Сотканы из стали и крови

Сознание возвращалось нехотя, рывками, подобно тому, как утопающий, уже смирившийся с объятиями глубины, вдруг вопреки собственной воле оказывается выброшенным на поверхность безжалостной волной. Первым, что пробилось сквозь плотную, вязкую пелену беспамятства, был холод. Не тот почти ласковый холод отполированного камня её дворцовых покоев, ставший для Лирии привычным за время своего вынужденного заточения в золотой клетке Харконненов, а иной. Совершенно чужеродный, пронизывающий до самых костей, сырой и бесприютный подвальный холод, что не обещал защиты или снисхождения, а лишь констатировал сам факт её присутствия здесь как нечто незначительное и временное. Он просачивался сквозь жалкое подобие преграды — ткань одежды, лизал шею ледяным, невидимым языком, заставляя тело непроизвольно сжиматься в тщетной попытке сохранить остатки тепла. Затем пришла тупая, ноющая боль, разлитая по всему телу, точно кости Лиры долго и методично выкручивали, ломали и снова собирали по частям, не слишком заботясь о том, чтобы все фрагменты встали на прежние места. И теперь каждая кость, мышца и сустав напоминали о себе глухим, непрекращающимся протестом, который пульсировал в такт ударам сердца, отдаваясь в висках особенно мучительно и настойчиво. Голова казалась налитой свинцом, любая попытка пошевелиться отзывалась в девушке новой, пронзительной вспышкой боли, что растекалась от затылка к глазницам, заставляя до крови закусывать пересохшие, потрескавшиеся губы, на которых всё ещё держался — или ей это только чудилось в её полубредовом состоянии? — тот самый, преследующий Диаспору словно наваждение, металлический привкус, происхождение которого по-прежнему ускользало от неё, сколько бы Леди ни силилась вспомнить. Лира попыталась сглотнуть, но вязкая, горькая слюна лишь царапнула пересохшее горло, не принося ни капли облегчения. Этот простой физиологический акт, на который она прежде никогда не обращала внимания, теперь показался ей почти непосильным в исполнении. Во рту стоял отвратительный, затхлый привкус, смешанный с чем-то химическим, медицинским, словно её накачали какой-то дрянью, пока она пребывала в беспамятстве, и теперь организм, отравленный и обессиленный, пытался справиться с последствиями этого насильственного вторжения, расходуя на борьбу те крохи энергии, которых едва хватало на то, чтобы просто оставаться в сознании. Она попыталась приподнять руку и рефлекторно потянуться к ноющему виску, чтобы хоть как-то унять эту разрывающую череп изнутри боль, но резкий, безжалостный лязг металла, эхом разнёсшийся по пустому помещению, заставил её замереть, распахнуть глаза и наконец осознать всю чудовищность собственного положения. Тяжёлые кандалы из тёмного, матового сплава, казалось, впитавшего в себя весь сумрак этого проклятого места, плотно охватывали её запястья, и каждое, даже самое незначительное движение заставляло их смыкаться ещё туже, словно они обладали собственной, злобной волей причинять как можно больше страданий своей пленнице. Но куда хуже грубой тяжести металла оказалась его внутренняя поверхность — усеянная мелкими, острыми как иглы зазубринами, что впивались в нежную кожу при малейшем трепете, разрывая её до крови, оставляя на бледных запястьях рваные, воспалённые борозды. Лирия чувствовала, как они уже начинали пульсировать и гореть, обещая скорое нагноение и новую, ещё более изощрённую боль. Цепи, крепящиеся к этим орудиям пытки, уходили врознь, к массивным кольцам, намертво вмурованным в холодный, потрескавшийся бетон пола. Натягивались при попытке отодвинуться от стены с такой безжалостной точностью, что не оставляли ни малейшего сомнения в тщетности суметь вырваться. Длины цепей хватало ровно на то, чтобы она могла встать и, быть может, сделать пару широких, унизительных шагов в сторону, но не более. Этого расстояния было достаточно, чтобы ощутить всю полноту своей беспомощности, но недостаточно, чтобы дотянуться до чего-либо, что могло бы послужить спасением или хотя бы временным облегчением. Лира дёрнулась, повинуясь вспышке слепой, животной ярости, но кандалы лишь сомкнулись ещё крепче, а зазубрины впились глубже, заставляя её зашипеть сквозь стиснутые зубы от новой, обжигающей волны боли, что прокатилась по позвоночнику и заставила на мгновение прикрыть глаза, пережидая этот приступ. Она заставила себя замереть, приказала телу успокоиться, хотя каждая клеточка кричала о желании биться, рваться, грызть этот проклятый металл зубами, лишь бы вырваться из этой крысиной норы. Только спустя несколько долгих, наполненных шумом собственного сбивчивого дыхания секунд, девушка позволила себе медленно, осторожно поднять голову и оглядеться, стараясь не делать резких движений, чтобы не тревожить кандалы и не вызывать новые приступы боли. Помещение, в котором оказалась Лирия, было просторным, но при этом давящим, прямо как могильный склеп, и этот гнетущий эффект создавался прежде всего за счёт непропорционально низких, нависающих чуть ли не над самой головой потолков, которые, казалось, с каждым вдохом опускаются всё ниже и ниже, грозя окончательно раздавить своей каменной тяжестью. Грубые бетонные стены, местами покрытые потёками ржавчины и какими-то тёмными, подозрительными разводами, происхождение которых она предпочла бы не знать, были лишены каких-либо признаков обжитости или человеческого присутствия, если не считать нескольких ржавых цепей, свисавших с крюков в дальнем углу — немых свидетелей того, что Леди далеко не первая, кто оказался в этом богом забытом месте в положении бесправной пленницы. Никакой мебели или утвари, никаких признаков того, что здесь вообще кто-то бывает по собственной воле. Лишь голый, безжалостный камень, холодный пол и этот вездесущий, пронизывающий до костей сквозняк, что гулял по подвалу, завывая в вентиляционных отверстиях, как голодный, неприкаянный дух. Единственным источником света служили узкие, похожие на бойницы прорези под самым потолком, забранные частыми, ржавыми решётками, сквозь прутья которых в помещение просачивался тусклый, какой-то болезненный и анемичный свет умирающего дня Гьеди-Прайм. Её взгляд, прикованный к этим полосам света, невольно задержался на них, словно загипнотизированный, и Лира вдруг заметила то, что в первые секунды ускользнуло от её затуманенного болью и страхом сознания. Монохромное, чёрно-белое марево, к которому она так привыкла за время своего пребывания на этой планете, где само солнце, казалось, было лишено жизни и красок, начинало неуловимо меняться, наполняясь едва заметными, приглушёнными оттенками. Точно сама реальность, измученная вечным отсутствием цвета, на краткий миг заката позволяла себе эту маленькую, почти интимную слабость — явить миру проблески настоящих, живых красок, прежде чем окончательно погрузиться в беспросветную, чернильную тьму ночи. Где-то там, за этими решётками, за пределами каменной тюрьмы, мир продолжал жить своей жизнью, и солнце, пусть даже такое чужое и безжизненное, всё ещё всходило и заходило, не ведая о том, что где-то внизу, в сыром подвале, прикованная к полу, сидит Лира и смотрит на эти косые, умирающие лучи, как на последнюю, ускользающую надежду. Именно в этот момент, когда глаза привыкли к полумраку, а сознание, подгоняемое выбросом адреналина, начало понемногу проясняться, отбрасывая остатки наркотического тумана, на неё и обрушилась вся тяжесть осознания. Где она? Вопрос этот, простой и одновременно чудовищный в своей неразрешимости, вспыхнул в мозгу парализующей вспышкой. Лирия не знала этого места, не могла узнать его, потому что никогда прежде не бывала здесь, да и не должна была оказаться. Трущобы? Эта мысль пришла откуда-то из глубин подсознания, подсказанная то ли интуицией, то ли самой атмосферой пространства, грубой и утилитарной, столь отличной от выверенной, почти эстетской жестокости дворцовых застенков. Кто были те люди? Чего они хотят? Лица похитителей и их фигуры — всё это тонуло в мутной, непроглядной пелене, оставив лишь смутное, животное ощущение опасности и собственной глупой, непростительной уязвимости. И самый страшный, мучительный вопрос, который девушка гнала от себя, но который настойчиво, подобно моли, прогрызал себе путь в её сознание, отравляя и без того горькие мысли: где был Фейд? Лира смутно помнила, будто сквозь толщу мутной воды его присутствие где-то рядом, помнила тепло его тела, к которому прижималась, ища защиты и сама не понимая, от чего именно. Как её губы касались его кожи, а на языке оставался этот странный, пьянящий металлический привкус, что преследовал Диаспору даже теперь, в этом проклятом подвале. Но где был Харконнен в тот самый момент, когда чужие, грубые руки сомкнулись на её плечах, вырывая из этого обманчивого, дурманного покоя? Почему он не остановил их? Почему не вырвал её из этих тисков, как делал прежде, когда ей угрожала опасность? Неужели Наследник не слышал, как его Леди утаскивают прочь, или, что было ещё страшнее, не захотел вмешиваться? Мысль эта обожгла хуже, чем прикосновение раскалённого железа, и Лира зажмурилась, словно пытаясь спрятаться от неё, заслониться, не допустить до самой глубины своего существа. Но было уже поздно. Зерно сомнения упало в подготовленную страхом почву и начало стремительно прорастать, оплетая её сердце колючими, ядовитыми стеблями. А что, если её исчезновение истолкуют превратно? Эта новая, ещё более гнетущая мысль заставила её похолодеть изнутри сильнее, чем весь сквозняк этого помещения. Ведь всё складывалось одно к одному, в чудовищную, но при этом пугающе логичную картину, которую любой, даже не слишком искушённый в интригах ум, мог бы счесть убедительной. Убийство советника, едва не стоившее Фейду свободы и репутации, её собственное столь своевременное заступничество, обеспечившее ему алиби, и внезапное девичье, необъяснимое исчезновение сразу после того, как страсти немного улеглись. Что, если при дворе решат, что Лирия была подослана теми самыми оппозиционерами, что орудуют во дворце, убивая важных членов Совета одного за другим? Что она — часть их плана, их агент, который должен был втереться в доверие к Наследнику, а когда дело было сделано и подозрение с него снято, просто скрылся, заметая следы? К горлу подкатила тошнота, и Лира сглотнула, чувствуя, как желчь обжигает и без того раздражённое горло. Её слово и показания, данные перед Бароном, которые должны были спасти их обоих, теперь, в свете её исчезновения, обернутся против неё самой и, что было куда страшнее, против Фейда. Его снова заподозрят, на этот раз уже в сговоре с ней, в том, что он покрывал предательницу, или, того хуже, сам был частью заговора. Владимир не упустит такой возможности — старик никогда не упускал возможностей унизить и растоптать своего племянника, напомнить ему о его месте, и теперь судьба сама вложила ему в руки идеальное оружие. Всё, что сделала девушка, чтобы “защитить” его, обратится в прах, и Фейд, возможно, даже не узнает правды, потому что к тому времени, как эта мысль созреет в головах придворных интриганов, её самой уже может не быть в живых. Станет ли он искать её? Этот вопрос, болезненный и самый важный, пульсировал где-то на границе сознания, и Лира боялась не столько самого вопроса, сколько того ответа, который могла на него дать. Фейд-Раута Харконнен не был тем, кто станет рисковать своим положением, жизнью или даже своим временем ради кого-то, кто не представляет для него прямой и очевидной выгоды. Леди знала это, знала с самого начала, с той самой минуты, когда юноша вытащил её из той ямы, руководствуясь не состраданием, а холодным, прагматичным расчётом. И всё же, где-то в самой глубине души, в том потаённом уголке, который девушка тщательно оберегала даже от самой себя, теплилась слабая, почти стыдливая надежда на то, что для неё Харконнен мог бы сделать исключение. Ведь было же что-то между ними, что-то, выходящее за рамки простого союза по расчёту, чему она не могла подобрать названия, но что ощущалось почти физически, как натянутая между ними струна, готовая то ли зазвенеть прекрасной мелодией, то ли лопнуть с оглушительным, болезненным звоном. Но даже если Фейд и станет искать её, а Лира отчаянно, вопреки всякой логике, цеплялась за эту призрачную возможность,— что, если её похищение с самого начала было задумано как ловушка? Вдруг те, кто держит её здесь, в этом промозглом, богом забытом подвале, только и ждут, когда На-Барон Харконненов, ведомый то ли чувством долга, то ли чем-то иным, о чём Диаспора боялась даже думать, явится за ней, чтобы замкнуть за его спиной капкан? Она станет причиной его гибели или, что ещё хуже, его падения. Мысль была подобна удару ножом в солнечное сплетение, заставившему её согнуться пополам и зажмуриться, пытаясь справиться с подступившим к горлу рыданием. Лира с силой втянула в себя спёртый, сырой воздух, заставляя лёгкие работать, а разум проясняться, отгоняя прочь липкий, парализующий ужас, который грозил захлестнуть её с головой и лишить последних остатков воли к сопротивлению. Она не имеет права быть слабой, не имеет права быть проблемой, обузой или разменной монетой в чужой игре, становиться той самой ловушкой, в которую угодит Фейд по её вине. Если ей суждено умереть здесь, в этой каменной коробке, под равнодушным светом чужого, умирающего солнца, Леди примет эту смерть, но не позволит использовать себя как оружие против человека, который, быть может, сам того не желая и не осознавая, стал для неё чем-то большим, чем просто временный союзник или вынужденный покровитель. Девушка найдёт способ выбраться. Или, если выбраться не удастся, найдёт способ умереть так, чтобы не навредить ему. В конце концов, Лирия всегда умела выживать там, где другие ломались и сдавались, и этот подвал, каким бы мрачным и безнадёжным он ни казался сейчас, не станет исключением. Где-то за ржавыми решётками узких, похожих на бойницы окон, последние отблески монохромного солнца Гьеди-Прайм, окрасившегося на прощание в едва уловимые, приглушённые оттенки настоящей жизни, окончательно погасли, уступая место непроглядной тьме, что затопила подвал, как чёрная, ледяная вода, сомкнувшаяся над головой утопающего. Лира осталась одна в этом море мрака, прикованная к полу. Дезориентированная, но с твёрдым, как никогда прежде, решением — она не станет пешкой или слабым звеном. И если для этого ей придётся разорвать себя в клочья, она сделает это без колебаний. Потому что в этом мире, лишённом цвета и милосердия, у неё осталось только одно, что девушка могла назвать своим, её собственная, никому не подвластная воля.

✵ ✵ ✵

Тишина сгущалась, подобно сворачивающейся крови, становясь из просто пустой и звенящей — осязаемой и плотной. В этой внезапно обретённой ею плоти таилось нечто такое, от чего по загривку, позвоночнику и по самым кончикам израненных, онемевших от холода пальцев пробегала ледяная, неуправляемая дрожь. Которую Лирия не могла подавить, сколько бы ни твердила себе, что это всего лишь реакция измученного, отравленного неизвестностью тела. Холод, пронизывающий до костей, казалось, пробрался уже не только под кожу, но и куда-то глубже, в самые недра её существа. В те потаённые уголки души, где ещё теплились остатки самообладания и можно было найти крохотный, едва тлеющий уголёк решимости. За который Лира отчаянно цеплялась, боясь, что стоит ей лишь на мгновение ослабить хватку, как тьма, что всегда обитала внутри, поглотит её целиком. Стены давили своим присутствием, ржавыми потёками, в которых, если всматриваться слишком долго, начинали мерещиться очертания лиц, искажённые мукой, в безмолвном крике ртами. Лирия ловила себя на том, что отводит взгляд лишь для того, чтобы через несколько мгновений, повинуясь какому-то мазохистскому любопытству, снова вернуться к этим разводам. Искать в них то, чего там быть не могло, но что её истерзанный многолетними кошмарами разум упорно пытался разглядеть. Воздух, спёртый и влажный, пропитанный запахом плесени и ещё чего-то неуловимо-сладковатого, отчего к горлу подкатывала тошнота, казалось, с каждым вдохом становился всё гуще, точно сам этот эта каменная утроба трущоб, медленно, но верно вытягивала из неё жизнь. По капле, не оставляя ничего взамен, кроме этого всепоглощающего, парализующего волю страха. Страха, который был ей знаком. Слишком знаком. До отвращения и зубного скрежета, до желания вырвать собственное сердце из груди, лишь бы никогда больше не испытывать этого чувства, что поднималось откуда-то из глубин подсознания. Из тех тёмных, запертых на сотню замков подвалов памяти, куда девушка клялась себе никогда не возвращаться. Но сейчас, в этом чужом, враждебном месте, где каждый звук казался преувеличенно громким и зловещим, таящим в себе неведомую угрозу, эти замки начали трещать один за другим, выпуская наружу то, что должно было оставаться погребённым навечно. Лирия узнавала эту гнетущую, удушающую атмосферу замкнутого пространства, где ты не принадлежишь себе. Твоя жизнь, твоё тело и рассудок — всё отдано на откуп чужой воле и жестокой игре, правил которой ты не знаешь, а если бы и знала — не смогла бы им следовать, потому что они писались не для тебя, а против тебя. Так было там — в Яме. В те бесконечные, наполненные ужасом и болью часы, когда её, измученную ломкой и жаждой, бросали в подземелье, где обитали искалеченные, потерявшие человеческий облик бойцы. Где сама Лира теряла его, превращаясь в нечто иное — в ослеплённое жаждой существо, ведомое лишь инстинктами, для которого мир сужался до пульсации чужой крови в висках и солоноватого, медного привкуса на языке. Воспоминания накатывали волнами, незваные, неумолимые в своей жестокой отчётливости. Лирия зажмурилась до белых вспышек под веками, наивно полагая, что это могло помочь отгородиться от них, выстроить невидимую стену между собой и тем, кем она была — кем её сделали, в те кошмарные дни. Но тьма под веками оказалась ещё хуже, беззащитнее перед натиском реминисценции, Леди снова распахнула глаза, вглядываясь в эти косые, болезненно-тусклые лучи света далёких фонарей, что пробивались сквозь зарешечённые прорези под самым потолком. Единственное, что ещё связывало девушку с внешним миром, обещавшее, что где-то там, за этими стенами, ещё существует жизнь, кроме этого бесконечного, сводящего с ума заточения. Именно туда, к этому скудному, но такому желанному источнику света, она и стремилась сейчас всем своим нутром. Диаспора рванулась вперёд, насколько позволяли кандалы, и цепи, натянувшись, зазвенели, издав тот режущий слух металлический лязг, что эхом разнёсся по пустому помещению. Но та не обратила на него внимания, поглощённая единственным желанием — добраться поскорее до лучей. Длины цепей хватило ровно на то, чтобы она смогла сместиться на каких-то жалких полметра в сторону. Туда, где свет, падающий из-под потолка, рисовал на грязном полу бледное, размытое пятно. Лирия, добравшись до него, почти рухнула на колени, ощущая, как дрожат и подкашиваются ноги, а всё тело бьёт крупная, неконтролируемая дрожь, и замерла, вжимаясь спиной в шершавый, обжигающий холодом камень стены, словно пытаясь врасти в него. Слиться с ним, стать невидимой, недосягаемой для тех теней, что уже начали сгущаться по углам. Взглядов, что, как ей казалось, девушка чувствовала на себе отовсюду — из каждой трещины и тёмного закутка этого склепа. И вдруг грохот, заставивший Лиру вздрогнуть всем телом и вскинуть голову, вглядываясь в ту сторону, откуда он донёсся, туда, где, как она помнила, находилась массивная, обитая ржавым металлом дверь, что отделяла её от остального мира. Дверь распахнулась с лязгом и скрежетом, что эхом прокатился по подвалу. В густой, непроглядной черноте коридора, видного через проём, началось какое-то движение. Возня, сопровождаемая глухими ударами, сдавленными ругательствами и звуками падения. Лирия замерла, вжавшись в стену ещё сильнее, пытаясь понять, что происходит там. Девушка слышала лишь эту непонятную, пугающую своей неопределённостью борьбу, что закончилась также внезапно, как и началась — ещё одним глухим ударом, коротким, сдавленным стоном и звуком захлопывающейся двери, за которой последовал лязг засова, отрезавший от внешнего мира окончательно и бесповоротно. Собственное дыхание и стук сердца, отдающийся в ушах набатом, нарушали возникшую тишь. Лира прислушалась — чужое дыхание. Хриплое и прерывистое, доносящееся оттуда, где, как она догадывалась, на полу лежало то, что мгновение назад было сброшено в её темницу. После, когда девичьи глаза уже начали различать смутные очертания, а напряжение достигло своего предела, грозя вот-вот разорвать её изнутри, над головой, где-то под самым потолком, что-то заискрило, затрещало, и единственная, должно быть, давно перегоревшая и забытая всеми богами лампочка, свисавшая на ржавом, скрученном проводе, вдруг ожила. Заморгала, заливая помещение неровным, болезненно-жёлтым светом, который то вспыхивал, то угасал, заставляя тени на стенах дёргаться и плясать в каком-то безумном, хаотичном ритме, прежде чем, наконец, установилось ровное, хоть и тусклое, дрожащее свечение. В этом почти ничего не освещающем сиянии, Лирия увидела его. Фейд-Раута Харконнен лежал на полу, у самой двери, в неестественной, изломанной позе, в которой угадывалось то самое недавнее падение, и даже сквозь полумрак, пелену усталости и боли, застилавшую её собственное зрение, девушка разглядела багровую, влажно блестящую полосу, пересекавшую его скулу. Многочисленные ссадины и кровоподтёки, уродовавшие его лицо, разорванный мундир, под которым угадывались очертания напряжённых, сведённых судорогой мышц, то, как тяжело, с присвистом, вздымалась юношеская грудь и подрагивали длинные пальцы, упиравшиеся в грязный пол в тщетной, казалось, попытке приподняться. Диаспора смотрела на него, не в силах отвести взгляд и как-либо пошевелиться, не сумев даже осознать до конца, что именно видит перед собой, потому что её разум отказывался принимать эту картину за реальность. Она не верила, что это действительно Фейд, здесь, избитый и искалеченный, но живой. Потому что где-то глубоко внутри, где ещё теплилась надежда, Лира уже успела похоронить её и смириться с мыслью, что он не придёт и точно не станет рисковать собой ради неё. Но Наследник был здесь. Вопреки всем её страхам и сомнениям, той холодной, прагматичной логике, что, как ей казалось, управляла каждым его поступком. Фейд был здесь и в его потемневших глазах, когда он, с видимым усилием, приподнял голову, встретившись с ней взглядом, Леди не увидела ни сожаления, ни упрёка, ни того холодного, оценивающего расчёта, что так часто читался в них прежде. В их омуте таилось что-то гораздо иное. Раута, в нескольких метрах от неё, такой же пленник, жертва чужой жестокой игры, и от этого осознания внутри неё что-то надломилось. Что-то, что Лирия так долго и так тщательно в себе выстраивала — стена, отделявшая её от него, от всего мира и собственных, таких неудобных чувств. Губы её дрогнули, приоткрывшись, но с них не сорвалось ни звука, один лишь судорожный выдох, в котором смешались и неверие, и облегчение, и ужас от увиденного. Она просто смотрела на него, не в силах оторвать взгляд. В её расширенных, ртутных от пережитого потрясения глазах, что ещё мгновение назад были полны отчаяния, теперь затеплилось что-то новое — робкое и неуверенное, почти стыдливое, но оттого не менее живое и настоящее. Фейд снова попытался приподняться, опираясь на дрожащие, сбитые в кровь руки, и с его губ сорвался глухой, сдавленный стон, который он тут же подавил, стиснув зубы с такой силой, что на скулах, под багровой полосой свежей раны, заиграли желваки. Он поднял голову, вновь встречаясь с ней взглядом, и в нём, мутном , но всё ещё сохранившем ту самую, присущую лишь ему одному искру упрямой, несгибаемой воли, Лирия прочла то, что не нуждалось в словах. То, что было яснее любых признаний и громче любых клятв. Он пришёл за ней. И одно это осознание, вопреки всему ужасу их нынешнего положения заставило её сердце забиться быстрее, гулко отдаваясь в висках и кончиках пальцев, напоминая, что Диаспора ещё жива — как и эта странная, необъяснимая и пугающая своей силой связь с человеком, лежащим сейчас недалеко от неё.

✵ ✵ ✵

Лира смотрела на него, боясь моргнуть, будто в тот краткий миг, пока её веки сомкнутся, Харконнен исчезнет. Растворится, окажется лишь очередным порождением её разума или жестокой насмешкой подсознания, что уже не раз подбрасывало ей образы тех, кого она потеряла, убила или не смогла спасти. А потом девушка увидела его. Не Фейда. Того, кто возник из тьмы коридора следом за Наследником, кто, судя по всему, и вволок его сюда. Как мешок с отбросами, не заботясь ни о сохранности драгоценной Харконненской шкуры, ни о том, сколько новых ран и ушибов добавится к уже имевшимся. Громила — иначе его и не назвать, выступил вперёд, в круг дрожащего света, что отбрасывала ожившая под потолком лампа. Лирия, всё ещё пребывавшая в том странном, заторможенном состоянии, словно между глазами и разумом пролегла вязкая, непроходимая трясина, рассеянно скользнула взглядом по его массивной, угловатой фигуре. Широкие, покатые плечи, бугрящиеся мышцами даже под слоем грубой, засаленной ткани. Бычья шея, на которой держалась менее массивная голова, не соответствующая общим пропорциям тела. Тяжёлые кулаки, каждый из которых почти был размером с небольшую тыкву. Этот мужчина определенно полагался на способность ломать и подминать под себя всё, что окажется на пути. Лира скользнула взглядом выше, к его лицу, и замерла. Воспоминание ударило не сразу. Сначала было лишь смутное, тревожащее узнавание, какое-то глубинное, инстинктивное отторжение, заставившее её внутренне сжаться, подобно потревоженной змее, что сворачивается в тугие кольца перед броском, ещё не осознав до конца природу угрозы, но уже готовясь к ней. Она видела это лицо. И эти маленькие, глубоко посаженные глаза, в которых даже сейчас, плескалось что-то похотливое и жестокое. Толстые влажные губы кривились в довольной, предвкушающей усмешке. И безобразный шрам на пол лица. Уродливый, багрово-сизый рубец тянулся от самой брови, пересекая пустую, затянутую грубой чёрной повязкой глазницу, вспарывал щёку неровной, рваной бороздой и задевал уголок губ, навсегда исказив их в жутком, перекошенном оскале, уходя дальше, к самому подбородку и теряясь в жёсткой, седеющей щетине. Этот шрам был её работой. Меткой, которой когда-то ещё совсем девчонкой одарила его Лира. Её предупреждение, оставленное на его наглой, самодовольной роже в ту ночь, когда он, один из вышибал Алвиша, из тех, кто должен был охранять порядок, а не создавать противоположное, осмелился переступить черту и зажать её в тёмном углу. Позволил себе запустить свои грязные, потные лапы туда, куда наёмница не позволяла прикасаться никому, и поплатился за это сполна. Лира чётко помнила ту ночь. Запах перегара и дешёвого табака, исходивший от него волнами, затем липкий, омерзительный страх, сковавший её на мгновение — лишь на одно короткое, позорное мгновение, прежде чем он сменился негодующей яростью. Как после её пальцы сомкнулись на рукояти небольшого, припрятанного в складках одежды клинка, и тот влажный, чавкающий звук, с которым сталь вспорола его плоть. И конечно же утешающий разгневанную Лиру истошный вопль, разнёсшийся по коридорам пределов Ямы. Перед глазами рисовалось, как тот отшатнулся, зажимая лицо руками, сквозь пальцы которых хлестала кровь, почти чёрная в полумраке, и как он смотрел на неё своим единственным, оставшимся целым глазом, в котором плескались боль и что-то ещё, что девчонка тогда не смогла, да и не захотела распознать, списав на шок и страх. Теперь, глядя на него спустя столько времени, Лирия поняла, что это было. Ненависть. Чистая, концентрированная, взлелеянная за годы вынужденного смирения и выжидания, ненависть загнанного в угол хищника, который помнит, кто лишил его не только глаза и нормального лица, но и того, что он, вероятно, считал своей мужской гордостью и незыблемым правом — брать то, что хочется, не спрашивая позволения. Пока она пребывала в этой заторможенной прострации, а воспоминания, одно отвратительнее другого, всплывали из глубин памяти, заставляя её внутренне содрогаться от омерзения и застарелой, так и не утихшей до конца злости, головорез, не теряя времени даром, уже деловито, с какой-то даже хозяйственной сноровкой, заканчивал своё чёрное дело. Мужик подтащил Фейда — всё ещё не способного оказать должного сопротивления, но уже начинающего приходить в себя и сверкающего на своего мучителя исподлобья тем самым, харконненским взглядом. Наследника пристроили к боковой стене, той, что находилась по правую руку от Лиры, и, лязгнув массивными кандалами из того же тёмного, матового сплава, что сковывали и её саму. Пленитель защёлкнул их на его запястьях с глухим, окончательным звуком, от которого у Лиры почему-то болезненно сжалось сердце. Закончив, выпрямился во весь свой немалый рост, отряхивая руки с видом человека, проделавшего тяжёлую, но приятную работу, и развернулся к ним обоим, уперев руки в бока и оглядывая свою «добычу» самодовольным, хозяйским прищуром, от которого у Лиры мгновенно зачесались ладони — так захотелось вцепиться ему в глотку и разодрать её голыми руками, вырвать кадык, чтобы он никогда больше не смел смотреть на них этим взглядом. — Ну что, голубки, — пророкотал мужчина, и его гулкий голос, с какими-то булькающими, мокротными нотками, разнёсся по подвалу, отражаясь от голых каменных стен и возвращаясь к ним искажённым, зловещим эхом. — Свиделись. А я уж думал, не доведут тебя, птичка моя серебряная, в целости да сохранности. Но нет, довели. Вон какую важную шишку к тебе в соседи определили, самого На-Барона Харконнена, надо же. Он хохотнул лающе и метался взглядом с одного на другую, явно наслаждаясь произведённым эффектом и их молчанием, которое он, по своей глупости, принимал за страх и покорность. — Молчите? Ну-ну, дело ваше. Успеете ещё наговориться, когда мы с вами поближе познакомимся. А познакомимся мы, уж поверьте, очень, очень близко. — Он снова осклабился, и в оскале, искажённом уродливым рубцом, было что-то до того омерзительное, до того животное, что Лира невольно сжалась от отвращения и брезгливости, с какой смотрят на раздавленное, но всё ещё шевелящееся насекомое. — Видите ли, какое дело, — продолжал он, прохаживаясь перед ними, словно наставник перед нерадивыми учениками, и каждое его слово сочилось той особой, развязной, бесячей наглостью, что свойственна лишь тем, кто, дорвавшись до крох власти, упивается ею без меры и без остатка. — Хозяевам моим, людям серьёзным и уважаемым, очень, знаете ли, интересно, что там у вас, во дворце-то, творится. Какие тайны вы там храните, какие секретики друг от друга прячете, кто против кого дружит, кто кого подсиживает. Всё, что знаете, — выложите. Всё, о чём догадываетесь, — тоже. Что слышали краем уха, о чём шептались в коридорах, о чём молчали на Советах. До. Последней. Крохи. Он остановился, переводя дыхание, и снова обвёл их взглядом — на этот раз оценивающим, прикидывающим. Видно решал, с кого начать, кто окажется более сговорчивым и сломается быстрее. — А чтобы разговор наш был, так сказать, продуктивным и обоюдно приятным, — кивнул в сторону дальнего, самого тёмного угла подвала, куда не добивал даже жалкий свет мигающей лампы, и Лира, проследив за его жестом, наконец разглядела там то, что раньше ускользало от её внимания: невысокий, грубо сколоченный столик, на котором в каком-то жутком, продуманном порядке были разложены инструменты, один вид которых заставил её внутренне похолодеть, а сердце сжаться в тугой, болезненный комок, — у нас имеется вот такой нехитрый, но, уверяю вас, весьма действенный набор. Самолично подбирал, с душой, так сказать, и со знанием дела. Громила хохотнул снова, на этот раз громче, раскатистее, явно довольный собственной шуткой, и сделал шаг в сторону Лиры, заставив её непроизвольно напрячься, вжаться спиной в стену, но не отвести взгляда. Она скорее дала бы вырвать себе язык, чем показала бы этому ублюдку, что боится его. — Ты-то, птичка, должна меня помнить, — проговорил он, понизив голос до интимного, почти ласкового шёпота, от которого у Лиры по коже побежали мурашки отвращения, и провёл толстым, грязным пальцем вдоль своего уродливого шрама, от брови до самого подбородка, словно демонстрируя ей — вот, смотри, что ты со мной сделала, смотри и вспоминай, потому что я-то помню, я ничего не забыл. — Помнишь, как мы с тобой... развлеклись когда-то? Хорошее было времечко, правда? Только вот кончилось оно для меня не очень. Глаза лишился, лицо попортила, стерва. Да и не только лица, если уж начистоту. Но я не в обиде, что ты. Я терпеливый. Я ждал. И дождался. Он наклонился ближе, и Лира почувствовала исходящий от него смрад, смесь пота и ещё чего-то неуловимо-гнилостного, что, казалось, исходило из самой его сути, чёрной, прогнившей насквозь душонки. — Я тебя, сучку, первой возьму, — прошептал он, и в его единственном, мутном, налитом кровью глазу вспыхнуло то самое, похотливое пламя, что девушка отчётливо узнала с той, бывалой ночи. — Не в том смысле, не надейся. Хотя... кто знает, как карта ляжет. В том смысле, что ты у меня первая запоешь, выложишь всё, что знаешь, и даже то, чего не знаешь, — придумаешь, лишь бы я остановился. А как ты запоешь, так и твой сопляк-покровитель, глядишь, быстрее разговорится. Не захочет, чтобы с его ненаглядной защитницей такое вытворяли, чего она и в самых страшных снах не видала. Правда, На-Барон? Он выпрямился и, повернувшись к Фейду, одарил его тем же омерзительным, самодовольным прищуром, ожидая, по-видимому, увидеть в молодых глазах страх, смятение, быть может мольбу о пощаде — всё то, что привык видеть в глазах своих жертв. Но Фейд-Раута Харконнен, даже избитый и закованный в кандалы, распластанный на грязном полу чужого подвала, не был бы собой, если бы доставил этому подонку такое удовольствие. Наследник медленно, с видимым усилием приподнялся на локтях и вскинул с вызовом голову, на его разбитом, окровавленном лице расцвела кривая, полная презрения усмешка, от которой у любого, кто знал его хоть немного, кровь стыла в жилах. — Слушай, ты, одноглазый обмылок, — проговорил Фейд негромко, в его голосе чуть срывающемся, но всё ещё полном той непоколебимой, врождённой спеси, что была у него в крови, звенела такая сталь, что даже пленитель, казалось, на мгновение опешил, не ожидая услышать ничего подобного от, как он наивно полагал, поверженного противника. — я, если придется, оставлю шрам не только на твоём лице — пойду дальше, ниже, и собственными руками разорву. Сделаю так, что уже и не сошьёшь. Шрамированный побагровел. Его единственный глаз налился кровью, а толстые, влажные губы задрожали от ярости, и он сделал шаг в сторону Фейда, сжимая свои огромные, похожие на кувалды кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Видно было, что ему до зуда хотелось ударить и размазать этого наглого, не знающего своего места мальца по каменному полу, но что-то его удерживало. То ли приказ тех, на кого он теперь работал, доставить пленников в целости и сохранности для дальнейших, более изощрённых развлечений, то ли остатки инстинкта самосохранения, подсказывавшего, что связываться с Харконненом, даже поверженным и закованным, себе дороже. — Язык у тебя длинный, щенок, — прохрипел он, сдерживаясь из последних сил. — Ничего, скоро укоротим. Вместе с остальным. И напоследок простись со своим достоинством, раз ты решился моё упомянуть. — А то что? — небрежно перебила его Лира. Она выпрямилась, насколько позволяли кандалы, расправив плечи, и в её грозовых глазах теперь горело пламя той, кто не склонялась ни перед кем и не собиралась начинать сейчас. — На что ты способен, помимо выполнения приказов? Ты всю жизнь только и делал, что подтирал задницу хозяину да облизывал ему сапоги, надеясь, что и тебе перепадёт кроха с его стола. А когда не перепало — полез туда, куда не просили, и получил по заслугам. Помнишь, как выл, когда я тебе рожу твою поганую перекроила? Ползал потом уже у моих сапогов, заливаясь кровью. Лирия демонстративно сплюнула на пол, губы искривились. — Сейчас ты стоишь передо мной, пыжишься, строишь из себя вершителя судеб, а сам внутри трясёшься от страха, что я снова до тебя доберусь. И я доберусь, слышишь? Рано или поздно. И тогда ты запоешь у меня таким образом, на который твоих голосовых связок едва хватит. — продолжила она, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку его гроба. Мужчина стоял, тяжело дыша, в его единственном глазу боролись ярость, унижение и что-то ещё — то самое, что Лира видела в нём в ту, прошлую ночь, когда он понял, что проиграл, когда его жертва оказалась безжалостнее, чем он мог предположить. — Ладно, — выдавил он наконец, и его голос, ещё мгновение назад полный самодовольства и угрозы, теперь звучал глухо, сдавленно, словно ему перехватило горло. — Играйте в смельчаков, пока можете. Оба так или иначе запляшете у меня, как миленькие, сколько бы вы не болтали. И ты, стерва, и ты, щенок харконненский. Всё выложите, до последнего словечка. А кто не расскажет — будет смотреть, как другого на куски режут. И ещё неизвестно, что страшнее. Он резко развернулся и, не говоря больше ни слова, грузно зашагал к двери, загремел засовом, распахнул её и вышел вон, с силой захлопнув за собой тяжёлую, обитую ржавым металлом створку. Лязг замка, повернувшегося в скважине, прозвучал как окончательный приговор. Точка в этом коротком, но выматывающем душу разговоре, оставив их вдвоём в тишине. Лира протяжно выдохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее её тело, медленно, неохотно отпускает, оставляя после себя лишь свинцовую, ноющую усталость и противную дрожь в кончиках пальцев. Она перевела взгляд на Фейда, который всё так же полулежал у стены, тяжело дыша и, кажется, пытаясь прийти в себя после всего произошедшего, и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, почувствовала, как уголки её губ дёргаются вверх, а из груди вырывается короткий, нервный, почти истерический смешок. — «Одноглазый обмылок»? — переспросила Лирия, сведя брови на переносице, будто в недоверии, а в её голосе, всё ещё дрожащем от пережитого напряжения, проскользнули нотки искреннего, почти детского веселья. — Серьёзно, Фейд? Это лучшее, что ты смог придумать? Наследник повернул к ней голову, словно нехотя на его губах, затаилась ответная ухмылка, болезненная, но полная непоколебимого упрямства, которое, казалось, не могли выбить из него никакие пытки. — Прости, — прохрипел он, и его голос звучал сдавленно, но в нём всё ещё слышались отголоски прежней, насмешливой бравады. — В следующий раз подготовлюсь получше.

✵ ✵ ✵

Тишина, что наступила после их короткой перепалки продлилась ровно столько, сколько потребовалось их тюремщику для того, чтобы, видимо, собраться с мыслями, унять задетую гордость и подготовить всё необходимое для следующего акта того извращённого представления, в которое он намеревался превратить их плен. Лира не успела даже толком перевести дух, в полной мере ощутить облегчение, что принесло ей присутствие Фейда, когда за дверью снова послышались шаги. На этот раз они сопровождались каким-то раскатистым грохотом, судя по которому по каменному полу волокли нечто массивное и сопротивляющееся движению. Лязгнул засов, дверь отпертая плечом с отвратительно громким звуком ударилась о стену. Шрамированный втащил в подвал огромную ржавую бочку, почерневшую от времени и влаги, и по тому, с каким усилием он это делал, как напрягались бугры его мышц и наливалась кровью его уродливая башка, можно было судить о том, что бочка эта полна до краёв. Головорез протащил её через весь подвал, к тому самому месту, где тусклый свет из-под потолка падал на пол особенно ярким пятном, и опустил с гулким, утробным стоном, вырвавшимся из его груди. Зеленовато-бурая, мутная вода с плавающими на поверхности какими-то тёмными хлопьями грязных ошмётков, плеснулась через край, залив пол и распространив вокруг затхлый, гнилостный запах, от которого у Лиры мгновенно перехватило горло, а к глазам подступила влага от едкой, режущей обоняние вони. Следом мужчина швырнул на пол моток грубой, пеньковой верёвки — толстой и колючей на вид, с торчащими во все стороны жёсткими волокнами, способными, она знала, разодрать кожу до крови при чрезмерном трении. Затем притащил откуда-то из коридора массивный стул с высокой, прямой спинкой и широкими, неудобными подлокотниками, на которых, как ей показалось в полумраке, темнели бурые пятна, происхождение которых не оставляло простора для воображения. Но не это заставило её сердце пропустить удар, а затем забиться с удвоенной, болезненной силой. Не бочка, не верёвка и не стул, ставший в её глазах орудием грядущей пытки. Фигура, что возникла в тени дверного проёма, за спиной мужчины, и теперь неспешно, с какой-то ленивой, пугающей грацией переступила порог, чтобы замереть у самой стены, куда не добивал даже жалкий свет лампы. Это был мужчина, в этом Лира не сомневалась, несмотря на то, что его лицо скрывала маска: грубая, кожаная, наглухо закрывающая всё, кроме глаз, в прорезях которых не было видно ничего, кроме двух тёмных, бездонных провалов, в которых не отражался свет, не читалось никаких эмоций, не угадывалось ничего, кроме отстранённого любопытства, с каким, должно быть, смотрят на препарируемое насекомое. Одежда его была мешковатой, нарочито бесформенной, скрывающей очертания тела, не позволяющей определить ни телосложения, ни возраста, ни каких-либо иных примет, по которым можно было бы опознать его впоследствии. Это настораживало сильнее, чем если бы он явился с открытым лицом и гордо поднятой головой, не боясь быть узнанным. Тот, кто скрывает лицо, либо боится, что его выдадут, либо планирует оставить свидетелей в живых. Почему-то Лира была уверена, что в данном случае верно второе, и от этой уверенности по спине её пробежал колючий озноб. Он почти бесшумно закрыл за собой дверь, одним плавным движением, и замер у стены, сложив руки на груди, казалось, приготовившись наблюдать. Не вмешиваться. Просто смотреть. В этом молчаливом, неподвижном наблюдении было что-то куда более зловещее, чем во всех угрозах и бахвальстве Шрамированного, вместе взятых. Этот человек был здесь не для того, чтобы запугивать или допрашивать. Он был здесь для того, чтобы оценивать. Фиксировать и делать выводы. И от этих выводов, Лирия чувствовала, зависело всё. Головорез, казалось, и сам ощущал давящее присутствие этой безмолвной фигуры, потому что его движения стали более собранными, нарочито деловитыми, лишёнными прежней развязной вальяжности. Он шагнул к Лире, и она инстинктивно вжалась в стену, подтянув колени к груди и выставив вперёд скованные руки. Жалкая, бесполезная преграда против этой живой горы мышц, но единственное, что она могла сейчас противопоставить надвигающейся угрозе. Он наклонился, заслонив собой и без того тусклый свет, и его единственный глаз, полный того самого, мстительного, злорадного торжества, оказался совсем близко — так близко, что она видела каждую лопнувшую сосудистую нить на его белке, каждую жёлтую, прокуренную крапинку на его роговице. — Ну что, птичка, — прохрипел он, и его смрадное, горячее дыхание обдало её лицо, заставив внутренне содрогнуться от отвращения, — полетала, и хватит. Пора и на землю опуститься, поплавать. Он грубо отстегнул кандалы от цепи, едва не вывернув ей запястье, но прежде чем Лира успела хоть как-то воспользоваться этой призрачной, мимолётной свободой, его огромная, похожая на клешню лапища сомкнулась на её предплечье, сжав с такой силой, что она почувствовала, как хрустят кости и немеют пальцы, а по руке разливается горячая, пульсирующая боль. Он рывком вздёрнул её на ноги, не заботясь о том, что она спотыкается, зазубрины на внутренней стороне кандалов впиваются в кожу с новой силой, разрывая едва начавшие затягиваться раны, — и поволок её к тому месту, где, она знала, начнётся её личный ад. Девушка сопротивлялась. Извивалась всем телом, пытаясь вывернуться из его хватки, упиралась ногами в пол, оставляя на камне грязные следы, била его по руке скованными запястьями, целясь в самые чувствительные места, но всё было тщетно, ни малейшего шанса на освобождение. И тогда, в порыве слепой, отчаянной ярости, Лирия сделала единственное, что ей оставалось. Она впилась зубами в его руку, чуть выше запястья. Он вскрикнул, лишь на одно короткое, драгоценное мгновение, его хватка ослабла. Лира рванулась изо всех сил, почти выскользнула, почувствовав под ногами твердь свободы, но тут же его вторая рука, безжалостно сомкнулась на её спутанных волосах и с силой дёрнула назад, заставив её вскрикнуть, больше от унижения, нежели от боли. От бессильной ярости и осознания того, что она, пережившая Салузу Секундус и бесчисленные бои в Яме, сейчас, словно беспомощная кукла, волочится за этим ублюдком по грязному полу, не в силах дать отпор. Он дотащил её до стула, швырнул на него, едва не опрокидывая, и, пока девушка, задыхаясь, пыталась прийти в себя, тот уже деловито, с отработанной сноровкой начал привязывать её, не оставляя ни малейшей возможности пошевелиться. Верёвка врезалась в запястья, впиваясь в кожу своими жёсткими, колючими волокнами, и каждый узел, который он затягивал с каким-то садистским, методичным удовольствием, отзывался новой вспышкой бессильного унижения. — Ты, гнида одноглазая, — шипела она, пока он возился с узлами, и её голос, полный нерастраченной ненависти, эхом разносился по подвалу, — Всю жизнь был никем, прихвостнем, шестёркой на побегушках у старого козла Алвиша, и сейчас ты никто, понял? Просто мясо, которое когда-нибудь сгниёт в этой дыре, и никто даже не вспомнит, как тебя звали! Головорез, казалось, не слышал её. Или слышал, но умело делал вид, что её слова отскакивают от него, как горох от стены, не проникая под толстую, задубевшую шкуру. Лишь когда она в очередной раз дёрнулась, пытаясь ударить его головой в лицо, и её скула, задев его плечо, отозвалась глухой, ноющей болью, он на мгновение остановился, выпрямился и, глядя на неё сверху вниз своим единственным глазом, в котором плескалось что-то среднее между злорадством и усталым, почти отеческим раздражением, процедил: — Язычок-то у тебя острый, птичка. Всегда был. Только вот петь тебе всё равно придётся, никуда не денешься. Все свои секретики выложишь. И про дворец, Харконненов, про то, что они там замышляют, и про этого... — он мотнул головой в сторону Фейда, который, прикованный к своей стене, молча, не отрываясь, следил за происходящим, и в его глазах Лира видела отражение собственного бессилия и собственной, клокочущей в жилах злобы, — про этого сопляка, что тебя выкупил. Всё расскажешь. Как они с дядей его делишки обделывают, кто им верен, а кто только ждёт момента, чтобы нож в спину воткнуть. Всё, что знаешь, выложишь. А не знаешь — догадаешься. У тебя башка умная, я помню. Вот и поработай ею напоследок. Он закончил с узлами, отряхнул руки и, обойдя стул, встал у бочки, положив свою огромную лапищу на её край, покрытый налётом. — Ну что, начнём, пожалуй, — проговорил он почти буднично, словно речь шла о самой обыденной, рутинной работе. — Вопрос первый, простой, для разогрева, так сказать. Кто, помимо Барона и его племянника, входит в ближний круг? Кому они доверяют? Кто имеет доступ к их засекреченным планам? Имена, птичка. Имена и должности. Всё, что знаешь. Лира молчала. Смотрела на него в упор, не отводя взгляда и не проронив ни слова, чувствуя, как внутри неё медленно, но верно закипает то, что всегда приходило к ней на смену страху и отчаянию, что всегда давало ей силы там, где, казалось, их уже не могло быть. Она не знала ответа на его вопрос, потому, что её, новоиспечённую Леди Диаспору, правую руку Наследника на словах, но не на деле, никто и не думал пока посвящать в подобные тонкости. Она была чужой в этом мире дворцовых интриг и политических заговоров, чужой и ненужной, пригретой из прихоти, какого-то странного, непонятного ей самой каприза Фейда-Рауты, и то, что сейчас от неё требовали выложить, было за гранью её знаний. Но даже если бы Лира знала — не сказала бы. Не этому кретину, что смотрел на неё сейчас с предвкушающим оскалом. Не тому, кто прятался в тени, у стены, и чьё молчание давило не меньше. Девушка скорее умерла бы здесь, на этом стуле, в этом промозглом, вонючем подвале, чем дала бы им то, чего они хотят. Не из преданности Харконненам, какой, к чёрту, преданности? Когда они сами не доверяли ей настолько, что держали в неведении относительно всего, что действительно имело значение? — а из чистого упрямства. Из нежелания доставлять им удовольствие и той сардаукарской закалки, что была вбита в неё несколькими проведенными у них годами и борьбы за выживание. Громила ждал. Секунду. Другую. Третью. Его единственный глаз сузился, превратившись в щёлку, а уродливый шрам, пересекавший лицо, натянулся от сдерживаемой ярости. Он не привык, чтобы ему сопротивлялись так долго и упорно, так... безрезультатно для него. Видно привык, что его жертвы ломаются быстро, раскалываются, едва завидев бочку с водой или почувствовав на своей шее его грубые пальцы. А эта — молчала. Смотрела на него своими серыми глазами, в которых только та сардаукарская, вымуштрованная годами броня, пробить которую не могло ничто. — Ну, как знаешь, — процедил он наконец, и в его голосе, ещё недавно полном самодовольства и предвкушения, теперь зазвучали нотки раздражения. — Сама напросилась. Он снова грубо схватил её за волосы, заставив вскрикнуть от резкой, пронзительной боли, прострелившей от затылка куда-то в самые недра черепа, и с силой окунул головой в бочку, в мутную ледяную жижу. Мир исчез. Остался только пронизывающий холод, парализующий волю и мысли, забивающийся в уши, в нос, в рот, вытесняющий воздух, заменяющий его этой грязной, отвратительной водой, от которой сводило горло и желудок. Хотелось кричать. Но делать этого было нельзя, потому что крик означал вдох, а вдох — означал смерть. Она зажмурилась, сжав зубы, пыталась удержать остатки воздуха в лёгких. Не думать о том, как мерзкая вода просачивается сквозь стиснутые губы, заполняет рот, протекая в гортань и проникает всё глубже и глубже, неся с собой удушье. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в вечность, в бесконечный, мучительный миг. И единственное, чего ты хочешь, чтобы это прекратилось, тебя отпустили и появилась возможность сделать вдох, всего один, жалкий, спасительный вдох. Но Лирия не дёргалась. Не пыталась вырваться. Застыла обмякнув, позволяя ему держать себя под водой, экономя те крохи кислорода, что ещё оставались в её крови и клетках, в измученном, агонизирующем теле. Девушка знала: он не утопит её. Пока ещё нет. Она была нужна ему живой, как источник информации и рычаг давления на Фейда. Он будет топить её ровно до той грани, за которой начинается необратимое, ровно до того момента, когда лёгкие начнут гореть огнём, а перед глазами запляшут багровые, предсмертные вспышки. Потом должен отпустить. И он отпустил. Рванул за волосы вверх, выдёргивая её голову из воды, и Лира, захлёбываясь, кашляя, извергая из себя потоки грязной, вонючей жижи, судорожно, с каким-то неконтролируемым всхлипом втянула в себя спёртый воздух. Такой желанный и необходимый. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело, горло саднило так, как если бы по нему прошлись наждачкой, а лёгкие горели, разрываемые изнутри остатками воды и кашлем. Ткань рубашки противно липла к коже, как и вихрящиеся волосы у лица, что беспорядочно спутались. Лира ощущала, как под ещё частично сухую одежду мерзко затекают и спускаются вниз по коже тонкие струйки воды. — Ну что, — прозвучал над ухом его голос, приглушённый забившейся в уши влагой, — может, теперь поговорим? Или ещё поплаваем? Лира не могла ответить — горло перехватывали спазмы, из груди рвался лишь хриплый, лающий кашель да рвотные позывы, исторгающие из неё остатки отвратительной на вкус жижи. Но даже сквозь эту агонию и унижение, девушка нашла в себе силы поднять голову, встретиться с ним взглядом и, болезненно усмехнувшись потрескавшимися, окровавленными губами, прохрипеть: — Да хоть... сам... захлебнись…в этом... дерьме... сукин ты сын... Следующий рывок за волосы не заставил себя долго ждать, и снова — ледяная, удушающая тьма воды, смыкающаяся над головой. Мучительные секунды без воздуха, на грани потери сознания и того, чтобы сдаться, позволяя этой грязной жидкости заполнить лёгкие и покончить со всем разом. Но каждый раз, когда тьма начинала сгущаться, и вот перед глазами начинали плясать те самые, предсмертные вспышки, а лёгкие, казалось, готовы были разорваться от недостатка кислорода, громила выдёргивал Лирию обратно. Давал глотнуть воздуха ровно столько, чтобы не потерять сознание и оставаться в этой агонии. Следом снова задавал свои вопросы. Вопросы, на которые у неё не было ответов. Вопросы, на которые она не ответила бы, даже если бы знала. Всё то, что должно было быть известно правой руке Наследника, но о чём она, чужая и неприкаянная, не имела ни малейшего представления. И каждый раз, когда Диаспора молчала — а она молчала, упрямо, едва ли не до скрежета зубов — мужчина снова окунал её в бочку, и снова, и снова, и снова, превращая время в вязкую, лишённую смысла и надежды пытку. Это длилось целую вечность. Или, быть может, всего час. Лирия потеряла счёт времени, как и потеряла ощущение реальности, где-то там, на дне этой вонючей, мутной бочки, между жизнью, смертью и беспамятством. Она замкнулась во мраке собственного сознания, теперь как бы издалека наблюдая за своими пытками с неким отстранением. Пытка оборвалась внезапно, заставив сердце пропустить удар и замереть в груди на одно бесконечное мгновение, прежде чем забиться с новой силой. Истязатель замер. Его рука, уже занесённая для очередного, ставшего почти рутинным движения, застыла в воздухе, удерживая Лирию за волосы на весу. Она, всё ещё захлёбываясь, судорожно, с жадностью втягивая в себя кислород, почувствовала как что-то изменилось. Обстановка вокруг наполнилась зловещим напряжением, от которого по позвоночнику пробежала ледяная, предупреждающая дрожь. Девушка с усилием приподняла голову, преодолевая сопротивление ноющих, сведённых судорогой мышц шеи. И вдруг увидела, как мужчина, всё ещё удерживая её за волосы, но уже не глядя на неё, тянется свободной рукой куда-то за пазуху, в складки своей пропотевшей одежды, и извлекает оттуда шприц. Компактный, с короткой, устрашающей иглой и стеклянным цилиндром. В нём, подсвеченная тусклым, болезненно-жёлтым сиянием единственной лампы, мерцала и переливалась каким-то противоестественно ядовитым светом густая жидкость, цвета самой смерти, что, Лира знала, уже дышит им обоим в затылок. И едва её взгляд упал на этот шприц, разглядев мерцающую в полумраке жидкость, как тело пронзила боль. Не от верёвок, кандалов или воды в лёгких и саднящего, разодранного кашлем горла. Совершенно иная, прострелившая откуда-то из сердцевины её существа, и растекающаяся по венам обжигающим огнём — фантомная, но оттого не менее реальная и мучительная боль. Как игла этого шприца, не коснувшаяся её кожи, но уже будто вонзившаяся в неё, впрыснувшая свой яд и начавшая разрушительное действие. Леди задергалась, забыв о собственной беспомощности, подчиняясь лишь одному единственному, всепоглощающему инстинкту помешать и не позволить этой игле коснуться кожи Харконнена, не дать этой мерцающей, ядовитой жидкости проникнуть в его кровь и тело. Капли воды, свисавшие со слипшихся, припечатанных к лицу и шее волос, чередующе срывались с кончиков прядей, разбиваясь о грязный каменный пол. Верёвка с удвоенной силой впивалась в кожу запястий, разрывая её, оставляя на бледной, и без того исполосованной плоти новые, багровые, сочащиеся кровью борозды. Но эта боль была незаметной на фоне того, что сейчас происходило. Мужчина выпрямился и, бросив короткий, полный злорадного торжества взгляд на Фейда, шагнул к нему, оставив Лирию привязанную к стулу. Кровь сочилась из разбитых губ, ссадин на скулах и рассечённой о край бочки брови. — Нет! — крик сорвался прежде, чем она успела понять, что кричит. Сорваный голос, полный ужаса и отчаяния эхом разнёсся по подвалу, ударяясь о голые стены и возвращаясь к ней искажённым и неузнаваемым.— Не трогай его! Не смей! Девушка не договорила. Да и что она могла сказать? Чем могла угрожать или предложить взамен? Ничего. Ровным счётом ничего. Головорез уже стоял рядом с Фейдом, заслоняя его от Лиры своей массивной, грузной фигурой, и она видела лишь край его плеча. Часть его склонённой спины, то, как его огромная, похожая на клешню лапища смыкается на предплечье Наследника, фиксируя его, лишая возможности сопротивляться, подставляя бледную, испещрённую синеватой сеточкой вен кожу под остриё иглы. И тогда их взгляды встретились. Сейчас На-Барон был так же бессилен, как и она, — прикованный к стене и вынужденный лишь смотреть на следы побоев на девичьем теле, его..правой руки. В юношеском взгляде, устремлённом на неё, девушка читала не жалость. Это было бы оскорблением, хуже любой пытки, скорее нечто иное. Что-то, что заставляло её держаться, даже сейчас, на грани потери сознания. Через секунду Лира увидела, как поршень шприца, повинуясь нажатию огромного, грязного пальца, неумолимо медленно двинулся вниз, вытесняя ядовитую, мерцающую зелёным жидкость в его кровь, что прогонит сыворотку во венам в самое средоточие его существа. Сильное, тренированное, способное выдержать, казалось, любую боль и испытание тело выгнулось дугой, натягивая цепи так, что они заскрежетали, готовые, казалось, вот-вот лопнуть, не выдержав этого чудовищного, нечеловеческого напряжения. Рот Фейда распахнулся в беззвучном — или, быть может, полном звука, но девушка не слышала его, не слышала ничего, кроме звона собственной крови в ушах, — крике всепоглощающей агонии, что рвала его изнутри. Обжигала его вены, превращая кровь в жидкий, обжигающий огонь. А потом пленитель отступил от него и быстрым, решительным шагом направился к ней. Лира не успела ничего сделать, ни дёрнуться, ни попытаться отползти или втянуть в лёгкие воздух, чтобы хоть как-то подготовиться к тому, что последует дальше. Он схватил её за волосы, как и прежде за все те бесчисленные разы до этого, и, наклонившись к самому её уху, проговорил негромко, самой омерзительной, развязной фамильярностью, от которой у неё сводило скулы и хотелось плеваться кровью ему в лицо: — Ну что, птичка, сиди сейчас и думай о том, что это ты во всём виновата. Ты, и только ты. Если бы ты заговорила — ничего бы этого не было. Но ты же у нас гордая. Упрямая тварюга. Ну-ну. Посмотрим теперь, надолго ли твоего дружка хватит… Стул, к которому она была привязана, накренился, завалился вперёд под тяжестью её тела, и Лира, оказавшись вниз головой, погружённая в воду по самые плечи, отчаянно, судорожно задёргалась, пытаясь вырваться, хоть как-то изменить своё положение. Но верёвки держали крепко, а кандалы, всё ещё сжимавшие её запястья своими острыми, безжалостными зазубринами, не давали и малейшего шанса на спасение. Её измученное тело отказывалось повиноваться, а лёгкие, всё ещё хранившие остатки того скудного, жалкого глотка воздуха, что она успела сделать перед погружением, начинали гореть, разрываемые изнутри знакомым, всепоглощающим, сводящим с ума пламенем удушья. Сквозь толщу воды девушка слышала каждый сдавленный, полный невыносимой, нечеловеческой муки всхлип. Каждый хриплый, переходящий в звериный рык стон, каждый судорожный, рваный вдох, что давался ему, Лира знала, ценой неимоверных, титанических усилий. Все эти звуки пронзали её насквозь, острее любого клинка, глубже, чем любая, самая изощрённая пытка, что мог измыслить для неё их пленитель. Даровавший ей шанс на жизнь прямо сейчас терял свой собственный. Казалось бы, по её вине — именно виной жгуче пульсировало в висках, с каждым толчком в воде она всё сильнее и сильнее давила, готовясь раздавить ещё до того, как закончится кислород в лёгких. И с каждым новым пузырьком воздуха, терявшимся в темноте дна бочки, в голове всплывали всё более и более опрометчивые мысли. Их поток с сумасшедшей скоростью разрезал сознание, словно первичное эго пыталось противостоять давлению чужих навязанных слов. Но был среди этого хаоса один голос. Не тот, что шептал ей о вине и поражении, твердил о неизбежности смерти и тщетности сопротивления. Её собственный, тот, что всегда просыпался в минуты наивысшей, запредельной опасности, когда разум уже готов был сдаться, а тело ещё отказывалось умирать. Текущая отрава по девичьим венам, убившая сто сорок одного и позволившая выжить сто сорок второй, срастившаяся с её ДНК породила свой антидот, выработав иммунитет ко всем подобным составам. Если кровь Лирии смогла приручить то, что должно было убить её, — значит и она сможет приручить то, что сейчас убивает Фейда. Я есть яд, и я есть противоядие. Эта беспощадная в своей очевидности мысль вспыхнула молнией в её угасающем от недостатка кислорода сознании. В тот же миг внутри неё что-то, что давно дремало в недрах каждой клеточки тела вырвалось наружу с криком. Голос. Не тот, которому учат Бене Гессерит, что требовал многолетней муштры и строжайшей дисциплины. Это было нечто иное — более примитивное и грубое, разбуженное сводящей с ума яростью. Чистый импульс, который был заложен в неё природными генами не нуждался в каких-либо ухищрениях и подобранных интонациях. Девушка даже до конца не осознавала, как именно это сделала. Каким образом её голосовые связки, лёгкие и диафрагма, всё ещё сжатые, перехваченные спазмами удушья, исторгли этот утробный звук, вибрирующий на какой-то запредельной, почти инфразвуковой частоте. Вода вокруг неё задрожала. Сначала едва заметно, мелкой, неуловимой рябью, что пробежала по поверхности, исказив тусклый свет лампы, раздробив его на тысячи дрожащих, танцующих бликов. Затем сильнее, превращаясь в концентрические круги, что расходились от её рта во все стороны, ударяясь о металлические стенки бочки и возвращаясь обратно, накладываясь друг на друга, усиливая, умножая эту странную, противоестественную вибрацию. Жидкость забурлила от невидимой силы, что исходила из её голоса и воли. Гул медленно, но уверенно нарастал, усиливаясь, заполняя собою всё замкнутое пространство бочки, проникая в каждую молекулу воды, заставляя их вибрировать и петь в унисон с этим странным могущественным звуком. Вода вокруг неё превращается в нечто иное, пульсирующее, жадно впитывающее и усиливающее её собственную, только что осознанную силу. Волосы, что ещё мгновение назад безвольно колыхались в мутной толще, теперь как змеи зашевелились под водой, окружённые ореолом из крошечных, дрожащих пузырьков воздуха, а кожа, даже сквозь ледяной холод, ощущала странное, покалывающее электрическое тепло, что разливалось откуда-то изнутри. А потом вибрация достигла дна. Ударила в него глухо и мощно, сотрясая всю бочку, и, оттолкнувшись, устремилась обратно, вверх, выталкивая жидкость и увлекая вместе с ней саму Лиру, вырывая её голову из этого плена с силой, которой девушка не могла сопротивляться. Вода хлынула, взметнувшись вверх, подобно волне, ударившейся о скалы и перелилась через край. Девушка резко вынырнула, так, что не удержавшись, завалилась вместе со стулом на бок, больно ударившись плечом и скулой о пол. После замерла, с хрипами откашливая остатки воды и ненасытными жадными глотками, всхлипывая поглощала долгожданный, спасительный воздух. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело, горло саднило так, словно по нему прошлись раскалённой кочергой, а лёгкие, разрываемые изнутри кашлем и остатками влаги, горели, отказываясь верить в то, что кошмар наконец закончился. В миг, когда её грудная клетка расширилась до предела, вбирая в себя этот драгоценный, выстраданный воздух, Лирия услышала его. Фейд сделал то же самое. Его такой же глубокий, полный одновременно муки и облегчения вдох прозвучал в тишине подвала отчётливо и ясно, перекрывая на мгновение даже те глухие, сдавленные стоны, что всё ещё рвались из его горла. Словно невидимая рука, сжимавшая его лёгкие в безжалостном захвате, на одно короткое, драгоценное мгновение ослабила хватку, подарив ему эту секунду передышки, крохотную толику облегчения. Девушка резко вскинула голову, встречаясь взглядом с юношей сквозь прилипшие к лицу пряди волос. Превозмогая внутренние терзания, Фейд с видимым усилием повернулся к ней, встречаясь взглядами. Его зрачки были расширены, почти полностью поглотив радужку, оставив лишь тонкий, дрожащий ободок аквамарина. Глаза горели чем-то средним между всепоглощающим облегчением, и граничащей с одержимостью нежностью, которую он никогда не позволял себе проявлять, но Лира, сама того не желая, сумела разглядеть её в его обезумевшем от боли взгляде.