке, — пробормотал Шидо, прижимая его к себе. — Я здесь. Можешь плакать, сколько хочешь, не торопись. Всё равно уже очень поздно. Казуи сдавленно усмехнулся, смыкая руки вокруг его ребёр. — Спа-... -сибо, — ответил он, всё ещё всхлипывая, прежде чем осознать, насколько он близко к Шидо. Тело инстинктивно дёрнулось, пытаясь вырваться из его объятий… — Не надо, — обронил Шидо, ладонью притягивая лицо Казуи ещё ближе к собственному. — Сиди. Просто… Впусти меня. Впусти меня. — Мы же друзья, нет? Я хочу, чтобы ты был в порядке. Морально и физически. Казуи верит ему.