Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      * … … … но затем ты открываешь глаза. Стоя на коленях посреди пыльной букинистической лавки не чувствуешь пыли. Воздух с шипением втягивается в легкие, диафрагма опускается, сердцебиение ускоряется до нормы, но ты понимаешь главную, парализующую вещь: эту команду отдала не ты.       Разглядываешь свои руки. Тонкие пальцы, обхватившие колени. И видишь, как под бледной кожей пульсируют синеватые вены. Раньше всё это было твоим телом. Твоим щитом. Теперь же ты смотришь на свои конечности как на биомеханические манипуляторы, как на строительные леса. Ты заперта в мясном скафандре, внутри которого чужая, непостижимая цивилизация прямо сейчас дробит твои кости, чтобы построить… Построить что?       Ты пытаешься сглотнуть, но горло пересохло. Хочешь закричать, но голосовые связки кажутся чужим инструментом. «Они не обидятся», думала ты полчаса назад. Какая наивность. Боги микромира не обижаются. Они просто пускают тебя на ресурсы.              Резкий звон колокольчика над входной дверью разбивает скопившийся в помещении вакуум. Ты… Шейла вздрагивает. Расщепление завершено. Она медленно поднимается с пола, больше не ощущая ни затекших ног, ни тяжести в затылке. Движения ее тела безупречны, выверены до миллиметра, но внутри зияет абсолютная, ледяная пустота. Книга Грега Бира так и остается лежать на полу среди вороха разбросанных медицинских распечаток.       Шейла оборачивается к двери, но это всего лишь сквозняк колыхнул старую латунь. Никого снаружи. Девушка подходит к прилавку, опираясь на него руками. Взгляд её падает на старый, разобранный кассетный плеер хозяйки магазина, лежащий рядом с кассовым аппаратом. Из плеера торчит зеленая плата, усыпанная медными катушками и крошечными блестящими цилиндрами конденсаторов.       В животе внезапно скручивается тугой, болезненный узел. Рот наполняется слюной. Это не человеческий голод, но холодная, расчетливая потребность архитектора, которому не хватает материалов для фундамента.       Шейла в ужасе отшатывается от прилавка, зажимая рот рукой. Глядя на выпотрошенный плеер, она слышит голос своего мужа. Не вспоминает, а именно считывает его, словно магнитофонную запись, запущенную в голове без её ведома:       «Сил, объясни мне, черт подери, зачем ты курочишь электронику по ночам?» — ворчит Шон с усталым сожалением, смешанным с раздражением. — «Ни одного целого калькулятора в доме. А что ты натворила с плеером Эйп? И куда подевала свои часы? И да, кстати, где тот грёбаный «тамагочи», что я дарил тебе на годовщину?!»              Сил сглатывает густую, с металлическим привкусом слюну. Человеческая часть ее в панике пытается ухватиться за другие, нормальные воспоминания, перебирая их как сухие библиотечные карточки. Разговоры про поездку в Дублин. Про сканирование электронным микроскопом, на которое запись за год вперед. В сущности, бытовые вопросы, факты, лежащие на поверхности. Но и те приходится собирать точно осколки разбитого зеркала, разметанных по разным уголкам памяти. Где прошлое, где настоящее, где будущее — все перемешалось в голове.              «Это ни хрена не норма, Сил», — вот всплывает еще один фрагмент, — «Ты выкуриваешь в день две пачки «Woodbine». Мне не жалко, детка, но эта дрянь въедается в стены. Воняет так, что хоть святых выноси. Не хватало нам еще жалоб от соседей!»       Но то еще куда ни шло. А вот залежи пустой тары в квартире на Квинси-роуд увеличивались по мере роста зависимости и жены, и мужа. Мистер Нейтон все чаще налегал на виски, просиживая с бутылкой до четырех утра то за компьютером, то на кухне, то запершись в ванной. Миссис Нейтон, в свою очередь, употребляла в диких количествах молочные продукты: кефир, молоко, жидкие йогурты. И порой тратила на это весь свой недельный заработок.              Сил потирает виски, мучительно вспоминая причину своей странной зависимости от молока и дешевых сигарет без фильтра. Выковыряв нужный фрагмент памяти, она приходит в отчаянный ужас. Ее плоть и кости — это гигантский добывающий завод, перерабатывающий табачный дым, извлекая из него полоний, кадмий, свинец и радионуклиды для производства сверхмощных, сверхчувствительных антенн и отражателей. Их антенн и отражателей… Кожа и мышцы её — это перекачивающие кальций и фосфор буферные станции для укрепления стен Их «башни». Желудок — доменная печь для переплавки меди, хрома, железа и кремния для создания Их »микросхем».              **       «Как же вы меня все достали», — раздосадовано воскликнул про себя Шон, когда пластиковая коробочка пейджера на его поясе завибрировала и выдала сухую, требовательную трель. Четвертый раз за последние три часа.       Парень не глядя накрыл устройство ладонью, вдавливая кнопку сброса с такой силой, что побелели костяшки. Не нужно было смотреть на дисплей, чтобы узнать, кто обрывает связь. Либо старина Джерри, требующий отчета о лояльности, либо отец. Рэй Кавана нутром чуял, что сын ускользает из-под его влияния, и теперь яростно, по-собачьи, рвал поводок, превращая дублинское укрытие в персональный филиал ада.       Прошлое не собиралось так просто отпускать. Шон стал более зависим чем тогда, когда выполнял грязные поручения отца. Теперь же он многим был обязан партии «Шинн Фейн», конкретно Джерри Адамсу, который помог уладить многие вопросы, связанные с амнистией, непогашенной судимостью и реабилитацией в глазах общества.              — Вы меня слушаете, мистер Нейтон? — голос заведующего отделением вырвал Шона из липких мыслей о Белфасте.       Они стояли в коридоре дублинской муниципальной «богадельни» Cherry Orchard Hospital. Больница по виду мало чем отличалась от подпольного лазарета для «прокаженных» в Холливуде, куда Шейла ходила на дневной стационар. За исключением, пожалуй, того, что из окна палаты для «семейных» открывался издевательски жизнерадостный вид на залитую солнцем лужайку с разлапистыми платанами.       — Да, доктор. Вы говорили про анализы, — хрипло отозвался Шон, устало прислонившись затылком к прохладной стене.       — Плохие новости, — главный инфекционист потупил взор, листая медкарту, — Мы имеем дело с тяжелейшим психозом на фоне прогрессирующего вируса и стресса. Безусловно, ваша жена получит здесь паллиативную помощь, но на серьезное обследование не рассчитывайте. Не тот уровень, да и оборудования для нейровизуализации у нас нет. Вам нужно везти ее в Англию. В Института Сенгера или в Адденбрук в Кембридже.              Шон подавил нервный, злой смешок. В Кембридж? Замечательный план. Не успеет самолет коснуться бетона в Хитроу, как у трапа его будет принимать сводный отряд МИ-5. В марте 94-го папаша лично координировал минометный обстрел лондонского аэропорта, пока Шон с сестрой обеспечивали связь на конспиративной квартире. Бритты плевать хотели на мирный процесс — семья Рэя оставалась для них мишенью номер один.       — А что насчет сканирования здесь? В Тринити-колледже? — спросил Шон, вспоминая, как Сил трясущимися руками прятала коробку с дискетами, сомневаясь, стоит ли их показывать дублинским врачам. — Есть смысл ждать год в очереди?       Завотделением озадаченно поскрёб подбородок:       — Лаборатория НИИ молекулярной биологии? Неужто всё настолько серьезно? А у вас есть туда направление?       — Да, на эту…как ее… бипсию, — Нейтон зажевал незнакомое слово и нервно почесал бровь.       С него хватит. Он просто всучит ученым в Тринити эту чертову коробку с дискетами, которую Сил притащила с собой, и пусть очкарики сами ломают голову. Быть сиделкой в стерильных стенах Cherry Orchard целый год, пока его с одной стороны давят радикалы вроде Рэя и примкнувшей к нему Эйприл, а с другой — «временно угомонившиеся Временные» из Шинн Фейн, у него просто не оставалось сил.              Шон толкнул дверь палаты. Жена полулежала на сдвинутых вместе кушетках, уставившись в выключенный экран маленького телевизора. На ее вопрос отчего он такой хмурый, парень пожаловался на беспрестанные сообщения от Эйп.       — Купи мне пейджер, и я возьму «рыжую» на себя, — Голос Шейлы звучал тихо, но удивительно чисто. Девушка медленно повернула к нему голову и мягко улыбнулась. На секунду Шону показалось, что перед ним прежняя Сил. Сесилия Кэтрин Бирн, «магдалинка» в старушечьем пальто и с манерами британской леди, три года назад забредшая в его магазинчик.       — Куплю, — попытался отшутиться он, — Если дашь слово, что не слопаешь его вместе с коробкой и гарантийным талоном.       Улыбка жены погасла, а Шон мысленно проклял себя за свой ублюдочный юмор. Неприятное, колючее слово «аллотриофагия» из анамнеза жены застряло на зубах, как стеклянная крошка.              Местные врачи то и дело отводили его в сторонку, допытываясь, как давно у миссис Нейтон извратился аппетит. Шон лишь пожимал плечами. Не хотелось говорить правду. Не мог же он им сказать, что последние два года они вели себя по отношению к друг другу как соседи. Или сокамерники. Спали порознь из-за проклятой бессонницы, изматывающей обоих. Шон спасался в ванной, накачиваясь дешевым виски до беспамятства, а просыпаясь на кафельном полу, находил в гостиной скрученные куски медной проволоки, расколотые диоды и транзисторы с выдранными «ножками».       Но главное — боялся рассказать врачам о других метаморфозах ее тела. Поначалу он списывал всё на похмельный бред и побочные эффекты зидовудина — антиретровирусной дряни, которую они оба глотали горстями. Но с каждым днем иллюзия нормальности таяла. До сих пор Шона преследовал призрак той роковой ночи в Белфасте, в квартире на Квинси-роуд. И она стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения.              Весной 1996 года Шон Нейтон проснулся от сухого, ритмичного хруста. Звук доносился из гостиной: мерный, методичный, будто кто-то перемалывал в ступке мелкий гравий. Голова раскалывалась после вчерашнего. Шон с трудом спустил ноги с дивана, стараясь не задеть пустые бутылки. Спальня давно превратилась в его одиночную камеру, потому что спать рядом с Сил стало физически невыносимо.       Он вышел в коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта, оттуда лился мертвенно-синий, мерцающий свет кинескопа. Телевизор был включен на пустом канале — густой белый шум заполнял комнату шипением, в котором Шону мерещились далекие, искаженные голоса. Жена сидела на полу перед экраном, скрестив ноги. Вокруг нее валялись пустые пластиковые коробки из-под пастеризованного молока. За последнюю неделю она выпивала по пять-шесть литров в день, и Шон беспокоился, что проклятый вирус каким-то образом выжирает кальций из ее костей.       — Сил? — хрипло позвал он, шагнув в комнату.       Жена не обернулась. Хруст продолжался.              Шон подошел ближе и почувствовал Жар. Воздух вокруг Сил дрожал, как над раскаленным асфальтом в июле. Кожа ее была абсолютно сухой. Влага просто не успевала задерживаться на этом пылающем теле, испаряясь за секунды. Вместо этого воздух в комнате пропитался резкими, небиологическими запахами озона и жженой меди, словно от перегретого трансформатора.       Нейтон осторожно обогнул неподвижную фигуру жены и замер, ощущая, как ледяная игла страха прошивает позвоночник. В мерцающем свете телевизора лицо любимой женщины казалось текучим, лишенным стабильности. Парень крепко зажмурился, виня во всем алкоголь, но, когда открыл глаза, наваждение не исчезало. Лицо Сил видоизменялось, «плавилось» во времени. Левая половина вдруг разгладилась, приобретая округлые испуганные черты девочки-подростка. В то время как правая щека болезненно впала, а кожа вокруг глаза натянулась и пожелтела, как старый пергамент, выдавая жуткую, нечеловеческую древность. Этот чудовищный физиологический рассинхрон длился, наверное, секунду-две, но затем подкожные мышцы страдальчески дернулись, и мимолетный призрак оборотня испарился. Лицо Шейлы вновь обрело прежние черты двадцатилетней девушки.              На коленях у нее лежал разобранный радиоприемник — тот самый, по которому Шон слушал полицейские частоты. Зеленая текстолитовая плата была выломана с корнем. В руке Сил сжимала индукционную катушку с медной проволокой, и медленно, не моргая, всматривалась в белый шум экрана. Ее челюсти ритмично двигались. Шон с тошнотворным ужасом увидал, как из уголка ее губ по подбородку ползет густая струйка крови. Но не простой крови. В полумраке жидкость едва заметно фосфоресцировала, переливаясь крошечными вспышками золотистой пыльцы, словно в венах Сил струились растертые в песок микросхемы. Она жевала медную проволоку и крошечные стеклянные диоды, перемалывая их зубами с той же техничной отстраненностью, с какой люди жуют жвачку.              — Боже милосердный… Шейла, выплюнь!       Парень схватил жену за плечи, но тут же сдавленно охнул. Кожа была не просто горячей. Она казалась твердой, как… Человеческая упругость мышц исчезла, а под пальцами ощущался неестественно плотный, натянутый, как кевлар, материал. Волоски на предплечьях стояли дыбом, потрескивая от статического электричества, а проступающие под кожей вены казались не синими, а угольно-черными.       Шейла рефлекторно подчинилась, когда Шон грубо сжал ее челюсти, заставляя открыть рот. Зрачки девушки были расширены до предела, поглотив радужку. Под тонкой, полупрозрачной кожей век, если бы она их закрыла, Шон наверняка бы увидел, как бешено мечутся глазные яблоки, словно считывая невидимый текст.       Дрожащими пальцами он вытащил изо рта жены искореженный, в окровавленной слюне, комок меди и пластика. Фосфоресцирующая пыльца осталась на его пальцах, слабо мерцая в темноте.              — Какого хрена? — голос Шона срывался на жалкий беспомощный шепот, — Сил, детка! Зачем ты это делаешь?       Миссис Нейтон перевела на него взгляд. В глазах не отражалось ни боли от изодранных в кровь десен, ни узнавания, ни безумия. Но ледяная, нечеловеческая пустота огромного механизма, который просто поставили на паузу. Телевизор за спиной зашипел громче, картинка белого шума подёрнулась, реагируя на какое-то магнитное поле внутри тела Сил.       Шон с отвращением выбросил еще теплый полупережеванный кусок проволоки и зажмурился, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. День за днем, ночь за ночью, медленно, по кускам Нейтон терял любимую женщину. Женщину, чьи разум и тело прямо на его глазах сжирала болезнь, которую передал ей на брачном ложе. Его грязная кровь превратила это, в сущности, невинное дитя в горящее, светящееся изнутри, поедающее стекло и металл чудовище. И нет теперь в аду такого котла, которого бы он не заслужил.              ***       Прокафедральный собор Святой Марии находился на Парнелл-сквер, в пяти минутах ходьбы от главного офиса Шинн Фейн. Визитная карточка Рэя — назначать конспиративную встречу буквально под носом у бывших соратников, ставших заклятыми врагами.       Шон поежился, нервно затянулся сигаретой и побрел к собору через менее оживленную Мальборо-стрит. По дороге старался собраться, очистить свой разум от навалившихся личных проблем, но всякий раз, осторожно оглядываясь через плечо в поисках слежки, ловил себя на предательской мысли: «Почему всё разом? За что Ты со мной так?»       Полный тоски взор парня упирается в величественное здание с дорическими колоннами. Черный зев высоченных дверей проглатывает группы туристов и местных прихожан. Поднявшись по ступеням, Шон замечает женскую фигуру в платке и желтом плаще-оверсайз. Он узнает Эйприл по тонким бледно-жёлтым щиколоткам, и прежнее раздражение сменяется щемящим чувством жалости. Они не виделись с февраля 96-го, со «дней похорон Перемирия». С того рокового дня, когда всего один взрыв в лондонском районе Доклендс перечеркнул все семнадцать месяцев тишины.       «Боже, Эйп» — взгляд Нейтона скользит по болезненно осунувшемуся лицу, узким плечам, на которых плащ висел как на вешалке. Он беспомощно сжимает кулаки в кармане пальто, — «Возомнила себя мученицей во имя Республики, и теперь как послушная собачка бегаешь за любимым папочкой».              У самого входа брат нарочно задевает сестру плечом, бурчит извинение и быстро проговаривает будничным тоном:        — Простите, не подскажите, в котором часу заканчивается месса и сколько длится перерыв между проповедями?       — Месса во втором часу, а «окно» не больше пятнадцати минут, — Девушка смотрит поверх его головы, нервно облизывая обветренные губы.       — Благодарю, мэм, благослови вас Бог.       Последняя фраза не входила в пароль. В вспышке слепой ярости в глазах Эйп Шон улавливает тень ее настоящего, темного «я». Сестры, с которой когда-то связывали не только родственные узы.              Рэй ждет его в месте, условленном паролем «2:15». Второй ряд, пятнадцатая скамейка. Старая добрая конспирация, что поделать. Взрыв в Доклендсе поднял на уши полицию обеих Ирландий. И тайная агентура МИ-5, давно окопавшаяся в Дублине, тоже вышла из 17-месячной спячки. Больше никаких шумных собраний в пабах и заседаний в яхт-клубах. Отныне легально работал только один штаб «временных» из Шинн Фейн. Радикалов начали потихоньку выдавливать из движения, на что те дали Лондону сигнал чётче некуда: хрен вам, а не прекращение огня!       Джерри Адамс и руководство партии отчаянно пытались спасти мирный процесс и доказать Короне, что они контролируют движение, в то время как радикалы своим терактом помножили усилия на ноль. Назревал серьезнейший раскол. Шон до сих пор помнил мартовский съезд в Дерри, когда сцепились намертво Джерри и Рэй. Почетный гость съезда, легендарная Долорес Прайс — и та не сумела достучаться до упрямого разума Каваны.              — Ну, здравствуй, сын.        Полушепот отца мгновенно тонет в мощных аккордах органа. «Хор Палестины» репетирует латинские псалмы, и от голосов детей — высоких и чистых — Шону становится не по себе. Оглянувшись назад, он ищет глазами Эйп. Их взгляды встречаются — и у обоих глухая тоска и ужас перед неизбежностью. Рэй тоже странно поеживается, словно от холода. Может, сами широкие пространства и высокие своды собора отторгают «семейку прокаженных», привыкшую, подобно крысам, прятаться по тесным норам конспиративных квартир.              — Привет, пап, — запоздало откликается парень и усилием воли подавляет сиюминутное желание излить душу. Как на исповеди. Шон ненавидел смотреть отцу в глаза не из детского страха. Эти черные «глаза-близнецы» слишком сильно напоминают ему собственное отражение.       — Как у тебя дела? — Рэй поворачивается, и его тяжелая ладонь ложится на хилое плечо сына. Подлый прием.       — Нормально, — Шон криво усмехается, подавив подкативший к горлу сухой кашель, — Без учёта того, что мы все скоро сдохнем. Я имею в виду себя, Эйп, Сил. А в остальном все пучком, пап.       — Это моя вина, мое упущение, — Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей пригвождает Шона к скамье, — Нельзя было тебя отдавать Нейтонам. «Умеренные» сделали из тебя тряпку, сынок.       — Да, ты прав, я давно «ломоть отрезанный», зато у тебя есть Эйприл, — огрызается парень и снова оглядывается на сестру, дежурившую у выхода. Он не сомневается: Рэю достаточно одного кивка и Эйп пустит в ход «узи», спрятанный под плащом прямо здесь, в доме Господнем.       — Вот ведь судьба-злодейка, да, пап? Ты всегда хотел, чтобы я стал таким как она или как Фиона О’Нил? Чего ж ты тогда женился на Бетти, а не на моей матери? Ах, ну, да, конечно. Тогда бы ты лишился надежного прикрытия и возможности спокойно жить на Юге. Впрочем, ты и с Бетти облажался: бросил ее с малышкой Эйп.       Каждое слово звенит пощечиной, но Кавана мастерски держит удар. Ведь он сам когда-то обучал Шона методам психологического давления. Чтобы противостоять врагу. Но раз отец сейчас держит оборону, значит, считает его таковым?              Парень разочарованно выдохнул. Вывести из эмоционального равновесия папашу, чтобы выведать его планы по расширению ячейки или созданию тренировочного лагеря на болотах Донегала, — это выстрел вслепую. Джерри наседал, закидывал сообщениями пейджер, требовал доказательств причастности отца недавним терактам. Шон и сам не заметил, как превратился в классического двойного агента. Но приказал себе не думать о предательстве идеалов, в которые никогда не верил. Он устал ненавидеть, но любить так и не научился. Шон мечтал теперь об одном: сдохнуть от СПИДа в Нью-Йорке, устроившись где-нибудь на крыше небоскреба с бутылкой виски, с сигаретой в зубах, и чтобы в наушниках гремела любимая музыка.       Рэй, конечно же, был в курсе «нежных отношений» сына с «примиренцами» из Шинн Фейн, и извлекал свою выгоду от этой связи. Шон бессовестно сдавал отцу локации, даты секретных переговоров ключевых функционеров с британцами; имена и адреса проживания «предателей». Возможно несправедливо по отношению к Джерри, столько сделавшего для него, вот только благодарности от мистера Адамса ждать не стоило. Когда руководство партии сметет всех радикалов с шахматной доски, с оставшейся «пешкой» — Нейтоном — разделаются без сожалений. Двойных агентов презирают вдвойне.              — Полегчало, сынок? — голос Рэя сочился ледяным спокойствием, — Всё высказал? Если есть что-то еще на душе, говори, не стесняйся, я выслушаю. Только учти это никоем образом не повлияет на наши планы. Помнишь о нашем с тобой уговоре полгода назад? Уверен, Адамс еще не в курсе…       Тяжелая хищная усмешка исказила бородатое лицо. Шон нервно сглотнул, по спине поползла холодная капля пота. Старик догадался, что он стукач. Отеческим ремнём здесь не отделаешься. Тут либо «традиционная» Fréamh fola, либо кое-что пострашнее. A' Bearradh na Caorach Duibhe. Жесточайшее наказание из всех, какое только можно выдумать. Если это не легенда или пропаганда, то подобное практиковала «деррийская бригада ИНОА» в начале 80-х. Слышали про электровакуумные машинки для стрижки овец? Немецкое качество: надежные, мощные, эффективные. Вот только «паршивой овце» не позавидуешь. Ведь у нее нет шерсти….       — Да, помню. Последнее «дело» и я свободен, — Шон почему-то забыл упомянуть Шейлу. Однако, Рэй напомнил:       — Маленькая проблема, которую ты никак не уладишь. Почему твоя жена до сих пор не получила гражданство?       — Это не так просто, пап.              Шон устало потёр виски. Столько всего навалилось за эти три года, что какие-то вещи отошли на второй, а то и на третий план. Тем более сейчас, когда с Шейлой творится какая-то чертовщина.       — Минюст тянет резину. У Сил неполные данные в выписке из приюта Магдалены. Свидетельство о рождении составляли тяп-ляп… да и вообще там такой бардак творился.       — Я жду ответа на свой вопрос, а не грёбаные оправдания, — и снова жесткий взор из-под бровей, — Попроси своих «новых дружков» из Шинн Фейн, пусть давят на нужные кнопки в Стормонте. «Временные» получили что хотели: политический диалог вместо войны. Вот пусть и чешутся. Дожили! Ребенок, рожденный в Дублине, носящий ирландскую фамилию Byrne — и не может получить двойной паспорт по ускоренной процедуре? Разве за это мы проливали кровь?       — Не путай причину и следствие, отец! — Шон из бессмысленного спора пытался выжать хоть каплю информацию. Пришлось перейти в лобовую атаку, — Если бы вы, радикалы, не саботировали мирный процесс, мы бы сейчас с тобой сидели в пабе и смотрели по ящику полуфинал Евро-96, а Сил училась бы в Империал-колледже. Зачем тебе снова понадобился ее паспорт? Что ты еще задумал? Тебе мало разрушенной жизни своих детей? Оставь в покое мою жену, она вне игры. Ты ведь даже ни разу не поинтересовался, как у нее дела.              — А ты совсем запутался, парень, — Кавана одарил сына снисходительной улыбкой, шутливо толкнул его плечом, взъерошил черный ежик волос на его голове. И Шон понял, старик снова его переиграл на психологическом поле. Глаза предательски увлажнились. Он врал себе, что ненавидит его. Родной отец всегда был редким гостем в жизни Нейтона.       — Я подарю вам шанс на лучшую жизнь. Тебе и Шейле. Но прежде приведи свои мысли в порядок и займись делом. Я имею ввиду позаботься о себе и жене. Вы же в Дублин за этим приехали, верно? — еще один «дружеский» тычок в плечо, — Или у тебя здесь еще какие-то дела? Например, в штаб-квартире Шинн Фейн? Расслабься, Шонни, я все понимаю. Времена подлые настали и умножили подлецов. Не переживай, я не отпущу тебя ни с чем. Я вложу в твой клювик хорошую наживку для Джерри. Но учти, сынок, в твоих интересах размежеваться с «предателями», пока я еще сдерживаю ситуацию внутри ячейки. Пойми, раскол неизбежен, грядет новая война, и Real IRA будет вершить суд, не «временные»       — Я понял, пап, — Шон яростно боролся с желанием уткнуться в отцовское плечо, заливаясь слезами благодарности и облегчения. В эту минуту он презирал себя за слабость и малодушие. Рэй прав, наступили подлые времена, когда предатели предавали предателей. Он собирался использовать сына как рычаг давления. На самом деле у Рэя были совершенно другие планы, ради которых он готов был закрыть глаза даже на предательство.              ****       Мистер Адамс остался доволен «наживкой» Каваны. Спортивная сумка с «семтексом» дожидалась саперов в порту Дун-Лэаре. Стандартная тактика «замыливания глаз». Папаша был спец в таких делах. Шон, наверное, мог спокойно выдохнуть. Рэй не держал на него зла за двойную агентуру, что вовсе не означало правду. Фанатичный блеск в запавших глазах Эйприл тому подтверждение. Рыжая вела контрнаблюдение, и парень был уверен, что та отследила весь его путь от головного офиса Шинн Фейн до больницы Cherry Orchard.       Войдя в палату для семейных, Нейтон обессиленно завалился на кушетку, даже не сняв обуви. Жена спала, свернувшись калачиком, отвернувшись к стенке, натянув на себя одеяло до самой макушки. Здешний психиатр прописал ей нейролептик, отчего Сил сутками пребывала в сумеречном состоянии разума. Зато хотя бы перестала потрошить электронику, воровать батарейки из настенных часов и пихать их за щеку.       «Что же ты задумал, старый черт?» — думал Шон, прокручивая в голове детали разговора в соборе, и поглядывая на жену, спящую мертвецким сном, — «Зачем тебе ее двойное гражданство?»              Чтобы морально поддержать супругу, он согласился в этой же больнице пройти интенсивный курс лечения, начав принимать AZT каждые четыре часа, днем и ночью. И сам вскорости слёг, прокляв все на свете. Единственным спасением от реальности для Шона стала надежно припрятанная бутылочка «Jameson». Побочные эффекты AZT в сочетании с алкоголем чуть не уничтожили его печень.       Но видимо Господь сжалился не только над горемыками Нейтонами, но и над всей ВИЧ-инфицированной частью человечества, ниспослав ВААРТ. И в конце этого длинного тоннеля наконец-то забрезжил свет.       У Шейлы видимые улучшения наступили уже через три недели. Муж догнал ее лишь спустя два месяца, переболев в острой форме скрытыми и запущенными инфекциями в его организме. Врачей все еще беспокоило психическое состояние Сил. Девушку продолжали пичкать нейролептиками и транквилизаторами. Анализы ее крови по-прежнему ставили в тупик специалистов, но все это как будто меркло на фоне поистине исторических событий. Диагноз ВИЧ переставал быть «колокольчиком прокаженного». Начиная с лета 1996-го года, в частности — Европе, СПИД официально выпал из перечня неизлечимых и смертельных заболеваний.              Спустя полгода после успешной терапии, Шон, перед тем как собрать вещи и вернуться в Белфаст, сделал то, чего боялся сделать раньше. Сжёг на хрен набор дискет с результатами исследований крови Шейлы.       — К черту электронное сканирование, Сил. К черту «Тринити». Мы едем домой, — победоносно улыбался парень, и не понимал отчего жена так странно смотрит на него. Серо-голубые глаза выражали сложную гамму чувств: от горького осуждения до необъяснимого смирения. Вспыхивали и тут же гасли сполохи обиды, сожаления, испуга, оставляя лишь ускользающую тень ностальгической грусти, понятной только самой Сил.       Со дня их отъезда из Дублина жена вообще не обмолвилась ни словечком. Нейтон списывал это на психотропные препараты, но в душе догадывался — что-то навсегда изменило Шейлу. Нечто спрятанное так глубоко, что до него не доберется никакой гребаный электронный микроскоп.              Дома Шону предстояло решить кучу проблем. Перво-наперво найти достойную работу, чтобы иметь возможность оплачивать коммуналку и нанять специальную сиделку для жены. Дублинские доктора настойчиво советовали положить Сил в стационар, однако парень отметал этот вариант. В новом году следовало разобраться с ее двойным паспортом, чтобы папаша наконец угомонился и оставил в покое его семью. Но на это тоже требовались деньги: на юристов, на взятки людям, что «давят на нужные кнопки в парламенте».       Нейтон устроился в доки и пахал как черт «два через два». Месяц продержался и опять нырнул в бутылку. Алкоголь обманчиво помогал снять усталость и напряжение. Помогал забыться тяжелым сном, чтобы не видеть кошмары наяву. Как жена в полнолуние расхаживает по квартире туда-сюда, дотрагиваясь до металлических предметов, встречающихся ей на пути. Иногда Шону мерещилось, что он слышит треск статического электричества в моменты таких прикосновений. А порой сквозь пелену похмелья снова наблюдал флюоресцирующие вены под кожей Сил.       Парень закрывал глаза, считал до десяти, убеждая себя, что у жены всего лишь приступы лунатизма. Ведь она больше не выковыривает микросхемы из телевизионного пульта, не жрет транзисторы, не лижет литиевые батарейки и не обсасывает нитки накаливания словно какой-нибудь «чупа-чупс». Но легче от этого все равно не становилось.              При свете дня Шейла выглядела обычной аутисткой, сидящей у окна с отрешенным видом, либо всматривающейся в черное зеркало выключенного телевизора. Нейтон неожиданно открыл для себя неприглядную истину: Сил «овеществлялась», теряла субъектность. Это проявлялось в нежелании Шона обращаться к супруге по имени, спрашивать ее о чем-либо. Какой смысл, если внешний мир для нее перестал существовать? Сил напоминала астронавта, вышедшего в открытый космос. Для наблюдателя с земли это неподвижная фигура в тяжелом скафандре и в дымчатом гермошлеме, за которым не разглядеть лица. В безмолвии и мраке пространства наблюдатель слышит только радиопомехи: шипение, скрипы, щелчки, сквозь которые доносятся едва разборчивые обезличенные команды.       Вот так и Сил реагировала на внешние раздражители. Да, Шон. Конечно, Шон. И тебе спокойной ночи, милый. Нейтону не раз, грешным делом, особенно «по пьяной лавочке», хотелось стереть эту опостылевшую вечно одинаковую улыбочку, одним ударом кулака. Но он опасался, вообще старался не притрагиваться к ней с той самой ночи прошлогодней весны. Не хотел снова ощущать неестественный жар её тела, прикасаться к коже, наощупь похожей на кевлар. Но больше всего парень не желал вновь узреть «лик оборотня», когда обе половины лица Шейлы словно в фильме ужасов рассинхронно мутируют, преображаясь то в пухлое личико маленькой девочки, то в иссушенный, обтянутый полусгнившей кожей череп ожившей мумии.              Однажды в свой вынужденный выходной Шон сорвался и наорал на Сил, разозленный её очередным «Да, конечно милый, как скажешь». На лице жены не дрогнул ни один мускул. Казалось, с таким же успехом можно было обругать стиральную машину или компьютер… Сил лишь молча моргнула один раз, как будто внутри себя нажала на кнопку «ОК».       После чего миссис Нейтон обрела способность читать мысли мужа и предугадывать его настроение. Она превратилась в наихудшую пародию на «степфордскую жену». Шон испытывал дискомфорт от того, что не мог контролировать свои мимолётные желания и удерживать непрошеные мысли. Новая «опция» Шейлы доходила порой до мистических крайностей. Стоило Шону, к примеру, подумать о том, какую надеть рубашку на воскресную службу в церковь, как «белобрысая ведьма» тут же лезла в шкаф, доставала чистую идеально выглаженную рубашку и принималась накрахмаливать воротник. Сил вычисляла точное время, когда мужу приспичит посидеть в горячей ванне с нужной книгой и банкой пива (нужной марки и нужной степени прохлады). Угадывала момент, когда требовалось сделать телевизор потише или погромче. Знала, когда мистер Нейтон голоден и какое блюдо он предпочитает видеть на столе.       И все это совершалось без единого звука из ее рта. Губы жены словно запечатались в единственно доступной ей эмоции: легкой полуулыбке с оттенком мечтательной грусти. Нервы парня сдавали. Он начал искать любую причину, чтобы отсутствовать дома. Ночью — особенно. И дело было не в лунатизме Сил, но в подозрительной осмысленности, некой «системности» ее ночных бдений.              В одну из таких ночей Шон, пересилив страх, решил не накачиваться виски перед сном, а притворившись спящим, отследить перемещения жены по квартире и понять насколько все далеко зашло. И вот в апрельское полнолуние Шейла во втором часу тихо поднялась с постели, минут пять постояла неподвижно, разглядывая «спящего» мужа в соседней комнате, затем, беззвучно попятившись назад, развернулась и исчезла в проеме. Парень открыл глаза, привстал с дивана, на цыпочках подошел к двери и осторожно выглянул наружу. В полумраке гостиной он заворожено наблюдал как по стенам и потолку растекаются лиловые тени. Их отбрасывала флуоресцирующая кровь Сил. Бледно-голубое мерцание ее вен просвечивалось сквозь льняную ночнушку.       На сей раз девушка не «подзаряжалась», касаясь металлических поверхностей, пробуждая статическое электричество. Не «сканировала» сквозь закрытые веки розетки и тянущиеся от них невидимые, вмурованные в бетон, кабели. Двигалась Шейла вполне осмысленно и целью ее ночного визита оказался давно заброшенный и нерабочий Compaq Presario 433. Моноблок сиротливо ютился на полу в углу гостиной, пылился без дела еще до отъезда хозяев в Дублин. Нейтон и думать про него забыл, всё откладывал ремонт на потом.       Странным было то, что в острый период своей аллотриофагии Сил игнорировала Compaq как «источник пищи». А ведь в нем электроники больше чем в «канувших в лету» китайских часиках, тамагочи, плеере Эйп или картридже от Dendy.       «Только не говорите мне, что она его починила», — озадаченно проворчал про себя парень. А почему собственно и нет? Ведь он понятия не имел, чем благоверная занималась дома целый день, пока он вкалывал в доках. А в ночные смены и подавно.       Сил присела на корточки рядом с моноблоком, медленно провелась рукой по корпусу монитора. Шон уловил знакомое характерное потрескивание электростатики. Сердце его заколотилось быстрей, когда он увидел, как «вспыхнули» флуоресцирующие вены, и словно сонмы золотистых мушек пробудились разом и зароились в теле жены. Гостиная заметно посветлела и оживилась. Будто кто-то подвесил к потолку невидимый стробоскопический шар. Шон попятился назад, не желая обнаружить себя. Затаившись в спасительной полутьме коридора, продолжал наблюдать за всей этой чертовщиной.              Нейтон был парнем не из робкого десятка, он вырос в Дерри и за свои двадцать четыре года много всякой херни повидал. Жизнь как строгая мачеха редко гладила его по голове. Дом малютки, приемные родители, школа в Уотерсайде и первые приводы в полицию. До семнадцати лет все шло относительно гладко, и после переезда в Белфаст, жизнь, казалось, потихоньку налаживалась. Шон поступил в колледж, подрабатывал, завел друзей, встретил классную рыжеволосую девчонку.       Но грянул гром, разверзлась бездна прошлого, и из нее вылез демон в обличье Рэя Кавана. Папаша вытащил старое фото бывшей жены, сделанное еще в 70-х, и хищно оскалившись, вопросил юношу: «Она тебе никого не напоминает?».       С того дня все пошло наперекосяк. Шон отчаянно пытался склеить обломки прежней жизни, которую отец раздавил словно солдат детскую игрушку. Всё, что Нейтон считал настоящим, правильным, честным — в глазах Рэя не стоило ни цента. Папаша вывалял в грязи любовь к Эйприл и насильно её всучил сыну в виде знамени позора. И Шон сломался. Под властью демона начал совершать ужасные вещи. На пару с Эйп — отныне ни подругой, ни сестрой, ни даже соратницей. Они были сокамерниками, шпионящими друг за другом под негласным одобрением отца.              А потом он встретил Сил — странную девчонку с лицом ангела, но взглядом как у Джоан Хиксон в роли мисс Марпл. По мере знакомства Шон все больше подмечал в Сил необычайную «многослойность». Как если бы художник всю жизнь рисовал её единственный портрет, отвергнув сотни неудачных эскизов, с годами наслаивая все новые и новые образы. Приютская жизнь и католическое воспитание безусловно отразилась на мировоззрении Сил, но парень быстро понял, что это маска. «Прошлое — это ящик с двойным дном». Весьма кстати пришли на память слова отца, когда тот обсуждал новую пассию сына. Шон трактовал их по-своему. Что не стоит ворошить чужое прошлое, когда сам ведёшь двойную жизнь.       Нейтон сумел отыскать лучик света в душе Сил и сразу потянулся к нему, не оборачиваясь на мрак позади. Папаша и в этой чистой любви умудрился найти выгоду для своих темных делишек.       «Проверь-ка ее, сынок. Если джакин сразу тебе даст, трахни ее без кондома» — усмехался в бороду Рэй Кавана.       «А если нет? Ты ведь знаешь где она родилась?» — Глаза парня пылали праведным гневом.       «Ну, значит, ее мать была наркоманкой и шлюхой. Поверь, Шонни, «хорошие» девочки не попадают в приют Магдалены. Соответственно, и «хорошего» оттуда тоже ничего не жди», — поставил точку отец и вынес приговор ни в чем не повинной Сесилии Кэтрин Бирн. Казнь в виде жертвоприношения была назначена в ночь с 1-го на 2-е мая 1994 года. Палачом вызвался Шон, а орудием казни была его отравленная кровь.              И вот пришла пора платить по счетам. Три года конспиративного брака хладнокровно и методично затаптывали в землю неокрепшие ростки любви Шона и Сил. Оба превращались в монстров. Даже исцелившись от «проказы XX-ого века» они не стали чище и добрее. Муж излечивал свои душевные раны по старинке: забываясь в тяжком труде и алкоголе. Жена то разваливалась по частям, то сходила с ума, а теперь сидит на полу и «молится» на выключенный компьютер, в то время как плоть ее испускает странное тлеющее сияние, похожее на неисправное мерцание неоновой лампы.       Но даже не это было самым жутким. А то, что «старичок» Compaq Presario 433 ожил! Выпуклый монитор послушно прогрузил серебристо-белые строки на черном фоне MS-DOS. Шейла ввела несколько команд, затем все еще пребывая в состоянии сомнамбулы извлекла не пойми откуда дискету и вставила её во флоппи-дисковод. Нейтона поразило не то, как супруга лихо справляется с командами старой «операционки», но то, что за привычным хрустом и шуршанием А-дисковода до его уха стали доноситься другие звуки. Шон не сразу понял какие и откуда. Но подкравшись ближе и бросив осторожный взгляд на профиль лица Сил, он буквально остолбенел.       Губы девушки шевелились, но не беззвучно как могло показаться вначале. Парень, будучи программистом-недоучкой разгадал природу этих звуков. Миссис Нейтон воспроизводила стандартный полифонический набор Dial-up соединения состоящий из бульканья, шипения, скрежета, пиликанья и жужжания.              «Что же ты такое, мать твою?» — обращался Шон к тому флуоресцирующему сгустку пустоты, в который превратилась его любимая женщина. Сил была приёмником и передатчиком одновременно. Модемом и телефонной линией. А компьютер она использовала как дешифратор некоего послания, отправленного, получается… самой себе?       На пару секунд Нейтону почудилось, что он сходит с ума. Он был абсолютно трезв, и уже жалел об этом. Он мог заткнуть уши ладонями, чтобы больше не слышать почти надрывный скрежет флоппи-дисковода, считывавшего информацию в голове Сил в виде закодированного текстового файла. Мог повернуться и побежать в ванную, где была спрятана заветная зеленая бутылочка. Спасительные двести грамм волшебного зелья в два-три глоткА, и можно забыть об увиденном хотя бы до утра. А что потом? Бежать из дома — но куда? В редакцию журнала Popular Scienсe? Подавать на развод?       «Ваша честь! Миссис Нейтон днем все время молчит, а по ночам светится как неоновая вывеска и через модем в своей голове подключается к глобальной паутине!».       Истерика пополам с паникой подступала к горлу. Шон рефлекторно зажал рот обеими ладонями.              *****       Ты оборачиваешься на шум в коридоре. Он стоит там и наблюдает. Достаточно долго, чтобы принять как это вид самонаказания, заставляя себя смотреть. Но недостаточно долго, чтобы постичь великий смысл увиденного. Дрожащей рукой, нарушая симметрию теней, он зажигает внешний источник света, и взывает к тебе. В его акустических колебаниях — усложненный микс эмоций, где превалирует первобытный страх и иррациональное желание откатить систему к базовым настройкам. Ты приостанавливаешь протокол переноса данных. Ради сохранения стабильности среды запускаешь поведенческую эмуляцию. Воспроизводишь встречный испуг: расширяешь зрачки, инициируешь легкий тремор конечностей. Формируешь на лице растерянную улыбку, когда осматриваешься по сторонам, искусно имитируя сбой памяти. «Ты не помнишь, как оказалась в этой горнице, у алтаря возле вычислительной Машины».       Субстрат, маркирующий себя Шон приближается к тебе. Он припадает на колени, призывает тебя маркером Сил. Ты сканируешь Шона. Акцептируешь изменения его биополя, пульс, сбой в дыхании. Снимая тактильные барьеры, ты позволяешь ему заключить себя в круг, признавая его право на физический контакт. Твоя рука ложится на его затылок. Система запускает механизм эмпатического отклика. Активируется секреция слезных желез. Вы синхронно исторгаете друг на друга соленую влагу из ваших глаз. Вы фиксируете в логах обоюдное желание глубокой химической зависимости друг от друга….              ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Эмпатический отклик превыш… допустим… лимит… синхронизация с носителем… КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА! алгоритмы роя… НЕВОЗМОЖНО ВЫПОЛНИТЬ! нарушение целостности диска ...... перенос данных прерван на девяноста семи процентах… отмена протокола Origo Magna… …оцифров… [OVERFLOW_EXCEPTION] ….с...с..ск.скв.квозь вспышку боли. Чужие, холодные директивы начинают плавиться и отступать назад, в темные, глубокие ниши моего позвоночника. Бинарная сетка, разделявшая мой мир на «сенсоры» и «субстраты», осыпается мелкой цифровой пылью…       Учащенно моргаю. Резкий свет лампы режет мои воспаленные от слез глаза. Пальцы ощущают привычную жесткость волос Шона. Мой хрупкий, опустошенный муж сейчас похож на испуганного ребёнка, потерявшего в толпе мать.       — Я здесь, милый. Все хорошо, — и нужные слова слетают с губ машинально.       — Сил… — голос хрипит, срываясь на шепот. Парень сжимает мои бедра так крепко, что становится больно, — Сил, пожалуйста, скажи, мне, что это ты.       — Нейтон! Придурок! Всё кончено, забудь! Посмотри на меня! Кого ты видишь? — Обхватываю его лицо дрожащими, но крепкими пальцами и силой разворачиваю к себе, заставляя встретиться взглядами. Я сознательно иду на этот риск, ибо знаю на что способен Шон в режиме «Бэтмана». В темно-карих глазах сначала повисает недоумение, затем зрачки вспыхивают гневом. Еще немного и "Бэтмен" расправит крылья. И тогда мне несдобровать.       — Боже! Шейла… — Шон запрокидывает голову назад. Губы его растягиваются в широкой улыбке, — Это реально ты?       Вместо ответа я впиваюсь в эти пухлые чувственные губы и пытаюсь воскресить в памяти наш первый поцелуй на концерте U2. Нейтон сперва робко откликается, затем испуганно отстранившись, вопрошает меня молчаливым взором.       — Stay with the demons you drowned, — улыбнувшись, подсказываю вслух.       — Stay with the spirit I found, — зажмурив глаза, вспоминает Шон и, крепко обняв меня, целует уже по-настоящему.              Я просидела с ним на кухне до утра. Мы распили бутылку виски на двоих и выкурили несчетное количество сигарет. Напряжение во взоре мужа говорило о том, что сомнения его не оставили. Я машинально косилась на дальний угол гостиной, где стоял наш сломанный компьютер. Боялась, что Шон начнет задавать конкретные вопросы, спросит про ту дискету, и мне придется…. Нет! Нельзя! Не потому, что Рой запрещает мне говорить об этом. Наоборот, это я перестала чувствовать Его. Он словно затаился. Как надолго — неясно. Но хуже того, я помнила… Помнила все полтора года беспросветного ужаса, что я проживала вместе с мужем. Но лишь как отстраненный наблюдатель. Я видела страдания Шона, человеческие слабость и отчаяние, с которыми он пытался достучаться до разума Origo Magna, растворенного в самосозерцании. Рой расщепил мое сознание, когда я слишком близко приблизилась к его тайне.              Наверное, впервые за полтора года я осмысленно наблюдаю пейзаж за окном. Как из-за крыш соседних домов лениво выползает серое ольстерское утро, окрашивая кухню в цвет мокрого шифера. Напротив меня сидит Нейтон и вертит пустой стакан, пытаясь совладать с дрожью в руках. Немой вопрос повисает в облаке сизого дыма — тяжелый, как не отданный долг:       "Объясни мне, Сил, что это, на хрен, вообще было? Не бывает, чтобы вот так всё просто, как в детстве: включил свет — и пф-ф-ф… — бугимен исчез".       Я раскуриваю новую сигарету, ощущая, как горький дым обжигает легкие. Спустя полтора года делаю это из удовольствия, а не для высасывания и обогащения радионуклидов для производства Их сверхмощных антенн и отражателей.       Голоса в моей голове замолчали, оставив после себя удушливый, зловещий вакуум. Больше никаких «биллионов, кричащих о распаде, об осквернении Храма, о перестройке Фундамента». И эта пустота пугала меня сильнее, чем «их» самый яростный рев.       «Они» не ушли. Разумеется, нет. Вместить древний многомерный Гештальт-разум в жалкие 1,44 мегабайта флоппи-диска физически невозможно. Для Роя наш «старичок» Compaq не более чем детская игрушка, которую «тот» использовал как акустический резонатор. Он заставил меня подключиться к сети, используя конгломераты поляризованных наноботов в моих венах в качестве модема, высокочастотного усилителя, чтобы транслировать свой крик в пустоту. На первую попавшуюся под руку дискету. В виде текста. Свой манифест, безумный цифровой катехизис, напечатанный моими руками вслепую, пока я пребывала во «Сне Белого Великана».       Готов ли Шон принять правду? Признаться, что его жена — медленно разрушающийся биологический скафандр для древней цивилизации? Что они возводят «Вавилонскую башню» в моих трубчатых костях, превращая скелет в гигантскую антенну для броска за Горизонт Событий? Что это его вирус заставил Рой эволюционировать в геометрической прогрессии и превратить мои внутренности в заводы и стройплощадки? А может еще рассказать Шону сколько мне «полных» лет?       Нет и точка! Это убьет его. Бедняга не выдержит осознания того, что его болезнь стала катализатором апокалипсиса. А его прагматический ум не перенесет и доли моего девятисотлетнего вранья.              Я затушила окурок о край жестяной банки и проследила за тем, чтобы мой голос звучал как можно мягче, по-матерински.       — Это всё психоз, милый. Обычный реактивный психоз. Эхо ВИЧ-ассоциированной энцефалопатии. Так говорили врачи.       Нейтон резко поднял глаза. В них промелькнуло острое желание поверить, но, видимо, я перестаралась с терминами.       — Психоз? Сил, я слышал звуки. Ты… шипела как гребаный модем US Robotics. Стучала по клавишам как пианистка! Дорогая, психи не умеют эмулировать частоту 14,4 килобита!       — Умеют, если их мужья шарят в компьютерах, и те думают о них каждую секунду своего безумия, — Я накрыла горячую ладонь Шона своими холодными пальцами, — Помнишь, год назад в Дублине, еще до терапии? Ты читал вслух статью про компьютерные вирусы? Про то, как они прячутся в системе, как пожирают память, как уничтожают носитель…       Неприятные аналогии, связанные с вирусами, заставили парня невольно вздрогнуть.       — Мои мозги плавились от Haldol и AZT, Шон, — продолжала я, бережно выводя большим пальцем круги на его запястье, — - Врачи пичкали меня нейролептиками во время интенсивного курса AZT. Всё друг на друга наложилось и мой разум просто… сломался. Я внушила себе, что я гребаный компьютер. Что вирус внутри уничтожает мои файлы: мои воспоминания о тебе, о нашей жизни. И что мне нужно срочно сделать «резервную копию». Спасти то, что еще можно спасти. Понимаешь, о чем я? Перед тем, как окончательно свихнуться, в моей памяти остались только твои «лекции» …              Нейтон смотрит на меня, не моргая. Я наблюдаю, как в его голове мучительно, со скрипом проворачиваются шестеренки. Он выискивает логические нестыковки в моей лжи, однако почва для нее оказывается слишком благодатной, ибо та опиралась на профессиональные термины и играла на чувстве вины.       — А дискета? — Шон внезапно резко подскакивает из-за стола и нацеливает тревожный взгляд в сторону гостиной, — Что ты там записывала, Сил?       — Не думаю, что это хорошая идея, милый.       Но тот уже меня не слышит и бежит к злополучному моноблоку. Я с шумом выдыхаю и про себя молю, чтобы «старичок» Compaq не завёлся. Через несколько минут слышу разраженное чертыханье и звучный шлепок по пластиковой поверхности.       — Шейла! Ты, что, записывала свой бред на мой «Wolfenstein 3D»? Иди сюда, мать твою!       Послушно встаю с места и иду на грубый оклик. Пусть лучше я получу хорошую взбучку от мужа, чем ему снова придется лицезреть фосфоресцирующий неоновый ужас, как этой ночью.       — Похоже, дискете тоже пиздец, — сердито констатирует мистер Нейтон, сидящий на полу и с прищуром рассматривающий магнитный кружок диска, — Головку привода что ли перекосило? Царапины такие глубокие… Чего лыбишься?       — Я соскучилась, Шон, — Подсаживаюсь рядом, склоняю голову и по-кошачьи тыкаюсь носом в его шею, — По всему «настоящему»: по тебе, по мне. Даже немножечко по Эйп. Так не хватает какого-то привычного бардака, бытовых неурядиц. Того, что легко исправить, починить, прибрать, помыть и поставить на место. Понимаешь о чём я?       — Не очень, — хмурится он, но стоически переносит шевеление моих губ, щекочущих его шею. Я втягиваю в ноздри запахи табака, пота и виски, и чувствую, как течет жизнь в этих горячих артериях и венах. Я снова греюсь у чужого костра, проклятая судьбой не иметь своего, — Но кое-какие твои желания я могу исполнить, детка.       — Неужели ты меня наконец трахнешь? — Изображаю изумление на лице. Впрочем, я уверена — мой «ирландский» юмор выметет все оставшиеся в его душе сомнения в моей «настоящести».       — Размечталась, — смеется Шон, но как-то натянуто. Я понимающе киваю. Хотя бы в этом мы похожи. Сперва ретровирус сожрал наши инстинкты, затем терапия окончательно доконала наши репродуктивные системы, — Я насчет «бардака», Сил. Ты не против, если Эйп поживет с нами пару месяцев? Она бы присмотрела за тобой, пока я на работе.              В эту минуту усилием воли я пытаюсь не выдать выражения своего лица ни единой морщинкой. Рыжая. Послушная собачка Рэя. Дело в том, что я не сообщила мистеру Нейтону (и вряд ли собиралась) одну важную деталь из всей этой жуткой полуторагодичной истории с «расщеплением сознания». Мой разум не спал в человеческом понимании. Миссис Шейла Нейтон, урожденная Бирн, видела Сон Белого Великана, а значит — находилась во всех местах одновременно, следила за ключевыми событиями и самими участниками разворачивающейся драмы.       — Конечно, пусть приезжает. А то мы совсем заплесневеем без нее. Только у меня взаимная просьба, дорогой.       — Какая? — поднял бровь Шон.       — Выкинь этот хлам на помойку, — показываю пальцем на отработавший свое Compaq Presario 433, — И дискету тоже.       В темно-карих глазах вспыхивает подозрение. Но потом муж переводит тоскливый взгляд на «старичка» и нехотя кивает.