Сотканы из стали и крови

Веки приоткрылись параллельно резкому удару за дверями покоев, обнажая ночному свету лик ртутных радужек глаз. Тёмные ресницы дрогнули, словно он пришелся прямо по сознанию, сотрясая разум и отгораживая сновидения на самый последний план. Руки машинально стали выискивать под мягкостью подушки любой оборонительный предмет, стоило сердцу ударить в груди достаточно предупреждающе. Под кожей покалывал когда-то погребенный один из страхов, и тот выбрался наружу, ведь пальцам не удалось найти успокаивающего холода стали. Такого привычного для давно выработанных рефлексов обороны. Вязкая слюна скатилась вниз по горлу, Лирия бесшумно, даже для тишины собственной комнаты, сошла с кровати. Босые ноги подвели её к двери, встав у стены рядом, с губ сошёл подавленный вздох, задевая прядь девичьих пепельных волос. Словно даже собственное дыхание не позволило бы ей услышать происходящее за пределами покоев. Запылившиеся со временем где-то глубоко на подкорке воспоминания, когда-то пережитого в детстве, нежданно воспряли вновь. До боли схожие, как тогда чувства будоражили разум, разливаясь леденящим оцепенением по костям, шипя, подобно жидкому азоту. Холодная плитка под стопами лишь усиливала этот озноб. Череда ударов прошлась по коридорам ещё пару раз, перед тем как топот пары ног стал резонировать от её двери. Затаив дыхание, она слегка прильнула к поверхности дверной щели, вслушиваясь лучше. Взгляд беспорядочно обводил очертания комнаты, притуплено бегая по пространству, стараясь сосредоточиться на обстановке. Брови нахмурились, когда до ушей донёсся громкий животный смех, походящий на тот, что издают гиены, стоит им ощутить дурманящую кровь своей добычи на языке. Лира, словно и учуяв эту кровь, резким движением дёрнула ручку. Вихрь воздуха открывающейся двери хлыстнул по оголенной шее и плечам, поддевая за собой пару прядей волос. С губ сорвался злобный рык, стоило ей выступить за пределы покоев. Ощущая себя уже слишком комфортно с новым титулом, она была готова бороться за собственный новообретенный покой в стенах дворца. Неважно, что этот покой был прерван за счёт чужого. Стало это понятно уже поздно, внезапный вскрик пронзил барабанные перепонки, девичье лицо скривилось от его резкости. Количество произошедшего за одну секунду било неприязненным раздражением по затылку. Последней каплей самообладания стала пронёсшаяся словно пуля перед Леди толпа из трёх человек. Лёгкий подол ночного платья качнулся в сторону, следуя потоку дуновения от чужого стремительного бега. В то же мгновение блеск чужих глаз затронул её собственные, удерживая его в меру долго, давая понять всё, не удручая себя произнести заложенный во взгляд смысл. И, словно пожелав поймать тот же, уже давно знакомый блеск, преследующий её в зеркалах, Лира оттолкнулась босыми пятками от пола, за одно мгновение подстраиваясь под темп бега незнакомцев. Их ярый смех разнёсся по коридору так живо и сумасшедше, что на секунду в голове девушки пронеслась мысль о подлинности происходящего. Грудная клетка часто вздымалась, тело, всё ещё скованное путами сна, не было столь манёвренно, как те, за кем оно гналось. И дело было не только в сонном состоянии. То, чего уже давно не несла в себе её кровь — вероятно бушевало прямо сейчас в чужой. Впрочем, не с той силой, что когда-то была привычна ей самой. Мимолётный укол зависти коснулся разума, особенно сильно внедряясь, когда чужаки с воплями сумели перепрыгнуть через окно, скрываясь во мгле поздней ночи Гьеди-Прайм. Лирия, в чьих глазах ещё не погас блеск чужого взгляда, продолжала преследовать уже давно скрывшиеся тени изо всех сил. Брови свелись к переносице, губы покрылись сухой корочкой, пока лёгкие безудержно качали кислород. Но девичья произвольная воля была прервана так же быстро, как и появилась. Всего одним нахальным прикосновением. Из слепого поворота резко показался силуэт, выбивающий с искривившихся губ Лиры спешный вздох. Крепкая ладонь в мгновение прикоснулась к её солнечному сплетению, стремительно скользнув по тонкой ткани одеяния, закрепляя хватку впившимися в бок пальцами. Девушка едва ли не потеряла ориентацию, когда под ногами пропала твёрдая поверхность. В уши ударил чужой рык, и через секунду вторая крепкая рука захватила её плечи, прижимая к себе. Ещё немного и Лира бы точно ударила затылком по носу уже знакомого по прикосновениям “чужака”. Вихрь её не податливых движений утих не сразу, вынуждая не отстающего в упрямстве Рауту усилить напор, встряхнув девушку в последнем рывке своей хватки. Леди Диаспора выгнула позвоночник, шикая на некомфортность вынужденной тесности, чувствуя лопатками учащённое сердцебиение в обнаженной груди юноши. — Ты заставляешь меня сомневаться, что вся сыворотка вышла из твоей крови, раз ты так бешено пускаешься вдогонку. Их скулы соприкоснулись, стоило девушке совершить поворот головы к Харконнену, параллельно ощущая, как его мягкий выдох мазнул своим теплом по уголку её губ. — И всё же, не у меня здесь учащённый пульс.— съязвила она, пока её холодные пальцы сжимались вокруг часто пульсирующего участка кожи, держа его за шрамированное запястье. Над ухом послышалось цоканье Наследника, прежде чем он вырвал свою руку из захвата девичьих пальцев, после, высвобождая и саму Лирию. — И всё же, переливание стоит сделать.— передразнил Фейд, не давая ей уйти от темы. Последние лучи света ночного Гьеди прорвались сквозь окно, очерчивая своими бликами омут радужки его глаз. Возникшую ненадолго тишину разрезал уже вылетевший из головы, но вдруг повторно раздавшийся неподалёку от них, на этот раз, уже плачущий вой, пропитанный нотками явного ужаса. Леди и На-Барон недоуменно переглянулись, после, невольно подмечая каждый про себя, как по лицам их обоих скользнула схожая, почти отзеркаливающая выражения друг друга, тень настороженности. Прекрасно догадываясь, что же могло произойти, исходя из последних событий во дворце, пара одновременно сорвалась с места, преследуя одну и ту же мысль. Счёт шёл на минуты, если не на секунды, прежде чем подвергнувшийся нападению лишится жизни, а самое главное, лишит их возможности наконец найти зацепку и выйти на кого-то из чёртовых предателей. Если же этот человек умрёт, то лишит Харконненов невероятно ценных показаний. Судя по неутешительным результатам, а именно — никаким, этот подвернувшийся шанс в поимке сообщников оппозиционеров, засевших прямо у них под носом в самом дворце, никак нельзя упустить. Неожиданно возникнувшая и такая выгодная случайность, сулящая им наконец продвинуться в расследовании, а иначе, вся эта ситуация может обернуться куда хуже. Но насколько, даже не хочется думать, тем более, к чему это возможно приведёт… Двоица, подгоняемая выпавшей возможностью, неслась прочь, сквозь лабиринты коридоров по направлению к нарастающему звуку, исходящему из глубин чужих покоев. С приближением и отступлением искажающего шум эха, становилось ясно, что отчаянный крик принадлежал некой женщине.

✵ ✵ ✵

Из распахнутых дверей покоев наружу вырывался неровный поток воздуха, пропитанный металлическим запахом крови и пряного вина. На полу рядом с перевёрнутым столом лежал разбитый бокал, тёмное вино медленно растекалось по плитке, смешиваясь с густыми пятнами, которые не могли принадлежать ничему другому, кроме крови. Женщина у дальней стены стояла на коленях, сжав руками плечи лежащего перед ней тела, и с каким-то странным упрямством продолжала трясти его. Будто одного этого движения могло оказаться достаточно, чтобы вернуть жизнь обратно в остывающую плоть. Не успели… Мужчина лежал на спине, его корпус был слегка повёрнут, точно он попытался подняться в самый последний момент и не сумел. Одна рука, согнутая в локте, застыла в оборванном движении — успев ухватить лишь воздух, но не того, кто потребовал его жизнь как цену. За что бы то ни было. Фейд приблизился без лишних слов, тут же морщась, к сидящей рядом женщине, он взглянул внимательно на мёртвого. Ткань кителя была разорвана у груди. Рана находилась чуть ниже ключицы — узкая, аккуратная, почти незаметная среди расползающегося пятна крови. Клинок вошёл под нужным углом, минуя кость и сразу добираясь до сердца. Снова. Манера, слишком знакомая Рауте, побудила мысли с той же точностью клинка чужаков проскользнуть меж извилин. Столь буйные по своей натуре мародёры, с которыми у младшего наследника имелись проблемы, теперь же осилили такое качество как аккуратность. Всегда действующие по мерзкому безудержно, они словно подавили собственную волю к хаосу. Только если их воля не была подавлена чужой. Харконнен поджал губы, прикусывая внутреннюю кожу щеки и серьёзным взглядом вновь оглядел уже холодное тело. Четыре вытянутых клина сходились в одной точке. Символ был вырезан быстро, но уверенно, так, будто рука, державшая клинок, повторяла движение, давно доведенное до механической точности. Он намеревался уже было потянуться к ней, стоило ему ощутить колющее любопытство под кожей пальцев. Дабы ощупать в её краях ожидаемую характерную неровность, но приближающиеся шаги босых ног справа побудили его отдёрнуть руку. Не одарив Лиру вниманием, он лишь вскинул руку в деликатном предупреждающем жесте, тут же осекая его Леди от последующих действий и желания поравняться с ним. На периферии показались смутные очертания скопившихся зевак, призванных вспыхнувшей суетой. Где-то за пределами стен помещения послышался гулкий топот тяжёлой поступи патрулирующих солдат, направляющихся прямиком к ним. Та же, цокнув языком, слабо хлестнула его по руке, освобождая себя от преграды — на что в мгновение твёрдая хватка На-Барона без колебаний оказалась на её запястье, не позволяя девушке сместиться. — Держись за моей спиной, подальше от чужих глаз. — проговорил он, глядя ей в глаза, подмечая недовольное выражение лица. — Подобное могут повесить на тебя, как на новую неизвестную личность во дворце.— прозвучало тише, чем прежде, но в тоне появилась жёсткость, не допускающая возражений. Как и произошло уже ранее, на одном из прошлых советов, в чём Харконнен тогда решил не оповещать Лирию, особенно после выходки грубияна. Брови Диаспоры свелись к переносице, а губы вздрогнув приоткрылись, готовые выплеснуть колкий ответ, уже крутящийся на кончике языка. Но ворвавшаяся столь резко в помещение сквозь толпу людей фигура отвлекла девушку, побудив её метнуть глаза к проёму, проглатывая ядовитые слова. Фейд-Раута повернул голову к незнакомцу, слегка выпрямившись, мышцы на лопатках дрогнули под светлой кожей. Присутствующие замерли, сливаясь в одну безмолвную массу, по выражению лица вошедшего можно было с лёгкостью определить его сопричастность с погибшим. Мужчина сначала взглянул на жену, сидящую на коленях у трупа своего мужа, а затем уже и на него. Анализируя и пытаясь понять развернувшееся перед ним происшествие. — Что… что здесь произошло!? — выпалил он последние слова со шквалом эмоций, побуждая младшего Харконнена сжать челюсти от бьющего по слуху крика. На лицах двух солдат проступила лёгкая тень вины, один из них прикоснулся к своему лбу, тяжело вздыхая — будто им и вправду не было плевать на отнятую руками врагов жизнь. Точно ожидают обвинения в том, что не вмешались вовремя, выполняя свой долг, как следовало бы. — Неужели теперь нам не стоит опасаться того, что убийца может безнаказанно бродить среди наших рядов? Желваки на скулах Фейда напряжённо заиграли от стиснувшихся ещё сильнее челюстей. Вздох вдруг прервался, когда юноша неожиданно для себя на секунду застыл в робком оцепенении, но после его глаза сопроводил презренный прищур по отношению к говорящему. Мысли со шквалом начали биться о черепную коробку. Стоящий в проходе медленно поднял свой взгляд на Наследника, словно лезвие сначала медленно скользящее по полу и в конце втыкающиеся самым кончиком в плоть, найдя свою цель. И будто стараясь миновать его, девушка сзади не торопясь зашла за спину Рауты, задевая своим тихим дыханием обнажённую кожу плеча. На-Барон в мгновение нахмурился, прикрывая рукой девичью фигуру, стоило его глазам уловить как изогнулись в гневе губы мужчины и как его палец с нескрываемой ненавистью ткнул в их сторону. — Не вы ли накануне угрожали этому мужчине расправой!? Фейд шикнул сквозь сжатые зубы, метнув взгляд к уже разбушевавшейся толпе у дверей. Стража, несмотря на свою клятву перед Харконненами, угрожающе обнажили основания своих мачет, крепко сжимая рукояти, готовясь в любую секунду заключить под стражу своего будущего Барона. — Взять его! — прокричал кто-то из гостей, подхватившие враждебность друг друга. Точно с ума посходили, раз позволяют себе подобные вольности по отношению к вышестоящему. Ноги сами сделали настороженный шаг назад. Юноша хотел было велеть Лире не вмешиваться, заметив как лихорадочный блеск жажды насилия, воспрявшей в жилах, пронесся в её радужках. Но не успел он разомкнуть губ, как тут же к их паре подлетели двое вооруженных, пытаясь загнать в тиски, выступив с двух сторон. Мужчины вцепились в его предплечья, сминая грубыми пальцами кожу до красноты, совершенно не церемонясь с Фейдом. Пространство вокруг словно схлопнулось до узкого круга из чужих рук и голосов. Но Харконнен не желал поддаваться задержанию, потому стал буйно вырываться из назойливой хватки, успев нехило заехать локтем по носу одному из державших. Неприятный звук хруста приглушенно разнесся где-то сбоку. Раута воспользовался этой секундной заминкой, готовясь вырваться, когда тот нехотя отступил, схватившись за место удара. Завидев, как поблизости оказались другие набежавшие солдаты, пылкое негодование вскипело под кожей Наследника. Парень едва сдерживался, чтобы не начать открыто возмущаться тем, какое право они имеют и что себе позволяют по отношению к нему. Лишь уверенность в собственной невиновности мысленно удержала его от позорного падения в объятия безысходности, которая коварно затаилась тяжким комом в груди, стесняя диафрагму. Его окончательно закольцевали, отрезав от внешнего пространства. Фейд смиренно вздохнул, ожидая справедливого разрешения этого недоразумения, подкрепленного недоверием собственных подчинённых. Харконнен хмуро буравил исподлобья спины впереди идущих, на почве гнева ободряя себя идеями и красочными образами, кому и как позже он бы по отрывал пальцы за высказанную дерзость. Ему не терпелось проучить зарвавшихся, но, из-за последних событий, придется воздержаться, учитывая полученный результат с одного из прошлых воспитательных методов. Черт бы побрал этого померевшего. В просветах меж голов чужих фигур, где-то сбоку, мелькнуло очертание женского стана, решительно следующего по пятам, сопровождая небольшую процессию. Присутствие Лиры неожиданно породило внутри некое подобие затишья среди его ядовитых тревог, разлившись мятежным антидотом, сковывающим их распространение на время. Подобно успокаивающему прикосновению ласковых пальцев на висках, пульсирующих от головной боли. Какой бы опрометчивой реакцией это не было, в Рауте отозвалась сдержанная признательность этой девушке, что он мог держать себя в руках в момент, когда это было особенно необходимо. Ведь сейчас она оказалась единственным человеком, способным подтвердить его непричастность к смерти советника. В то время как все остальные ополчились против него.

✵ ✵ ✵

Едва двери покоев Барона раскрылись, как почти в ту же секунду давление солдатских рук на плечах резко усилилось, заставляя Наследника опуститься на колени резким небрежным движением. Лира, спешно шедшая позади них, слегка задрала голову, пытаясь разглядеть очертания Рауты, но болезненный удар колен о камень, побудил ускорить шаг. Действие сопроводило глухое ругание Фейда себе под нос. Биение сердца в груди девушки непроизвольно усилилось, словно это её саму поставили на колени перед самим Бароном. Тишина, воцарившаяся в покоях, оказалась недолгой. Послышался раздражённый выдох, и спустя мгновение сам Барон появился в проёме, вывалившись в пространство комнаты всей своей грузной массой, лишенный всякого изящества. Леди Диаспора резко затормозила, уже не ощущая прежней уверенности в своих шагах, стоило ей завидеть гигантскую тушу Владимира. Гравиподвески, вживленные в его позвоночник, тихо загудели, удерживая и не позволяя ему окончательно осесть под собственным весом. Заплывшее жиром лицо, ещё не избавившееся от следов сна, уже медленно искажалось в знакомом пренебрежительном выражении. — Кто посмел вытащить меня из постели? Я надеюсь, что причина, по которой меня подняли среди ночи, стоит того, чтобы я не приказал вышвырнуть всех вас из этого дворца. — промямлил старик, тяжело переводя взгляд с одного лица на другое, пока тот не остановился на фигуре, стоящей на коленях. В воздухе повисло напряжение. Лирия замерла позади широких спин солдат, тихо вдыхая и выдыхая воздух, чувствуя накатывающее напряжение в самых недрах груди. — Фейд? — Милорд, — один из стражников выступил вперёд, склоняя голову, — На-Барон подозревается в убийстве члена Совета. Он был обнаружен в покоях погибшего непосредственно на месте преступления.— опережая младшего Харконнена, сухо доложил стражник. До ушей девушки донёсся надменный хмык Фейда, не торопившегося плеваться оправданиямм. Тяжёлый, неподвижный взор поднялся из-под тени опущенных ресниц. Владимир недоверчиво вскинул брови, окинув Фейда своим фирменным пытливым взглядом. Задержался на лице племянника дольше, чем требовалось, словно он пытался вычитать в нём нечто большее, чем просто реакцию на обвинение. — Подозревается… — протянул он, медленно приближаясь, и в голосе его скользнула едва уловимая насмешка. — С каких пор мои люди позволяют себе подозревать моего Наследника? Стражник замялся, но не отступил. — Милорд, присутствуют… обстоятельства, указывающие на его возможную причастность. Барон остановился прямо перед Фейдом. Тень от его громадной фигуры легла на лицо юноши. — Обстоятельства, — повторил он тише. Пауза. — И какие же? Раута остался непоколебим. Даже тогда, когда чужие пальцы резко впились в его подбородок, заставляя поднять голову выше. Диаспора сжала руки в кулаки, глотая вязкую слюну, совсем не понимая, когда ей стоит уже заявить о своём присутствии — откинуть эти лживые обвинения от Наследника, поступить так, как подобает каждому. Так, как подобает ей — его правой руке. — Говори, — произнёс Барон уже без намёка на сонную медлительность. В скрипящем голосе осталась только тяжесть. — Я услышал крик. Барон чуть прищурился. — И решил лично проверить? На-Барон ответил на вопрос не сразу, будто намеренно испытывая терпение собеседника. Девушка чувствовала кожей каждую секунду, отчитывающуюся до окончательного приговора, с которым Владимир точно не станет медлить. — Да. — Ты убил его? — спросил наконец мужчина прямо, без обходных формулировок. Девушка заметила, как уголки губ Фейда чуть содрогнулись, едва не перерастая в оскал, от того, насколько комичный оттенок приобрела вся эта абсурдная немногословность. Вдруг, На-Барон замолк, на миг утратив свою былую уверенность, словно ожидая входа Лиры в эту перепалку, о присутствии которой знал слишком хорошо, но та как некстати медлила, проявляя несвойственную ей робость. Ассасин так привыкла действовать из тени, что теперь выступать против кого-то так открыто сбивает с толку. Барон не спеша выпрямился. — Любопытно, насколько я понял, тот, о ком мы говорим…ты ведь угрожал ему? Если мне не изменяет память. Фейд едва заметно склонил голову в сторону, действие походило на провокацию. — Я угрожаю многим. — Это я знаю.— Владимир небрежно усмехнулся. Барон чуть прищурился, но на едва уловимый миг он бросил взгляд куда-то в тень позади Рауты, точно ожидая чужого признания вслух, которое стало и так очевидным. По коже словно ток пробежало колючее неприятное чувство. Опасение, что её присутствие ещё до собственных показаний могут истолковать неверно, заставило адреналин неистово бежать по венам. Это помогло ей наконец выйти из немого оцепенения, что также побудило выступить на шаг вперёд. — Ты был там один?— ехидность так и сквозила в старческом тоне. Слова начинают превращаться в приговор, ещё не произнесённый вслух, но уже почти принятый всеми присутствующими. В разговор вмешался другой голос. — Не один.— слова прозвучали достаточно чётко, чтобы их невозможно было проигнорировать. До этого момента Лирия стояла чуть в стороне, не вмешиваясь, позволяя разговору развернуться так, как того требовала ситуация, однако что-то её толкнуло перестать отмалчиваться. Если он упадёт — она упадёт вместе с ним. Мысль возникла без усилия, как нечто очевидное, но только сейчас окончательно принятое. Несколько голов повернулись назад. Солдаты окинули девушку оценочным взглядом, но её собственный не отрывался от испытующих глаз Владимира. Она выдержала короткую паузу, словно придавая больший вес собственным словам. В девичьем взгляде притаилась трезвая оценка происходящего. Фейд-Раута Харконнен был тем, кто вытащил её из ямы, пусть и по своим причинам — тем, кто поставил её рядом с собой, не спрашивая, хочет ли она этого, и тем самым отрезал все остальные пути. Здесь, среди этих людей и этих стен, у неё не было ничего, что не было бы связано с ним — ни положения, ни защиты, ни даже возможности исчезнуть незамеченной. Что ей ещё остаётся делать? Они оба балансировали на тонкой грани, не имея права сделать неверный шаг, не подвергнув риску другого. Ни остановиться, ни разойтись в разные стороны. Рука об руку — не потому что выбрали это по собственной воле, а потому что иначе невозможно удержаться. Позволить разговору дойти до конца в таком русле, равносильно тому, что потом уже ничего нельзя будет изменить. Но дело было не только в этом. Леди медленно обвела взглядом присутствующих. Слишком много людей, чьи намерения невозможно было просчитать до конца. И только один из них оставался для неё понятным. Как же волнительно осознавать,что от её слова сейчас может решиться не только её дальнейшая судьба, но и самого На-Барона Харконненов. Он был единственной переменной в этом хаосе, которая не ускользала из-под контроля полностью. Единственной точкой опоры, какой бы шаткой она ни была. И если эта точка исчезнет — всё остальное обрушится следом. — Я была с ним, — произнесла Леди спокойно, но тем не менее ощущалось, как она взвешивает каждое слово. — Мы оба услышали крик и пришли на него. Барон ехидно посмеялся, глаза его блеснули, стоило ему услышать эту пылающую уверенность в девичьем голосе, что секундой ранее была всего лишь порохом. Затем его взгляд медленно, почти лениво скользнул по Лире — от лица ниже, задержавшись на линии плеч, на тонкой ткани ночного платья, слишком лёгкой для нахождения среди других, а затем так же неторопливо переместился на обнажённый торс Фейда. — Вот как… — в голосе Владимира проступила вязкая насмешка, от которой в комнате стало теснее. — Значит, не один. Старик чуть наклонил голову, рассматривая их теперь уже не как участников происшествия, а как нечто куда более занятное. Несколько человек в комнате переглянулись. Кто-то позволил себе едва слышный смешок. Взгляд Барона вновь скользнул между ними. — Полагаю, — продолжил он медленнее, смакуя каждое слово, — вас оторвали от… более увлекательного занятия? Харконнен чуть откинулся назад, теперь в его выражении читалось, будто что-то окончательно сложилось в его голове. И только теперь Лира на долю секунды ощутила, как собственные слова, выстроенные с мнимой точностью, обернулись другой стороной — той, которую она не учла сразу. Чуть заметный румянец стыдливо выступил на её щеках. Просчёт, за который Барон вцепился с особой проворностью, не упуская возможности прилюдно поддеть их. Взгляд нескольких присутствующих теперь уже не скрывал любопытства, скользя по ним с куда менее сдержанным интересом. Девушка лишь едва заметно склонила голову, позволяя его словам остаться в воздухе ровно настолько, чтобы они утратили свою остроту. Она выбрала не давать каких либо подтверждений или опровержений, и так понимая, что алиби им уже обеспечено. — Если для вас это является весомым доказательством нашей невиновности, — Лирия вздохнула, сделав небольшую паузу, точно мысленно собираясь с силами, чтобы сказать следующие слова, — то да. В её голове вспомнились собственные слова, брошенные Фейду не так давно о том,что она не желает приобретать славу его наложницы в дворцовых кругах. Сама же только что поспособствовала совершенно обратному, противореча самой себе. Раута лишь едва заметно обернулся на неё, скользнув взглядом в её сторону. В уголке его губ на мгновение мелькнула тень короткой, почти ленивой ухмылки, с тем самым нахальством, которое он не утруждался скрывать. Барон резко махнул рукой, с той манерой, как отбрасывают нечто надоевшее. — Довольно. Голос его стал тяжелее, и вся напускная лёгкость предыдущего тона, пропитанная раннее забавой, исчезла так же быстро, как и появилась. — Я вас услышал. Взгляд вновь скользнул по присутствующим. — Хватит с меня этого балагана на ночь глядя.— буркнул, уже теряя к происходящему прежний интерес. — Выметайтесь.— слова прозвучали резко и безапелляционно.— В полдень будет созыв Совета. Там и разберёмся. Слова Барона ещё не успели окончательно осесть в воздухе, как один из стражников, очевидно посчитав, что приказ уже подразумевает завершение происходящего, сделал шаг вперёд. Осторожно, но достаточно уверенно протягивая руку к плечу Фейда, намереваясь помочь ему подняться, будто бы тем самым закрепляя за собой право коснуться того, кого ещё мгновение назад держали на коленях. Фейд отреагировал без колебаний, резко, почти рефлекторно, и чужая рука была сбита в сторону с такой грубой силой, что стражник невольно отшатнулся, потеряв равновесие на долю секунды, прежде чем успел вернуть себе прежнюю собранность. В следующую же секунду Харконнен уже поднимался сам, не дожидаясь ни повторной попытки, ни чьего-либо разрешения, и в этом движении не было спешки или благодарности — лишь холодная, упрямая самостоятельность, демонстративная в своей непреклонности. Юноша выпрямился во весь рост почти нарочито медленно, позволяя всем присутствующим увидеть и прочувствовать это движение до конца, словно тем самым напоминая, что его положение в этом зале не определяется ни чужими руками, ни сиюминутными обвинениями. Линия его плеч оставалась напряжённой, но ровной, и в этой сдержанности ощущалось куда больше затаённой угрозы, чем в любой открытой вспышке ярости. На-Барон не удостоил стражу даже взглядом. Его внимание на короткое мгновение остановилось на дяде. Ровно настолько, чтобы этот немой обмен стал ощутимым, но не превратился в открытый вызов. В молодых глазах не было оправдания или покорности, но в них отчётливо виднелось холодное, почти непринужденное признание чужого присутствия. Затем он отвернулся. Разговор для него уже был окончен, а всё, что имело значение, уже произошло. Парень сделал шаг к выходу, намереваясь покинуть место без лишних слов, когда запоздало заметил, что Лира не двинулась с места. Леди всё ещё стояла там, где остановилась несколько ранее, неподвижная, точно её удерживало нечто большее, чем просто необходимость соблюдать приличия. Её взгляд был направлен прямо на Барона, и в этом немом противостоянии скрывалось вопиющее напряжение, ощутимое почти физически. И Барон, в свою очередь, не спешил разрывать этот зрительный контакт. Наследник подошёл к ней без лишней демонстративности, но с той прямолинейной уверенностью, которая не оставляла места для сомнений в его намерении. И, не произнеся ни слова, взял её за руку. Пальцы сомкнулись на запястье с силой, в которой не было попытки смягчить жест — скорее привычка действовать так, как он считает нужным, не оглядываясь на чужое восприятие. Контакт оказался резким, вырывающим из возникшего оцепенения. Лира едва заметно вздрогнула, будто только в этот момент окончательно возвращаясь в реальность из той сосредоточенной неподвижности, в которой находилась секунду назад. Её взгляд сорвался с Барона и на короткий миг встретился с взглядом Фейда. Юноша не позволил ей дальше оставаться на месте. Раута развернул её за собой одним движением, направляя к выходу. В его поведении было не столько требование, сколько окончательное решение завершить происходящее здесь и сейчас, прежде чем оно вновь выйдет из-под контроля.

✵ ✵ ✵

Коридоры дворца тянулись перед ним в глухом полумраке. Внутри уже не было прежней холодной чёткости, с которой Фейд обычно расставлял всё по местам. Вместо неё появилось иное состояние — смещение, при котором привычный контроль не исчезает, но становится более гибким, позволяя просачиваться тому, что в обычных условиях он бы подавил. Харконнен не любил это ощущение. Но умел им пользоваться. Слишком многое в случившемся за прошедшую ночь не укладывалось в единую картину, и, как бы точно Лира ни повела разговор в нужное русло, как бы ни сдвинула внимание Барона — сама эта “безупречность” не давала ему покоя, заставляя возвращаться к ней снова и снова, как язык, нащупывающий скрытую язву в нёбе. Диаспора не выглядела виновной. Но и полностью чистой На-Барон её ещё не считал. И это нужно было проверить. Помещение не открывалось сразу, оно будто постепенно собиралось из света и теней по мере того, как Фейд проходил под широкой аркой. И первое, что ощущалось, было не зрительное, а почти физическое различие в воздухе, более плотном, насыщенном влагой, в котором привычная сухая стерильность дворца уступала место чему-то более тяжёлому, живому и потому — настораживающему. Свод уходил вверх сложной стеклянной конструкцией, составленной из множества граней, каждая из которых ловила свет по-своему, ломая его и рассеивая так, что ни один луч не падал прямо, а расплывался, теряя чёткость и превращаясь в мягкое, почти мутное сияние. За стеклом угадывались смутные очертания внешней растительности — вытянутые силуэты, размытые влагой и расстоянием, точно они принадлежали не этому месту, а какому-то другому, более далёкому и чужому миру. Несмотря на наличие мебели — низких, массивных диванов с тёмной кожей, столов с гладкой поверхностью и редких, почти искусственно размещённых растений, — всё это выглядело не как место для отдыха, а как иллюзия, призванная смягчить общую строгость, но не способная её скрыть. Но главным в этом помещении было не это. Одна из стен полностью уходила под стекло аквариума. Он явно доминировал в пространстве, вытягиваясь от пола до самого потолка, как ещё один свод, только обращённый не вверх, а вглубь. Вода внутри была тёмной, с бледным оттенком, в котором свет не растворялся, позволяя различать лишь смутные, медленно движущиеся формы. Хищные тени, слишком крупные и плавные, для чего-то безобидного. Силуэт Лирии был чётко очерчен на фоне воды, и на мгновение Фейд замедлил шаг, наблюдая за тем, как она стоит, чуть подавшись вперёд, будто пытаясь рассмотреть то, что скрывалось глубже, чем позволяла развидеть мутная толща. Девушку притягивало нечто по ту сторону, и в этом читалась неосознанная вовлечённость, которую невозможно было подделать полностью. Наследник остановился в тени арки, не спеша обозначать своё присутствие, позволяя себе несколько лишних секунд наблюдения, в течение которых внимание само собой скользнуло с её фигуры на аквариум. В глубине что-то изменилось. Редкие скользящие движения в жидкости выдавали присутствие тех, кто не нуждался в постоянной видимости. Одна из теней поднялась почти коснувшись стекла изнутри, и на мгновение её форма стала чётче, будто она не просто двигалась, а реагировала. На что? Оставалось вопросом. Парень чуть склонил голову, наблюдая за этим движением, и уголок его губ едва заметно дрогнул, когда в воде появилось ещё одно смещение, уже ближе к поверхности, более резкое, нервное по сравнению с прежней ленивой плавностью. Тусклый свет скользнул по вытянутому телу, грубой текстуре кожи и по линии пасти, которая не раскрывалась, но уже сама по себе намекала на то, чем может закончиться любое неосторожное движение. — Подходящее место, — произнёс он негромко, позволяя голосу прозвучать почти умиротворенно, — чтобы привести мысли в порядок. Звук его шагов был достаточно тихим, чтобы не нарушить атмосферу, но и не настолько, чтобы остаться незамеченным. Теперь изумрудный свет постепенно ложился на него так же, как на неё. Фейд не сразу подошёл к ней вплотную, позволяя расстоянию между ними сохраняться ещё несколько мгновений. Лира лишь чуть повернула голову, реагируя на тихий звук его поступи, затем вновь вернула взгляд к воде, словно её куда больше интересовало происходящее за стеклом, чем сам факт его появления. Рука, опущенная вдоль тела, чуть заметно скрылась за спиной, намеренно утаивая следующий жест. Юноша провёл перстнем-когтем, надетым на палец по внутренней стороне запястья другой руки. Игла коснулась кожи еле ощутимо. Фейд не выдавал каких либо изменений в поведении, даже когда вещество уже начало поступать в кровь, распространяясь быстрее, чем ощущение от самого укола. Неумолимо воздействуя на нервную систему. Харконнен знал, как оно работает. Не впервые и не без подготовки. Седативный ингибитор лжи не ломал волю и не лишал человека способности контролировать себя, он действовал иначе, тоньше. Проникал не в сознание напрямую, а в те механизмы префронтальной коры, которые удерживают его в жёстких рамках. Ослабляя их, делая границы более проницаемыми, позволяя словам течь свободнее, чем того хотелось бы самому говорящему. Препарат не заставлял говорить правду, но делал ложь менее устойчивой и продуманной, что помогало отличать её с непринуждённой лёгкостью. На коже едва заметно проступил выпуклый след инъекции от встроенного в украшение механизма. Микродозы, к которым он прибегал раньше для иммунитета к подобному, сделали своё дело: организм уже знал, как реагировать, и потому эффект не захватывал его полностью, оставаясь где-то на границе. Достаточным, чтобы изменить состояние, но не лишить контроля. Контролируемое ослабление. — Ночь выдалась… напряжённой. Не находишь?—произнёс На-Барон, опускаясь на край дивана, стоящего в стороне от аквариума. Лира слегка выдохнула через нос, и это было едва заметным, но всё же отличным от её прежней сдержанности. — Можно и так сказать, — ответила она, и в её голосе впервые за всё время проскользнула усталость, не скрытая до конца. — В таких случаях, — продолжил он, откидываясь чуть назад и позволяя себе более вальяжную позу, — у каждого свои способы справляться. Расслабление было скорее следствием седативного, тепло от которого постепенно расползалось по телу, притупляя лишнюю резкость восприятия. Наследник ощущал, как вещество начинает действовать, разливаясь от запястья к кончикам пальцев. Окружающее начинает восприниматься чуть мягче. — Кто-то предпочитает держать всё внутри, — его пальцы едва заметно сжались, — а кто-то… — на секунду задержал паузу, позволяя словам осесть, — ищет более прямые методы. Изящный стальной коготь блеснул кончиком острия на пальце, отразив свет. — Мне всегда казалось забавным, — продолжил он, проводя остриём по коже запястья без единой гримасы на лице и не спеша углублять движение, — как удобно людям считать что-то неправильным, пока это не становится для них полезным. Из надреза стала просачиваться кровь, словно предвкушая момента, когда ей удастся выйти за грани плоти. Фейд наблюдал за этим не отрываясь, чувствуя, как сам постепенно начинает понимать девичью тягу к подобному — к этому кровавому блеску, воспротивиться которому почти невозможно. — Снять напряжение, — добавил он тише, медленно поднимая взгляд на Лиру, в глазах которой отразилось то красное мерцание. — иногда проще, чем делать вид, что его нет. Он протянул руку чуть вперёд. — Если хочешь, — в тени глаз На-Барона плескался вызов, — можешь воспользоваться. В ненавязчивом предложении не ощущалось давления, но оно определенно пробуждало искушение поддаться ему. — Считай это взаимной помощью.— тень усмешки легла на его губы. Девушка сглотнула, сделав робкий шаг по направлению к нему, откликаясь на воспрявшую жажду. Заводя руки за спину, она словно пыталась скрыть своё очевидное желание, которое в мгновение заполонило уже сокращаемое пространство между ними. Реакция Леди не осталась незамеченной. Когда Лира приблизилась, пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше манжеты, где ткань рубашки сужалась, плотно охватывая руку, и на мгновение задержались там, будто проверяя — поддастся ли она или останется столь же собранной, как и весь её силуэт. Он притянул девушку ближе, усаживая на край бедра, позволяя её весу лечь на него почти полностью. В этом движении не было прежней сдержанности, лишь намерение быстрее сократить дистанцию, которая ещё недавно казалась обязательной. Напряжение всё же уступило, оставляя место чему-то более податливому. Её тело на мгновение напряглось, но не отстранилось, будто не имея возможности полноценно отказаться от искушаемого. Харконнен чуть повернул руку, позволяя ей приблизиться к ране, и в этом жесте было не столько разрешение, сколько уверенность в том, что она не откажется и уже сделала свой выбор. Наследник замер, а затем вдохнул так резко, будто его ударили в солнечное сплетение. Теплое дыхание коснулось кожи запястья на секунду быстрее, чем это сделали губы, которые следом жадно припали к кровоточащей ране — зубы больно прикусили кожу, позволяя алой жидкости сочиться сквозь порез быстрее под девичьим натиском. Боль была приятной, почти заземляющей и одновременно разжигающей что-то внутри, потакая мазохистским повадкам. На-Барон коротко выдохнул сквозь зубы и это прозвучало как сдержанное ругательство. Ледяные пальцы настойчиво обхватили его руку, впившись в неё, будто она боялась, что он отдернёт её раньше времени. Другая его рука сама легла ей на спину, придерживая, притягивая ближе, почти прижимая к себе, чтобы она не завалилась в сторону. Туманные радужки приоткрылись из под толщи линии ресниц, открывая обзор на то, как её взгляд, обращённый на него, вдруг сместился куда-то вбок, к области его шеи. На то место, куда она при других обстоятельствах и намерениях могла бы потянуться без малейших колебаний. Раута чувствовал каждый крошечный сдвиг её веса на своём теле, когда она начинала ёрзать. Леди смещалась почти неосознанно, ведомая ощущением, которое требовало продолжения. Лира качнулась, и он — тоже, будто их тянуло друг к другу по одной траектории. Ладонь инстинктивно скользнула к её талии, удерживая их обоих от полного завала на бок, после того, как он чуть не рухнула ему на грудь всем весом. Объёмные рукава, ещё недавно создававшие иллюзию отстранённости, теперь лишь мешали этой границе существовать, смятые и сдвинутые его движениями, они теряли форму так же неизбежно, как и её прежняя сдержанность. Она глотала кровь медленно, будто смакуя, неосознанно подчиняясь чему-то глубинному. Внутри него начало что-то скручиваться тугой пружиной. Зрение внезапно стало слишком чётким. Он чувствовал каждое движение её губ, каждый толчок пульса, отдающийся в его ране, чувствовал, как её дыхание становится горячее и более прерывистым. Фейд слегка сместился, позволяя ей удобнее устроиться. Постепенно его собственное внимание начинало расплываться, смещаясь с анализа на ощущения, которые он не спешил останавливать. В какой-то момент он перестал различать, где заканчивается проверка и начинается то, что выходит за её пределы. Только спустя несколько мгновений Фейд, глубоко вдохнув, с усилием вернул себе остатки ясности, не разрывая происходящего резко, но обозначая ту тонкую границу, за которой всё окончательно перестало бы принадлежать ему. — До каких пределов ты дойдёшь, жертвуя собой, чтобы выполнить главную задачу, Лирия? — прошептал он, не отрывая от неё глаз, склоняясь к её лицу чуть ближе. Слова ложились между ними мягко, но точно, находя отклик проще, чем это было бы в обычном состоянии. Девушка сперва не подала никаких признаков реакции на его слова и Фейд чуть было не принял это за намеренную попытку уклониться от вопроса. Но когда его пальцы резко отстранили её от запястья, сомкнувшись на щеках и заставив посмотреть на него, действие сопроводило тихое негодующее мычание. Лирия едва заметно напряглась. Харконнен пристально всмотрелся в её светлый взор и увидел в нём именно тот проблеск, который ознаменовал её невинность, отчего остальные подозрения в его голове начали иссякать. И именно в этом, едва заметном знаке, было куда больше правды, чем во всей её прежней сдержанности. Он наблюдал за ней ещё несколько секунд, затем Раута чуть кивнул, больше самому себе, чем ей. — Я предпочёл бы понять, на чьей ты стороне, — произнёс он вкрадчиво, видя, как девичьи губы распухли от его крови, а на нижней висит тёмно-красная капля. Лира чуть нахмурилась, пытаясь вникнуть в смысл сказанных им слов, которые расслабленный разум отказывался ясно воспринимать после внезапно нагрянувшего удовлетворения от предложенной им трапезы. Фейд чуть наклонил голову, наблюдая за ней с тем вниманием, которое теперь было сложнее скрывать. Расстояние между их лицами стало абсурдно маленьким — настолько, что при каждом вдохе Лиры, его губы чувствовали движение воздуха, а когда она выдыхала, тёплый поток касался подбородка Рауты. Горло пересохло, он сглотнул вязкую слюну, его кадык дёрнулся, рассекая бледную кожу, мышцы на шее обозначились резче. Будто боясь спугнуть Лирию, Фейд медленно поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по её губе, задерживаясь чуть больше, чем того требовали все приличия личных границ, собирая собственную кровь. От этого простого контакта по его спине прошла короткая дрожь. Мир на мгновение сузился до этого кадра. Желание метнулось, едва заметно, но ясно — как если бы в нём кто-то надрезал тросы самообладания. Ноздри со свистом судорожно втянули воздух. Лира отпрянула, словно кто-то невидимый дёрнул её назад. Последующий хриплый выдох звучал так, точно её лёгкие вспомнили, что им нужно работать отдельно от установленного с ним ритма. Его палец соскользнул, рука осталась в воздухе на долю секунды, нелепо, почти уязвимо. Он тут же вернул её в естественное положение, отдёрнув, точно обжёгся. Младший Харконнен рефлекторно вернул себе привычную жёсткость — плечи напряглись, потемневший взгляд стал холоднее, будто всё только что случившееся было слабостью, которую он отказывается признать даже самому себе. Фейд откинул голову назад, глубоко вдыхая, будто только что вынырнул из воды, где пробыл намного дольше, чем собирался. Пальцы неосознанно сжались в кулак, мышцы на предплечье напряглись, заметно выступив под кожей. Осознание пришло не сразу, и именно это задело сильнее, чем сама мысль, потому что означало простую и неприятную вещь — он позволил себе не учитывать очевидное, заменив точный расчёт удобным допущением. До этого момента всё происходящее укладывалось в некую схему: проверка, выстроенная с учётом обстоятельств, контролируемое вмешательство, из которого можно извлечь нужную информацию. На-Барон знал, как работает вещество и каким образом его кровь ускорит эффект. Знал, где именно ослабнут фильтры и что именно станет доступным для наблюдения. В этом не было ничего нового, ничего, что выходило бы за пределы допустимого. И всё же в одном он просчитался — не в механике, а в контексте. Лира не была нейтральной переменной. Фейд сам лишил её этой нейтральности задолго до этого момента, когда сделал свою кровь для неё не просто средством, а опорой, заменой тому, что до этого держало её на грани, пусть и разрушительно. Это решение тогда казалось оправданным, даже рациональным: контролируемая зависимость лучше неконтролируемой, предсказуемая реакция лучше хаотичной. Юноша взял на себя эту роль сознательно, не оставляя ей пространства для альтернатив, и именно поэтому теперь не мог делать вид, что происходящее — всего лишь очередная проверка, в которой она участвует на равных условиях. Раута не принуждал девушку напрямую, не отдавал приказа, не ставил перед выбором, от которого невозможно отказаться, но выстроил ситуацию так, что отказ сам по себе становился нелогичным. Учитывая её состояние, прошлый опыт и ту форму зависимости, в которую он сам перевёл Лирию. И если раньше это казалось ему преимуществом, то теперь приобретало иной оттенок — не потому, что он вдруг усомнился в допустимости таких методов, а потому что в данном случае это было избыточно. Он мог добиться того же иначе. Но выбрал прямой путь к поставленной цели, и теперь это решение уже не выглядело исключительно рациональным. Скорее удобным. Харконнен едва заметно сжал челюсть, ощущая, как эта мысль встраивается в общую картину не как случайный упрёк самому себе, а как холодная констатация: он использовал то, что уже принадлежало ему, не задаваясь вопросом, где проходит граница между допустимым и лишним, потому что в большинстве случаев такая граница для него попросту не существовала. Но она здесь была и он её проигнорировал, ведь был уверен, что может, не из крайней необходимости. Подушечки его пальцев, всё ещё удерживающие её, на мгновение сильнее впились в мягкость ткани и тела под ней, словно проверяя здесь ли она, в этом моменте, или уже ускользает куда-то дальше. В ответ девичьи пальцы едва заметно дрогнули, кончики — почти незаметно, точно по коже прошёл слабый разряд, и тут же замерли, не доводя движение до конца. Он слишком хорошо знал, как работает зависимость, чтобы не понимать, что именно сейчас усиливает её, позволив Лире обмануться пленительным эффектом седативного в его крови. И слишком ясно видел, что в какой-то момент перестал рассматривать это как фактор, требующий учёта. Это было…неаккуратно. Небрежность, которую он обычно себе не позволял, орудуя более искусно. Лира уже давно перестала быть для него чем-то, что можно рассматривать исключительно через призму полезности или угрозы, даже если он не формулировал это вслух и не стремился придавать этому лишнее значение. Она вписалась в пространство рядом с ним слишком естественно, и именно это делало её присутствие… устойчивым. Предсказуемым в своей непредсказуемости? И потому — удобным. Но сейчас, наблюдая за тем, как её реакции начинают смещаться, как в них появляется та самая едва уловимая непривычная мягкость, которой там не должно было быть, Раута впервые позволил себе задуматься не о том, что он получает, а о том, что при этом отнимает. Ресницы Леди коротко дрогнули, как если бы свет или мысль задели что-то изнутри, и тут же опустились ниже, чем прежде, скрывая взгляд, который он до этого мог считывать без усилия. Фейд чуть медленнее выдохнул, ощущая, как эта мысль не вызывает отвращения или сожаления в привычном понимании, а скорее оставляет после себя странное, непривычное напряжение. Подобно касанию чего-то, что предпочёл бы оставить вне поля собственного контроля. Где-то под кожей, на границе ощущений, появилось слабое, почти фантомное покалывание — не его, но передающееся через контакт, как отголосок чужого состояния, которое парень теперь уже не мог полностью отделить от собственного. Харконнен не привык удерживать людей рядом. И уж тем более — не нуждался в этом. Но с ней всё оказалось выстроено иначе, чем он изначально рассчитывал, и это «иначе» оказалось слишком удобным, чтобы от него отказываться. Особенно сейчас, когда сама ситуация вокруг требовала не одиночных решений, а точек опоры, пусть и временных. Лирия Диаспора была одной из них. Пусть и такой же шаткой, как и всё остальное. Но всё же — опорой. И мысль о том, что Наследник сам может эту опору ослабить, пусть и не намеренно, показалась ему куда менее допустимой, чем любая потенциальная угроза извне. Странное чувство. Не страх. Скорее нежелание терять то, что уже оказалось встроено в его собственную систему координат. Парень не дал ему развиться дальше, не позволил оформиться в нечто более конкретное, но и не отмахнулся, оставив его где-то на границе осознания, как факт, который не требует немедленного решения, но уже не может быть проигнорирован. Мысль задержалась, не позволяя от неё отмахнуться, и именно в этот момент его внимание начало смещаться, уже не удерживаясь исключительно на происходящем между ними. Взгляд скользнул в сторону, почти рассеянно, цепляясь за единственное в этом пространстве движение, не связанное напрямую с ней, и остановился на тёмной толще воды за стеклом, где медленно, с той самой ленивой точностью, которую легко принять за бездействие, двигались тени, скрывающие в себе куда больше намерения, чем это казалось на первый взгляд. Под его рукой Лира чуть заметно повела плечом, как будто её коснулось нечто холодное изнутри, и это движение, едва оформившись, тут же исчезло, растворившись в следующем выдохе. Раута не оторвал взгляд от глянцевой поверхности стекла, позволяя ему зацепиться за это движение в жидкости, и постепенно обнаружил в нём ту же закономерность, что и в собственных мыслях несколькими мгновениями ранее: отсутствие сомнений и лишних колебаний, только направленность, которая не требует оправданий. Хищники не пересматривают свои решения, они не задаются вопросом о допустимости, и уж тем более, не возвращаются к уже сделанному выбору — они просто действуют в рамках того, что для них естественно. Звуки снаружи перестают тревожить, а внутренние голоса, напротив, обретают неожиданную громкость и плоть. Свет, проходя сквозь мутную толщу аквариумной воды, дробился на ленивые изумрудные полосы, что скользили по бледной коже Харконнена, по напряжённым желвакам его скул и по застывшему, обращённому в никуда взгляду. Фейд-Раута замер на краю низкого дивана, подавшись корпусом чуть вперёд и уперев локти в широко расставленные колени, словно хищник, на секунду утративший интерес к миру и погрузившись в созерцание чего-то сугубо внутреннего, недоступного посторонним. Вещество, разлитое по венам тёплым, притупляющим бдительность маревом, продолжало свою неспешную работу, смывая границы между осознанным действием и глубинной, почти инстинктивной потребностью. Он не услышал, как стихло шуршание ткани, когда Лира, ведомая не столько разумом, сколько обострившейся до предела жаждой, начала медленно, почти невесомо соскальзывать с его бедра, уступая силе тяжести, тянущей её тело вниз, к прохладе каменного пола. Движение это было лишено какой-либо резкости или намеренной демонстративности, оно напоминало, скорее, смену агрегатного состояния — как вода, перетекая из одного сосуда в другой, не спрашивает позволения, а просто заполняет предложенную форму. Его сознание, всё ещё блуждающее где-то в лабиринтах логических построений и анализа недавних событий, не сразу зарегистрировало эту перемену в пространстве, это смещение тепла и объёма рядом с его правым боком. Лишь когда подушечки девичьих пальцев, холодных даже сквозь плотную ткань его брюк, коснулись края пояса в том самом месте, где чёткая V-образная линия мышц уходит под грубую материю, обозначая границу между дозволенным и интимным, он вздрогнул, словно очнувшись ото сна, в котором летел в бездонную пропасть. Моргнув, он опустил взгляд вниз, и в его расширенных зрачках на мгновение промелькнуло искреннее, почти невинное непонимание происходящего, прежде чем реальность обрушилась на него всей остротой ощущений. Лирия Диаспора стояла перед ним на коленях, её распущенные ониксовые волосы, всё ещё чуть спутанные после безумной погони, мягкими волнами окутывали его собственные бёдра, создавая жутковатое, но при этом донельзя интимное обрамление. Её ладони, проявив несвойственную ранее развязную настойчивость, уже оттягивали край его свободных брюк, обнажая бледную, испещрённую тонкой сеткой старых шрамов кожу внизу живота, туда, где пульс отдавался особенно гулко и близко к поверхности. Она не просила, даже не смотрела на него, ища одобрения. Её затуманенный жаждой взор был прикован исключительно к открывшемуся участку плоти, к синеватым руслам вен, проступающих под тонкой кожей, и к мягкой впадине над косой мышцей, где любой укус обещал быть особенно болезненным и сладким одновременно. Фейд ощутил, как горячее, сбивчивое дыхание коснулось чуть выше его паха, заставив мышцы пресса непроизвольно сократиться в сладкой судороге предвкушения, но он не сделал ни единой попытки отстраниться или остановить её. Вместо этого, подчиняясь какому-то древнему, животному импульсу, рождённому действием седативного и её близостью, Фейд, повинуясь внезапно накатившей волне томительного наслаждения, чуть подался бёдрами вперёд, навстречу её губам, сокращая и без того ничтожное расстояние, и в этом движении не было ни капли принуждения, лишь безмолвное, почти покорное согласие на всё, что она пожелает взять. Рот приоткрылся в беззвучном выдохе, когда Лирия, не тратя больше ни секунды на промедление, впилась зубами в нежную плоть, прокусывая кожу с той же пьянящей, голодной жадностью, с какой измученный жаждой путник припадает к источнику. Боль пронзила его, острая и чистая, но почти мгновенно растворилась в мощнейшем приливе эндорфинов, превратившись в тягучее, разливающееся по низу живота тепло, которое пульсировало в такт движениям её губ, жадно вбиравших выступившую кровь. Харконнен издал низкий, сдавленный звук, больше похожий на шипение, сорвавшееся сквозь стиснутые до скрежета зубы, и его голова, будто налившись свинцом, медленно запрокинулась назад, открывая взгляду высокий стеклянный свод и ленивые тени хищников в аквариуме, что равнодушно взирали на эту сцену из своей призрачной глубины. Веки, отяжелевшие от кайфа и остроты ощущений, сами собой опустились, погружая мир в уютную, безопасную черноту, где не существовало ни заговоров, ни убийств, ни титулов, а было только это — пульсирующее средоточие боли и наслаждения внизу живота и её ластящиеся, почти игривые движения языком по краям ранки. Его правая рука, до этого безвольно свисавшая вдоль тела, медленно, словно во сне, поднялась и легла на её затылок, путаясь пальцами в прохладном шёлке пепельных прядей, не притягивая силой, но лишь закрепляя этот момент их общей, абсолютной и безмолвной уязвимости, в которой они оба, сплетённые воедино жаждой и кровью, были сейчас куда более обнажены, чем позволяла им лишённая тканей кожа.

✵ ✵ ✵

Лирия не могла бы сказать с уверенностью, сколько прошло времени с того момента, как они покинули покои Барона, не помнила толком, как оказалась в этом странном, залитом зеленоватым полумраком помещении, где воздух был тяжёлым и влажным, а где-то совсем рядом, казалось, дышала огромная, тёмная вода. Воспоминания рассыпались, стоило лишь попытаться ухватить их покрепче. Они ускользали, подобно песку сквозь пальцы, оставляя лишь смутное послевкусие чего-то важного, чего-то, что она должна была помнить, но не могла, сколько ни силилась. Во рту стоял странный, тревожащий привкус — металлический, солоноватый, отдающий медью, и он казался смутно знакомым, почти родным, но его происхождение терялось где-то в той же туманной пелене, что окутала её разум плотным, непроницаемым коконом. Тело ощущалось чужим и одновременно до странности лёгким, будто кости стали полыми, а мышцы налились свинцовой, неповоротливой тяжестью, приковывающей к холодному каменному полу, о который упиралась щекой. Лира не помнила, как оказалась здесь, у подножия низкого дивана, не помнила, почему губы саднят, а внизу живота разливается странное, томительное тепло, происхождение которого было ей совершенно неясно, но которое отзывалось в теле смутной, почти болезненной истомой. Каждая попытка сосредоточиться на чём-то конкретном отзывалась глухой, ноющей болью в висках и желанием вновь закрыть глаза, отпустить ускользающее сознание обратно в спасительную темноту. Фейд, — промелькнуло где-то на задворках сознания, и от этого смутного узнавания, внутри разлилось почти животное, инстинктивное спокойствие, не подкреплённое никакими рациональными доводами, но оттого не менее всепоглощающее. И когда тяжёлые, крепкие ладони вдруг легли на её плечи, властно смыкаясь вокруг предплечий и приподнимая ослабевшее, безвольное тело с пола, девушка не испытала тревоги. Лишь всё то же сонное, подёрнутое дымкой узнавание, окрашенное в тёплые, почти уютные тона привычной близости. Он, — подумалось лениво, без тени сомнения, и губы сами собой тронула слабая, едва заметная улыбка, адресованная тому, чьё присутствие ощущалось где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ей казалось, что это Фейд решил поднять её с пола, перенести куда-то, где будет мягче и теплее, и в этом жесте ей чудилась странная, несвойственная ему забота, происхождение которой Диаспора не пыталась анализировать, просто принимая её как данность, как нечто само собой разумеющееся в их запутанных, лишённых простых определений отношениях. Леди даже попыталась податься навстречу этим рукам, позволяя своему весу безвольно перетечь в чужую хватку, и в этом движении не было ни капли сопротивления, лишь сонная, почти кошачья податливость существа, наконец-то нашедшего тепло и покой после долгой, выматывающей ночи. Но что-то было не так, и это смутное, тревожащее «не так» неохотно пробивалось сквозь завесу, словно звук, доносящийся из-под многометровой толщи воды. Искажённый и неузнаваемый, но оттого более пугающий своей чужеродностью. В этой бездушной механике чужой хватки не было ни капли того особенного, узнаваемого напряжения, что всегда возникало между ними при любом, даже самом невинном касании. Слишком нарочитая в своём стремлении обездвижить. А затем, когда первая пара рук уже надёжно зафиксировала её плечи, не позволяя шевельнуться, из густой тени за её спиной, откуда-то из слепой зоны, куда не добивал изумрудный свет огромного аквариума, проявились ещё одни чужие, совершенно незнакомые пальцы, грубые и безжалостные, сомкнувшиеся на её талии и запястьях с силой, не оставляющей ни малейшего пространства для манёвра. И только тогда, с чудовищным, леденящим внутренности запозданием, сквозь пелену спутанного, отравленного чем-то неведомым сознания пробилась первая, ослепительная вспышка ужаса: это не он, это не его руки, это чужие, их слишком много, и они повсюду. Паника взрывается в солнечном сплетении ослепительной, обжигающей вспышкой. Захлестнула её целиком, заставляя тело выгнуться дугой в отчаянной, инстинктивной попытке вырваться, сбросить с себя эти многочисленные, безжалостные конечности. Мышцы, ещё мгновение назад бывшие ватными и безвольными, скрутило судорогой животного, слепого сопротивления, Лирия рванулась вперёд и в сторону, пытаясь выскользнуть из тисков, словно пойманная в силки дикая птица, и с губ её сорвался первый, ещё сдавленный, полный ужаса и непонимания вскрик, призванный разорвать вязкую тишину этого странного места и достичь ушей того единственного, кто, как ей казалось, всё ещё был где-то рядом. Но крик замер в горле, перехваченный чьей-то широкой, мозолистой ладонью, что легла на нижнюю часть лица грубо и безжалостно, запечатывая рот и перекрывая доступ воздуха, оставляя лишь беспомощное, полное ярости и животного страха мычание, утонувшее в шершавой, пахнущей металлом и солью коже чужих пальцев. В расширенных, ртутных от ужаса глазах плескалось отчаянное, почти детское неверие в происходящее, смешанное с запоздалым, жгучим раскаянием за свою беспечность, за то, что позволила себе так глупо, так бездарно потерять бдительность. В следующий миг чья-то безжалостная рука, затянутая в плотную, грубую перчатку, резко надавила на сонную артерию, и мир перед глазами начал стремительно сворачиваться в чёрную, беззвёздную воронку. Всё плыло и двоилось. Воронка сомкнулась окончательно, утягивая за собой остатки мыслей, образов, страхов и даже этот единственный, всё ещё пульсирующий на губах, тревожащий и одновременно знакомый металлический привкус. А затем не осталось ничего, кроме звенящей, абсолютной, всепоглощающей пустоты, в которой не было ни времени, ни пространства, ни даже её самой.