Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Утро первого дня моего замужества началось со смачной оплеухи.       — Какого хрена, Шейла?! Кто тебя просил?!       Злосчастный пейджер с минуту назад спокойно себе лежал на подоконнике вместе с ключами и визитницей, а потом почему-то резко понадобился Шону. На рассвете я просто подобрала с пола разбросанные вещи и сложила аккуратно на спинку дивана.       Недоумевающе уставилась на мужа, потирая обожженную ударом щеку.       — Черт, Сил, прости, — Он резко дёрнулся в мою сторону. Я инстинктивно отступила, пригнув плечи. Он попытался приобнять — я еще больше сжалась, -… но ты реально накосячила!       Отчасти Шон прав. Заботливая жёнушка в моем лице из лучших побуждений вытащила из кармана джинсов спящего супруга пикающий пейджер и случайно нажала на беззвучный режим. Кто ж знал, что мистер Нейтон под утро получит сообщение «Tir na nog»?       — Раз уж я теперь «конспиративная» жена, Шон, — Вместо оправданий перехожу в атаку, — То изволь посвятить меня в подобные нюансы! Если б я умела пользоваться этой штукой и знала ваши кодовые словечки, я бы разбудила тебя, черт подери! Но я только и слышу «не лезь, Сил, не твоё дело, так надо…»        На пару секунд я заставила «Бэтмена» снять маску. Тень вины промелькнула во взгляде «Брюса Уэйна» и исчезла.       — Пойду, поищу таксофон в этой дыре. Гребаный парк открывается в десять. А ты сиди тихо как мышь и никому не открывай, поняла? — бросил в прихожей Шон и выскочил за дверь. Я заперлась на все обороты и прижалась ухом к косяку, слушая удаляющийся стук ботинок.              Двое суток безвылазно просидела в нашей квартире, высматривая в узкой полоске окна, обклеенного газетами, не возвращается ли Шон. От стресса не хотелось ни есть, ни пить. Обида от первой серьезной ссоры с мужем сменилась искренним беспокойством за него. На третий день под окном со стороны двора крутился кто-то из приятелей Шона. Колин? Коннор? Поди различи этих фанатов тяжёлого металла!       — Кис- кис -кис! Миссис Данбар! К вам моя кошка случайно не забежала? — крикнул незваный гость куда-то в сторону этажа выше.       — Миу! — догадавшись, подыграла я тоненьким голосочком.       Конспираторы, мать вашу! И с этой мыслью побежала открывать дверь.              — Повязали всех, — сообщил Коннор, жадно затянувшись сигаретой, — Шона, Эйп и Бетти О’Нил, хотя та не при делах. Накрылся ваш медовый месяц…       Он не упомянул Рэя. Значит папаша –волк матёрый — раньше всех почуял облаву. Tir na nog. Писк на пейджере Шона был предупреждением от отца. А я дура, подумала тогда на будильник, что раньше времени «запищал».       — Короче, Сил, есть вероятность, что тебя вскоре тоже заметут, поэтому… — Коннор наклонился ближе и сузил глаза, — Молчи как «рыба об лед» и требуй адвоката, чем бы тебя ни стращали.       В поведении парня я наблюдала признаки не оранжевой, но скорее — красной угрозы. Никто из нас иллюзий не питал. Оба мы знали, что существует такое понятие как «товарищеский суд». А Рэй — фанатик, способный на всё. Ради Дела он пожертвует даже собственными детьми, чего уж говорить о «любимой снохе» или приятеле сына.              Оставаться в Бангоре стало опасно. Город находился вне допустимых границ округа Белфаст, обусловленных моей подпиской о невыезде. Я решила вернуться в барак на Калтра-авеню. Памятуя тёплые отношения со своими бывшими соседями, белорусами Вованом и Наташей, рассчитывала переждать какое-то время у них, пока не получу информацию о Шоне. Однако «предсказание» Коннора сбылось. Возле дыры в сетчатом заборе, через который я обычно проникала в частный сектор, меня уже ждали…       В густых сумерках, прямо под раскидистым деревом у обочины, сливаясь с темнотой, стоял неприметный темный «Воксхолл». Дверца со стороны пассажирского сиденья негромко скрипнула и приоткрылась. Из машины грузно выбрался мой «старый знакомый». Детектив-сержант выглядел всё так же: уставшее бульдожье лицо, глубокие тени под глазами и выражение бесконечной, почти философской скуки. В нос ударил едва уловимый, но до тошноты знакомый запах — крепкий табак вперемешку с мятной жвачкой.       — Добрый вечер, Шейла, — голос звучал обманчиво мягко, сливаясь с шумом ветра. Полицейский шагнул ко мне, преграждая путь к спасительной дыре в заборе. — А мы все гадали, как быстро закончится ваш медовый месяц, но вы, кажется, побили все рекорды.       Он театрально вздохнул, сплюнув жвачку под ноги, и окинул брезгливым взором обветшалые сквоты за сеткой.       — Я ведь предупреждал, чтобы вы тщательнее выбирали друзей. Но вы решили пойти дальше. Какая трогательная преданность, миссис Нейтон….              Он проговаривает мою новую фамилию так, точно пробует на язык что-то испорченное. Мое сердце пропускает удар. RUC обо всем известно. Каждого члена «семьи» вели по тонкой ниточке, и концы этих ниточек сплелись в один узел — Бангорское отделение Register office. Моя подписка о невыезде — всего лишь иллюзия свободы, а сама я — глупая мышка, которой позволили немного побегать по лабиринту.       — Давай без глупостей, — сержант делает еще шаг и по-хозяйски, жестко берёт меня под локоть, подталкивая к открытой дверце «Воксхолла», — Полезай в машину, жёнушка. Предстоит долгий разговор.       И через полчаса я сижу в допросной на Каслрэй-роуд. Кабинет тот же, лампа под потолком гудит всё на той же унылой ноте, но детектив-сержант больше не выглядит «скучающим сытым львом». Сейчас он напоминает льва, чья добыча сумела вырваться из его пасти и убежать. Он раздосадован и это заметно.       —Надо же. Первое мая, все нормальные люди пьют пиво, слушают проповеди в церкви, а вы значит под шумок регистрируете гражданский брак. Какая стремительная драма. И свидетели как на подбор: Эйприл, старина Рэй и даже мамаша О’Нил. Семейная идиллия, которая продлилась ровно сорок восемь часов, прежде чем твоего муженька уложили мордой в асфальт.       Я вжимаю голову в плечи, старательно воспроизводя ту самую «затравленную сиротку из приюта Магдалины», что легавый так жаждет увидеть. Внутри всё звенит от напряжения, но внешне я — воплощение «испуганной невинности».       — Решила, что поймала удачу за хвост, Шейла Бирн? — сержант подаётся вперед, нависая надо мной. — Выйти замуж за подданного Ее Величества — красивый ход. Закон на твоей стороне. Мы не можем заставить тебя свидетельствовать против мужа и ближайших родственников. Но ответь честно, это была «папашина» идея?       Беззвучно мотнув головой, я опускаю взгляд на свои колени, разрешая ему покуражиться над моим «страхом».       — Неужто Шон сам до этого додумался? Что-то слабо верится. Впрочем, давай на чистоту, Сил, — голос детектива становится вкрадчивым, почти сочувствующим. И от этого тона веет морозом. — Вот ты — сиротка из приюта — всю жизнь мечтаешь о семье, тепле, защите. И тут появляется Шон: высокий, красивый, дерзкий. Не парень, а картинка из Cosmo! И вот этот обаятельный «бэдбой» вдруг обращает на тебя, серую мышку, внимание, и берет под свое крылышко. Ну как тут не влюбиться? Разве я не прав? Или ты всерьез веришь, что он женился на тебе из большой любви?              Я продолжаю играть в молчанку, хотя слова сержанта-детектива сыпят соль на мою «свежую рану». Левая щека все еще ноет фантомной болью. «Какого хрена, Шейла? Кто тебя просил?»       — Они все знали, глупая ты девчонка! Кавана, старый лис, учуял, что кольцо вокруг его детишек сжимается. Что их арест — вопрос времени. Им был нужен свидетель, которого следствие не сможет припереть к стенке. Ты для них никто. Всего лишь ширма, фальшивый замок — создать видимость, что дверь заперта. Бесплатный страховой полис с кольцом на пальце. Сколько тебе нужно еще метафор, прежде чем я смогу достучаться до твоего разума, витающего в облаках?       — Я ничего не знаю об их делах, — лепечу дрогнувшим голосом заученную фразу, — Я просто жена. Дела мужа меня не касаются. И больше я ничего не скажу без адвоката.              Полицейский тяжело вздыхает. На бульдожьем лице отражается непритворное разочарование, смешанное с усталостью. Он откидывается на спинку стула и достает из кармана мятную жвачку, неспешно разворачивая фольгу.       — А я и не сомневался, что не скажешь. Имеешь полное право. И самое смешное — мы ничего не можем с этим поделать. Разве что продержим тебя положенные сорок восемь часов. Потом отворим клетку и скажем: «Летите куда хотите, миссис Нейтон. Вы свободны».       Сержант закидывает жвачку в рот, и мятный запах мгновенно заполняет тесное пространство между нами.       — Но подумай вот о чем, — продолжает он, сосредоточив на мне взгляд, — Шона закроют надолго. Эйприл тоже. Даже для Бетти статья найдется. А случайно прибившаяся к стае волков «невинная овечка Сил» выйдет за ворота Каслрэй чистенькая и улыбающаяся? Кавана в бегах, не забыла? Как, по-твоему, он отреагирует, когда узнает, что RUC почему-то отпустила тебя домой?       Детектив резко встает и перегибается через стол, дыша мятой мне в лицо:       — Ты же работала в аптеке, Сил? Дружишь с латынью? Знаешь такое растение Sanguisorba officinalis?       «Непонимающе» хлопаю ресницами. Я в курсе, что это за растение, но не понимаю, к чему клонит полицейский.       — В народе его называют «Кровохлёбка», — любезно поясняет он, но затем снова атакует, — Рэй не станет разбираться в тонкостях «статьи о некомпеллабильности». Для параноика в бегах математика проста: если легавые тебя отпустили — значит, ты заговорила. Догадываешься, что произойдет потом?              Да, припоминаю кое-что. Эйприл, еще в те дни, когда мы жили втроем под одной крышей, рассказывала, как Временная ИРА мстит стукачам. Говорила отвлечённо, не называя конкретных имен, но в своей циничной манере.       «Временные» называли это fréamh fola. Суровое наказание для не в меру болтливых. Стукачу отрезАли язык и не давали его выплюнуть. Для верности заклеивали рот скотчем. У бедолаги оставалось лишь два пути: либо проглотить собственный язык вместе с кровью и выжить, либо захлебнуться. Кровохлёбка! Вот на что намекал сержант.       Я ощущаю, как липкий, парализующий страх отступает, оставляя место холодной ясности. Он держит меня за дуру. И, что хуже для него — недооценивает Кавану. Мой свекор кто угодно — фанатик, параноик, безжалостный ублюдок, — но только не идиот. Рэй никогда бы не позволил своему сыну жениться на девчонке с улицы, предварительно не вывернув ее прошлое наизнанку. Он знал обо мне практически всё. А еще прекрасно понимал, как работают британские законы. Свадьба была не импровизацией, а четко спланированной операцией. Рэй знал, что меня сцапают, но также знал, что RUC придется меня отпустить. Мое освобождение не станет для него сюрпризом, ибо оно его цель. У старого лиса наверняка имеются свои, куда более надежные крючки, на которые меня можно подвесить, помимо примитивного запугивания «кровохлёбкой».       Я выдерживаю взгляд сержанта-детектива, на секунду сняв маску «хорошей жены, которая не лезет в дела мужа»       — И все равно не понимаю, сэр, чего вы пытаетесь от меня добиться? — тихо, но твердо проговариваю, — Латынь какая-то, лекарственные растения…. Я знаю свои права и больше ничего не скажу без присутствия адвоката.       Полицейский перестает жевать. Тяжелое лицо его темнеет, челюсти сжимаются так, что на скулах играют желваки. Он осознает, что проиграл этот раунд.       — Как знаешь, Шейла Бирн. 48 часов. Отсчет пошел…              Так и вышло: меня выпустили ровно через двое суток. Просто отдали вещи и выставили за тяжелые металлические двери на Каслрэй-роуд. Белфаст-сити встречал промозглым ветром и пугающей неизвестностью. Шон исчез в недрах британской пенитенциарной системы. В свидании с ним до суда мне было отказано. Что касается Эйприл — для нее в качестве меры пресечения избрали принудительное лечение от наркозависимости. «Хрен редьки не слаще», как говорят русские. Рыжую поместили в закрытую психлечебницу в восточной, «протестантской» части города. Я лишь молилась, чтобы Эйп там не геройствовала как Долорес Прайс. О «папочке» тоже было ни слуху, ни духу (ну да и слава богу)       Потянулись самые долгие три месяца в моей жизни. Согласно предписанию, я должна была вернуться в Холливуд, снова «под крылышко Матери Мэри». Тем более, что та якобы успела за меня поручиться. Проще говоря мне предписывалось быть всегда на виду, дабы облегчить работу оперативникам наружного наблюдения RUC.       Однако Мэри больше не внушала доверия. «Она и вашим, и нашим… а может вообще — никому». Да и у меня имелась отмазка на случай непреднамеренного нарушения подписки о невыезде. Я снова легла в клинику на Черч-Вью. Официальным поводом послужило направление на обследование, выданное еще весной. Нужно было сдать тот самый тест на ВИЧ, которым меня так любезно попрекал сержант.              Первой неприятной неожиданностью стало то, что из «асептической» половины с современным оборудованием меня перевели в цокольный этаж, на дневной стационар, в «палату для прокажённых»       — Какого черта? — возмущалась я, мысленно попрощавшись с умиротворяющей стерильной серостью, электросном и студентами, усердно ковыряющихся в моих венах, — Это из-за того, что я сдавала тест?       — Извините, мисс Бирн, таковы правила, — чопорно ответствовал старший научный сотрудник, тыкая пальцем в мою медкарту, — К тому же, по закону, вы обязаны были нас предупредить о всех своих контактах с ВИЧ-инфицированным. Вы безответственно отнеслись к эксперименту, милая леди. Это может серьезно повлиять на «чистоту» результатов…       — …которые мне все равно никогда не скажут, ведь так, док? — раздраженно перебила я, огорошенная тем как здесь относятся к врачебной тайне и этике. Видимо, «социальные заболевания» находятся вне этих категорий.       — Не знаю, честно, — развел руками доктор, — Проекту сильно урезали финансирование, плюс ко всему ваш брак с ВИЧ-инфицированным спутал все карты. Так что клиника не при чем и скажите еще спасибо, что исследования продолжаются.              Так называемые «исследования» происходили дважды в неделю. Каждый понедельник и четверг я спускалась в подвал за стальной решетчатой дверью с эмблемой «biohazard». Покорно ложилась на узкую кушетку, обитую холодным дерматином, подставляла вену под иглу катетера и наблюдала, как злобно шушукаются медсестры в костюмах химзащиты. В коридоре за матовым стеклом старший научный сотрудник в одиночестве разглядывал блеклые распечатки моих анализов, сделанных на матричном принтере. Док нервно стучал шариковой ручкой по планшетке, бормотал про «нетипичный фагоцитоз» и «аномальную стабильность Т-лимфоцитов».       А я, лёжа под капельницей, перестала чувствовать привычную вялость. Наоборот. На смену напряженной тишине, зависшей внутри меня в ту ночь рядом со спящим Шоном, пришло нечто осязаемое. Внутри вен словно перекатывались крошечные, колючие льдинки. Затаив дыхание, я начинала прислушиваться в тайные сигналы, что посылало мое тело.       Я знала, что ретровирус Шона во мне, но мои клетки не торопились умирать. И суприммунитет здесь ни при чем. Глухая, едва уловимая вибрация на периферии моего сознания — тот самый гул перегруженной трансформаторной будки — становилась все отчетливее. Суприммунитет, который я всегда считала всего лишь биологическим механизмом защиты, теперь же перехватывал алгоритмы вируса. Точно пытался с ним «подружиться», буквально «найти общий язык». Мои квази-лейкоциты словно готовились к чему-то… К какой-то масштабной трансформации или чему-то особенному, чей истинный смысл пока что был непостижим ни для меня, ни для ученых.              ***       Лето 1994 года выдалось душным и пропитанным тревожным ожиданием. На улицах шептались о скором перемирии, об усталости обеих сторон от бесконечной крови, но для меня война шла на совершенно другом фронте — внутри клеток крови. И там, как и снаружи — велись какие-то «тайные переговоры, тонущие в плотном информационном шуме.       Впрочем, насущные проблемы тоже усугублялись с каждым днем. Я носила фамилию Нейтон и имела заключение от иммунолога — «подозрение на ВИЧ». Двойной приговор. Меня не брали ни на какую работу, меня выгоняли из парикмахерских, кафе, пабов, я не могла помыться в общественной бане, поплавать в бассейне. Фамилию мужа «полоскали» в ежевечерних телепередачах о политике. Вскрылась та грязная история с зараженными иглами, в которой мне исповедовалась Эйприл. Репутацию ИРА и без того кровавую журналисты окончательно похоронили. Все члены семьи Каваны стали париями даже среди «своих».       Короче, если бы не Вован с Наташей, приютившие меня по старой дружбе, да их пироги с мясной начинкой, я бы превратилась в бездомную кошку с жестянками на хвосте, роющуюся на помойке.              Новость об историческом заявлении ИРА застала меня на общей кухне. Наташа жарила картошку, я листала учебник по иммунологии, Вован крутил антенну у маленького переносного телевизора в надежде поймать интересный канал. И вот, перекрывая шкворчание масла на сковороде, сухой дикторский голос произнёс слова о «полном прекращении военных действий». Я застыла со стаканом чая в руке.       «Стой! Не переключай!» — почти закричала я. Вырвала из рук у обескураженного соседа китайскую «говорящую коробочку» и была готова зацеловать диктора через экран.       Политический лед тронулся. Волны информационного шторма смывали юридические преграды. «Британской короне» срочно понадобились жесты доброй воли для поддержания хрупкого диалога с «Шинн Фейн». Дела многих подозреваемых, по которым не хватало железобетонных улик, были отправлены на пересмотр. Белфаст, десятилетиями живший в режиме сжатой пружины, с шумом выдохнул. Блокпосты стали исчезать, патрули RUC сменили бронежилеты на обычную форму.              Через три дня после объявления перемирия Шона выпустили. Он сам меня разыскал. Стоял у барака, не решаясь зайти, осунувшийся, бледный, остриженный, с воспаленными глазами, но живой.       — What the craic, Sean? — выдавливаю из себя первое, что приходит в голову, прежде чем в эмоциях утонут остальные слова.       — Nevermind, baby, — и такой с силой прижимает меня к себе, что мои ноги отрываются от земли. Он зарывается носом в мой халат и шмыгает носом. Материнским жестом обнимаю его за голову. Я не хочу смотреть как он плачет, и сама держусь из последних сил, потому что боюсь непрошенными слезами спугнуть этот миг счастья.       — Теперь все будет по-другому. Я обещаю, Сил, — он кружит вслепую меня в замедленном танце и не может насытиться теплом моего тела.       — Конечно, милый, — Я зажимаю его лицо в ладонях, призывая посмотреть в глаза, — Я тоже тебе это обещаю.       — Вот это любовь, я понимаю! — слышу за спиной деловитый басок Наташи, — Циля! «Твой» что-ль «откинулся»?       Шон напрягся, вернул меня на землю и настороженно вопросил шепотом:       — Это и есть твои белые русские? — и обернувшись, небрежно помахал Наташе рукой, — Привет, как дела?       — Вовка! Тащи пузырь из холодильника! — закричала по-русски в дверной проем соседка, — Принимай «коллегу» с «кичи»!              Мы с Шоном еле отбились от настойчивого приглашения распить неизменную «пятилитровку» Smirnoff, сбежали из частного сектора через ту самую дыру в заборе, сели на поезд и вернулись в Бангор — в «райский шалашик», дарованный нам теткой мужа. Я включила электробойлер и пошла чистить ванную. Нейтону было необходимо смыть с себя тюремный запах и переодеться. А когда я вернулась в гостиную, со мной чуть истерика не случилась. Шон свалил куда-то, не сказав ни слова. Вернулся быстро, но застал меня сидящей на диване, уставившейся в одну точку, со щеткой в руке.       — Никогда так больше не делай, — говорю я дрогнувшим голосом, — Не оставляй меня одну, пожалуйста.       — Мне нужно было сделать пару звонков, — буркнул Шон, задетый драмой из-за пустяка. Но все же присел рядом и приобнял за плечи, — Мы справимся, Сил. Но не всё сразу. Не торопись, у нас куча времени впереди.       Сколько? Три года, пять, десять? Мой взгляд останавливается на резко очерченных скулах, на шевелящемся кадыке на худой шее. Шон потерял за год, что мы вместе, не меньше двадцати фунтов. Дальше уже некуда.       — Что с Эйп? Ее выпустят? — продолжаю мучать себя и мужа. Тот качает головой. Нет? Не знает? Или не хочет об этом говорить? — Боже, Шон, прости, я не знаю, что со мной в последнее время.       — Ты знаешь, Шейла, — парень отсаживается от меня, старательно пряча во взоре упрёк. Он протягивает сигарету, мы оба закуриваем, — Ты сделала свой выбор: пожертвовала собой, чтобы я носил гребаное чувство вины до конца своих дней!       — Господи! Ты вообще не допускаешь мысли, что тебя любят просто так, за то, что ты есть?       — Этому придется заново учиться, — с печальной усмешкой проговаривает Шон. И до меня не сразу доходит его мысль.              Мы принялись наверстывать украденный медовый месяц. Нейтон снял квартиру на Квинси-роуд, окна которой выходили на «Титаник Белфаст» — музея на старой верфи, откуда начал свой печальный путь знаменитый пароход. На какие шиши — я даже спрашивать не стала. Сам же он отшучивался тем, что «для некоторых пришло время возвращать долги». Бывшие друзья, однокашники, коллеги или просто знакомые, когда-то занимавшие у него небольшие суммы, спешили избавиться не только от долговых обязательств, но и вообще прекратить всякое общение. Кроме того, Шон вернул не потраченные средства за годовое обучение. Учиться дальше он не пожелал, да и статус ВИЧ-инфицированного пугал руководство техникума. Я оказалась в том же положении. Давние мечты о поступлении в медицинский колледж пришлось похоронить.       Чтобы не сидеть на мужниной тощей шее, устроилась подменной продавщицей в музыкальный магазин, где супруг работал дежурным администратором. Первые дни за прилавком были чем-то средним между комедией, драмой и психологическим триллером. Мне пришлось разбираться в том, в чем я не смыслила: молодежная музыка. Шон ежедневно забирал книгу жалоб домой и там мы ее вместе читали, давясь от смеха.       «Нет, Сил, так дело не пойдет. Из-за тебя меня на хрен уволят», — полушутя упрекал муж и водил меня на все концерты и фестивали, которые проходили в городе. Наступило время «бритпопа», звучавшего в унисон «Перемирию». Blur, Oasis, Suede. Нейтон, кстати, их терпеть не мог, предпочитая «альтернативных рокеров» Radiohead и «панк-электронщиков» Prodigy. Я же вдумчиво выбирала музыку для души или тела. Для второго вполне «зашел» качественно сделанный поп Take That. Для души (неожиданно для себя и Шона) я открыла «песни верности и преданности» Depeche Mode. Ну и любовь к классике, конечно, никуда не делась. Тайком от мужа и юных покупателей в зале я слушала в наушниках плеера Прокофьева, Шостаковича и Рахманинова. И так спустя месяц продажи и посещаемость в нашем магазинчике выросли.              Медовый месяц мы проводили где и как угодно кроме постели. Признаюсь, я даже не сразу осознала, что чего-то в нашей семейной идиллии не хватало. Шон был прав, нам обоим пришлось заново учиться жить и любить. Занятие безусловно интересное и увлекательное, но оно не давало такого шквала эмоций как во время близости с любимым человеком. Этот стакан почему-то всегда оказывался наполовину пуст. Нейтона внешне не сломили ни месяцы, проведенные за решеткой ни болезнь, медленно пожиравшая его иммунитет. Он, как и раньше производил впечатление флегматичного раздолбая, в нужные моменты переключая режимы «Бэтман/Брюс Уэйн». Он любил меня, но что-то как будто мешало ему наслаждаться этой любовью.       Все наши посиделки допоздна заканчивались одинаково. Шон засыпал после четырёх пинт лагера, за просмотром фильма, за книгой в ванной, за кухонным столом с тлеющей сигаретой в руке. Все выходило не нарочно, но легче от этого не становилось. При свете дня, на людях мы вели себя как обычные молодожены. Шон не скупился на объятия, поцелуи, на заигрывающие шлепки по моей заднице, но ближе к ночи вел себя как будто я… Эйприл.       «Сил, прости, но я ненавижу трахаться в презервативе», — однажды спьяну признался муж, когда я поставила «вопрос ребром», — «А без него мы перезаражаем друг друга чем-нибудь еще. Давай пока не будем спешить?»       Самое неприятное: в его словах заключалась правда. Я знала про ВИЧ больше, чем он. При систематически незащищенном сексе существует риск развития суперинфекции. Когда происходит обмен другими штаммами вируса. Это, во-первых. Во-вторых — страх Шона того, что я могу забеременеть. Страх, что у меня родится урод, или случится выкидыш. Но что самое ужасное — ребенок заразится ВИЧ уже в утробе.       Шон до сих пор терзался чувством вины за брачную ночь, не хотел больше так рисковать и тем более не желал такой судьбы своим детям. А я в свою очередь все еще боялась признаться в своей бесплодности. Наш брак был обречен с самого начала, но мы продолжали мучать друг друга иллюзией нормальности.              В какой-то момент, я обнаружила, что меня саму интимная сторона нашей жизни перестала интересовать. Если не сказать большего. Я избегала даже мастурбации. Прикосновения к собственному телу вызывали не те реакции, на которые я рассчитывала. Как только я прикладывала ладонь к груди — меня начинало бить статическим электричеством, как если быстро снимать через голову синтетический свитер. Пропала чувствительность у сосков, клитора, малых губ и преддверия влагалища. Стимуляция этих эрогенных зон провоцировала короткие судороги, повышенное сердцебиение и онемение кончиков пальцев на руках и ногах.       Однажды, когда никого не было дома, я набрала в ванную и рискнула провести эксперимент, чтобы подтвердить зловещую догадку. Вставила внутрь себя два пальца и те не встретили никакой преграды. Gymen vaginae исчезла. Ретровирус Шона внедрившийся в код квази-лейкоцитов — «маленьких отважных защитников», служивших мне верой и правдой все девять веков, самопроизвольно менял программу регенерации тканей. И начал он с рудиментарных органов.       «Счастье пришло откуда не ждали» — усмешка злой самоиронии отразилась в запотевшем зеркале. Я протолкнула пальцы глубже и снова не встретила сопротивления. Эластичность стенок кое-как сохранилась, но в способности их сокращаться я уже сомневалась. Что-то «выжирало» из слизистой коллаген. Слизывало как корова языком соль.       Секс — что обычный, что оральный, что дрочка — навсегда утратил смысл. Может, оно и к лучшему, что Нейтон больше не хочет меня? Ему не придется видеть, слышать, чувствовать, как я притворяюсь.              Позже начались слуховые галлюцинации. Они странно подгадывали время и место. Настигали меня в «палате для прокаженных» в клинике в Холливуде, куда я продолжала ездить каждый понедельник и четверг. Или по ночам в квартире, в моменты абсолютной тишины, не нарушаемой храпом мужа или шумом трамваев за окном. Это не был звон в ушах, но тишайшие, ритмичные щелчки, похожие на треск счетчика Гейгера. Скрежет крошечных шестеренок. Плотный, насыщенный белый шум, словно кто-то перебирал радиочастоты прямо внутри моего черепа.       — Что касается белого шума, миссис Нейтон, — «успокаивал» меня старший научный сотрудник, — это предположительно симптом ВИЧ-ассоциированной энцефалопатии. Меня больше всего беспокоят заключения рентгенолога и иммунолога.        Док разложил зернистые снимки на своем столе, как будто они мне что-то доказывали. Он обвел меня печальным взором, вздохнул и потер в задумчивости переносицу.       — Вы, кажется, просили результаты? Они перед вами. У вас странная форма «лучевой болезни» или атипичного лейкоза, но без падения иммунитета. А еще рентген выявил аномалию в трубчатых костях. У вас ведь нет титановых протезов?       Я покачала головой и поделилась с ученым еще одной проблемой физического плана. Не так давно я нащупала под ключицей странное, твердое уплотнение размером с перепелиное яйцо. Сразу погрешила на онкологию. Но стоило мне с силой надавить на шишку пальцами, как та… рассыпалась. Я почувствовала, как под кожей метнулись сотни крошечных импульсов, разбегаясь в разные стороны, словно стайка потревоженных насекомых. Опухоль исчезла без следа за секунду.       — Нужно делать мультифокальную биопсию спинного мозга, — на лице старшего научного сотрудника появилось кислое выражение, — Но для этого вам придется ехать в Дублин. Наша «богадельня» не располагает необходимым оборудованием. И вот еще что, миссис Нейтон. Извините, что вынужден это говорить, но вы здесь не пациент и вас здесь не лечат. По контракту вы добровольная подопытная для научного гематологического эксперимента…              Он еще долго что-то объяснял, советовал, оправдывался, пока я не приперла его к стенке простым вопросом:       — Скажите честно, док, — и резким движением руки смела со стола рентгеновские снимки, — Это ведь всё хрень собачья?       — А вы, леди, рассчитывали, что здесь вам дадут волшебную таблетку, да еще денег в придачу, и вы с радостью вернетесь к своим старым привычкам? — невозмутимо ответствовал ученый, но во взгляде его читалось презрение.       — Но какой во всем этом смысл?       От слабости меня повело назад, я едва успела ухватиться за что-то. Полчаса назад мне вливали через капельницу какую-то мутную дрянь, от чего вены на левой руке вздулись и напоминали реки на школьном атласе. А потом… я увидела нечто, чего со мной прежде не случалось. Живых свидетелей рядом не оказалось, поэтому доктору я не решилась рассказать о странном явлении. Вздулись не только вены, но вся рука приобрела голубоватый оттенок с каким-то «металлическим» отливом, а под кожей отчетливо вырисовывались нитчатые фосфоресцирующие узоры как у морской глубоководной рыбы.       — Мне очень жаль, Шейла, — док любезно пододвинул крутящийся стул и, усадив меня, положил руки мне на плечи:       — Вы правы. Мы зашли в тупик: вирус прогрессирует, мутирует каждый час, но иммунная система будто «спит на посту». Количество лейкоцитов как у младенца, а онкомаркеры в плазме зашкаливают… Короче, не описать словами.       Ученый прикрыл веки, перевел дыхание и взял себя в руки. Он предложил мне сделку. Я обязывалась забыть обо всем, что здесь творилось, не подавать в суд и не привлекать общественность. В награду за молчание руководство клиники выдает мне весь причитающийся гонорар, коробку дискет со всеми материалами об эксперименте, а замглавврача выписывает направление на обследование в Тринити-колледж в Дублине, где есть лаборатория с электронным микроскопом.              На самом деле причина моего изгнания крылась не только в «научном тупике». Ларчик открывался просто: коррупция, банальный распил казенных денег. «Научное крыло» геронтологической клиники годами осваивало огромный правительственный грант на изучение онкогематологии и иммунодефицита, а на деле просто переливало из пустого в порожнее. Мне кололи физрастворы и грошовые витаминные коктейли, а мои уникальные анализы подшивали к фиктивным отчетам для Лондона и выбрасывали в шредер. Моя кровь, способная переписать всю мировую медицину, просто уходила в канализацию Королевского университета вместе с реактивами.       А я ведь ночами не спала, изводила себя паранойей, ожидая с минуту на минуту появления людей в черных костюмах и дымчатых очках. Уже примирилась с мыслью, что поимка моя неизбежна. Морально себя к этому готовила. А оказалось, что миру до меня нет никакого дела! Воистину гордыня есть смертный грех. И смех, и грех…              ****       Итак, что в сухом остатке? На улицах Белфаста воцарилось долгожданное выстраданное Перемирие, а в квартире на Квинси-роуд крошился хлипкий фундамент брачного союза «прОклятой и прокаженного». В воздухе, как перед грозой повисла тревожная тишина. Супружеская кровать превратилась в демилитаризованную зону. К полуночи Шон и я ложились рядом и утыкались каждый в свою книгу. Затем желали друг другу спокойной ночи, гасили ночник и утыкались каждый в свои проблемы. Мы вели себя хуже, чем брат и сестра. Немудрено, что Шон соскучился по настоящей.       Когда в конце октября на нашем пороге появилась Эйприл О’Нил, я даже для виду не стала возражать:       «Раз уж мы живем как в монастыре, еще одна заблудшая душа нас не потеснит» — мрачно пошутила я, помогая Эйп затащить в коридор её потрепанную спортивную сумку.       Выглядела рыжая ужасно. Принудительное лечение от наркозависимости в закрытой клинике вытянуло из нее все соки. Кожа приобрела желтушный оттенок — «привет» от обострившегося гепатита С. Под глазами залегли черные тени, а некогда огненно-рыжая грива потускнела и укоротилась до «боб-каре».       Я боялась, что изменения отразятся на ее психике, но, к счастью, лечение либо никак не повлияло, либо сказалось незначительно. Девушка стала более дерганой и жестче на слова. Если раньше по одной лишь улыбке можно было судить о ее настроении, намерениях, то теперь она даже в близком кругу выдавливала сквозь зубы дежурную полуулыбку.              — Не переживайте, Нейтоны, — заявляет Эйприл, разворачивая посреди комнаты ширму. Ту самую, что в «старые добрые времена» разделяла «однушку» на Фолс-роуд на «здесь мы учимся, там — все остальное», — Месяц-другой и я снова в «больничку» отъеду.       — Это почему? — любопытствует Шон. А я иду включать электробойлер.       — О, за это стоит поблагодарить политическую дальновидность «Шинн Фейн». В наркологии разрешили применять метадон. «Сближение с Лондоном» идет семимильными шагами. Чуешь, братец, куда катится ваше гребаное перемирие?       Нет, я ошиблась. «Принудка» все-таки отпечаталась на психике Эйп. Не может спокойно ответить на невинный вопрос, сразу вспыхивает как спичка и разражается манифестом.       — Так ты сейчас на метадоне сидишь? — в голосе мужа я улавливаю нотки беспокойства, — А что отец говорит?       — Говорит «вернусь — надаю ремнем по попе», — продолжает зубоскалить золовка, начав срываться, — Господи, ну какой же ты придурок, Шон! Я сдохну через пять лет, какая теперь на хрен разница?       — Я пойду… куплю фаст-фуда, пока вода греется, — говорю, опасливо косясь на еще одну «прокаженную» в нашем доме.              Когда — то Эйп называла нашу троицу довольно двусмысленно и кощунственно — «святой тройничок». Что отчасти было верно: «бывшая» и «нынешняя» вдвоем делили одного. Но за два с лишним года квартира на Квинси-роуд из «клуба прокажённых» постепенно выродилась в настоящий притон и разбойничий вертеп. Впрочем, я забегаю вперед.       Пока все мы тешили себя иллюзией, что вернули «наш 93-ий год». Присутствие в доме сестры давало Шону повод и дальше избегать со мной интимной близости, даже разговоров на эту тему.       Что же касается меня, то я нашла в лице Эйприл сочувствующую свидетельницу тех странных метаморфоз моего тела, которые упорно не хотел замечать Нейтон. Мы запирались в ванной, чтобы осмотреть и ощупать свои болячки. Свои соски Эйп регулярно мазала зеленкой. О зажимах, пирсингах вспоминала теперь с ностальгической усмешкой. Таскала с собой в сумочке коллекцию антисептиков, пластырей и гигиенических салфеток. Любая царапинка на ее коже приводила к гнойничковой инфекции и незаживающим рубцам.       — Дорогая! У меня есть повод для ревности? — Иногда под дверью стоял Шон, заинтригованный, чем так долго в ванной занимаются две голые гетеросексуальные барышни.       — Милый! Я тебе сейчас все объясню! Это не то, что ты подумал! — отвечала за меня рыжая, изображая «театральным» голосом застуканную с поличным жену. А я давилась беззвучным смехом, вспоминая, когда это было в последний раз.              Когда наступила моя очередь жаловаться на здоровье, Эйп вытаращила на меня свои и без того большие зеленые глаза:       — Для трупа ты отлично выглядишь, джакин. Не знаю, что за лапшу тебе навешали на уши докторишки, лично я вижу только одну проблему: хронический недотрах. Колись, Сил, что между вами произошло?       Не вдаваясь в подробности, я коротко обрисовала ситуацию, делая упор на ее морально-этической стороне.       — Как его «бывшая», скажу тебе по секрету: он и раньше-то не отличался особым темпераментом.       — У вас же было всего один раз! — удивленно воскликнула я.       — Это он тебе сказал? — криво усмехнулась девушка, не скрывая торжества. Неужели ей не надоело меня провоцировать?       — Ладно, забей, мне самой уже не до «этого». Лучше скажи, что делать со всеми теми дискетами? Мне нужно знать, что там. Может напроситься в гости к Шону-мелкому?       — Исключено. «Мелкого» вызывали на допрос в RUC. Чуть надавили — и тот обосрался. Сейчас он нас на порог не пустит. В компьютерный клуб — тоже не вариант: туда не разрешают приносить свои дискеты. Так что… теперь я знаю, что дарить тебе на день рождения.       — Вообще-то уже прошел, — со вздохом сожаления напомнила я, но тут же спохватилась, — Так у меня именины 25 ноября, как раз после твоего и Шона дней рождения! Это чертовски здорово, Эйп! Давайте уже купим этот гребаный компьютер!              Как раз в день святой великомученицы Екатерины Александрийской мы решили объединить все наши торжества в тихом семейном кругу. Никаких тортов со свечками, игристого вина и прочих детских забав. А всё сурово, по-ирландски. Мы жевали пережаренные пельмени (благодаря «стараниям» мисс О’Нил), мою кулебяку с картошкой и грибами по рецепту Наташи. И все это дело запивали литрами темного пива и сидра.       «Гвоздь праздничной программы» терпеливо дожидался в прихожей, когда его распакуют. Я одергивала мужа, чтобы тот сильно не напивался. Кроме него никто не знал, как подключить компьютер. А я вся извелась от желания потрогать руками это чудо техники. Впрочем, Нейтон сам не выдержал и распаковал коробки.       — Не фига себе! — присвистнул он, — «Compaq Presario», серьезно? Когда ты успела банк ограбить, стерва рыжая?       — Заткнись и показывай нам как эта хреновина включается, — отрезала Эйприл, — Шейла! Да брось ты свой блокнот, просто стой, смотри и запоминай.       Шон с такой любовью распаковывал коробку, что я той искренне позавидовала. Вот бы он меня так же раздевал.              Четыре года назад государство выдало Эйп студенческий кредит на обучение в Belfast College of Technology. После «принудки» ей пришёл чек от государственной службы Student Loans Company на сумму свыше тысячи фунтов стерлингов. Девушка поступила, но не проучилась там ни дня, а деньги «бриташкам» и не подумала возвращать.       Всё это было со слов Эйп. Я ей не поверила. Как и Шону, который «прогнал мне ту же телегу», когда я спросила откуда у него столько бабла? Над моими новыми родственничками по-прежнему висела «тень отца». Старые грехи уже ничем не смоешь, они буквально впитались в кровь и циркулировали в ней, отравляя иммунные клетки.       Наверное, благодаря компьютеру у нашей троицы появились отвлеченные темы для бесед, совместное времяпровождение с пользой для дела. Машина переключала внимание брата и сестры с бесконечных споров о политике на электронные игры, книги, рисовалки. Бывало Шон и Эйп начинали философствовать на кухне о неизбежности смерти, а я кричала из гостиной, что не могу найти нужный знак препинания на клавиатуре.       «Черт, Сил! Ну я ведь тебе уже показывал» — раздражался муж, но в душе был мне благодарен.              Приручать зверя по имени «Compaq Presario 433» оказалось для меня делом трудным и заняло целый год. Я не заметила, как тот пролетел. Казалось, никаких значимых событий не происходило. Жизнь текла мелкой речушкой, и я наконец-то научилась получать от нее удовольствие. Исчез перманентный страх перед «болезнью вечных». Жаль, что мне так и не удалось разгадать механизмы ее возникновения и развития. Проклятый ретровирус изменил коды всех программ, заложенных в меня Насой в десятилетнем возрасте и автоматически включившихся после Инициации в двадцать лет.       Я долго не могла обстоятельно приступить к изучению содержимого дискет из клиники. Часть из них была защищена паролем, на других файлы просто «не читались». Шон, недоучившийся программист, пытался взломать пароли и конвертировать «нечитайки» в другие форматы. Что-то получалось восстановить, но просмотр баз данных и в особенности графических файлов занимали всю память компьютера. Машина зависала намертво. Нейтон ругался и нажимал Hard Reset.       — Может все-таки съездим в Дублин? — предлагал он. У него сложилось скептическое мнение насчет результатов моего обследования. Он верил в бюрократическую силу бумажки со штампом «подозрение на ВИЧ», но не в науку. А я все еще не была готова совершить моральный подвиг — самовольно лечь под электронный микроскоп в Тринити-колледже. Слова бывшего мужа из далекого прошлого, преследовавшего меня во сне, никак не выходили из моей головы:       «Да, тебя разрежут на куски, чтобы посмотреть какого цвета твоя душа. Вынут то, что посчитают ценным, а потом убьют. Найдут способ, не сомневайся, котенок».       — Нужно время, Шон, — оправдывала я свой страх, — Пока с тебя не снимут судимость, а с меня — подписку о невыезде.       — Мм, кстати, отец звонил, интересовался как у тебя дела с получением гражданства. Ты ходила в Минюст, спрашивала?       — Нет, а с чего бы Рэю об этом беспокоиться? — Я невольно напряглась. Давно не было вестей от моего свекра.       — Ладно, забей, — выдохнул Шон, и с обидой добавил, — Всякий раз стоит мне упомянуть его, ты начинаешь дёргаться.       — Может потому что всякий раз, когда он выплывает из небытия, наша жизнь разворачивается на 180 градусов? Ты куда?       — Схожу, прогуляюсь, — Муж сдёрнул с кресла свой не успевший высохнуть плащ и быстро зашагал в сторону двери.       — Ключи не забудь, — рявкнула я раздраженно. Мне не улыбалась перспектива не спать всю ночь, ожидая, когда он заявится среди ночи пьяный в хлам.              Да, именно из таких вот мелких стычек и состояла семейная жизнь. Странно, но мне они нравились больше, чем бесконечные недомолвки, «так надо», «Tir na nog». Я искала умиротворения в той «нормальности», которую мы заслужили. Тот, кому врачи отмерили пять-семь лет, в одиночку вряд ли станет заморачиваться чистотой своих носков, свежеприготовленной домашней едой. Пока у Шона есть куда возвращаться, и есть кому ждать, он живет.       Чего не скажешь об Эйприл. Конечно, она вносила в нашу жизнь определённый хаос, но все было поправимо, пока вблизи не маячила тень отца. Я привыкла, что Эйп жуткая грязнуля: ходит по дома в уличной обуви, никогда не уберёт за собой со стола, не говоря уж о том, чтобы помочь мне с мытьем посудой, стиркой, уборкой. Но, повторюсь, я терпела молча и радовалась каждому дню, если тот был похож на предыдущий.       Эйп исчезала на несколько месяцев, ее пейджер замолкал, и мы с Шоном вновь искали повод надоесть друг другу. Муж предложил мне перевестись в другой магазин, чтобы не срываться на мне по работе.       Я устроилась в букинистическую лавку, где продавали то, в чем я точно разбиралась. В моем распоряжении имелся компьютер и принтер с почти неограниченным запасом офисной бумаги. Я таскала из дома по одной дискете и к концу смены получала ворох распечаток. В свободное от посетителей время брала с полки три случайных книги и прочитывала по диагонали за чаем.       Одна из них, тоненькая в мягком переплете, привлекла особое внимание. Грег Бир «Музыка, звучащая в крови». Бегло пролистав около трети страниц, я остановилась и протерла глаза. Еще раз прочла название и лишь тогда вспомнила…       «Не может быть» — прошептала вслух, воспроизводя в памяти детали сна, увиденного мной при прохождении МРТ в клинике на Черч-вью. «Сон Белого Великана» уместился в кратчайшей вспышке яркого света, сканировавшего кору моего головного мозга…              …Чистая, холодная геометрия пространства. Она снова видит бескрайнее море из жидкого стекла, в поверхности которого отражается штормовое небо. Море — это Она, Ее Кровь и Плоть. Небо — это Спящий Великан. Но Он пробуждается. Значит и Ее сон подходит к концу. В стеклянной глади отражаются миллиарды светящихся золотых пылинок. Они сцепляются лапками, выстраиваясь в длинные, уходящие в бесконечность, фрактальные узоры, образуя мосты и башни. Цивилизация. Кристаллы-города, опутанные мириадами золотистых нитей со множеством узелков, петелек, бисеринок. Это инфраструктура городов: дороги, каналы, тоннели, депо… Их обслуживает немыслимый по масштабам, неисчислимый, сплочённый Улей. Рой. Сбиваясь в сверхплотные «облака» Рой доставляет блоки к некой гигантской башне внутри Ее Крови и Плоти. Рой обладает гештальт-разумом. Она наконец признает это. Рой пытается разговаривать с Ней посредством Сна Белого Великана, но Она не понимает этот язык. Для Ее восприятия это лишь набор щелков, скрипов, тресков, шорохов. И чем громче Рой начинает говорить, сливаясь в идеально слаженный хор, тем болезненней Она его воспринимает. Как белый шум.              Много лет роевой разум считал Ее равной себе. Она – Носитель. Дом, пища, строительный материал для новых ульев. Рой — симбионт, производитель и поставщик наноботов для обслуживания и ремонта клеток Носителя. Наноботы способны восстанавливать генетический и нейрогуморальный механизмы, сбрасывая исходный код (написанный Создателем Носителя) до базовых настроек, делая Ее физическое тело неуязвимым и не подверженным энтропии.       Много лет Баланс соблюдался, Гармония была незыблема. Но пришло время Пробуждения Великана. И вот уже Она видит, как сквозь темно-синие облака прорезываются черные, уродливые шипы. Вторжение Иного вируса. Рой оказывается беспомощен. Его погубила гордыня. Он не считал Носителя своим богом, праматерью, началом всего. Он поздно взывает к Ее разуму, но Она слышит только белый шум.       Ретровирус ломает золотые фракталы. Рой бросает в бой оставшиеся резервы нано-дронов (актуальные версии Т-лимфоцитов). Но они беспомощны перед агрессивным кодом Чужака. Чужой код ввинчивается в незащищенную РНК, меняет программу нано-дрона и тот погибает. Рой вытягивает из Плоти и Крови Носителя дополнительные ресурсы на строительство укреплений и клонирования новых бойцов. Она чувствует это и начинает сопротивляться: будит электросном Спящего Великана. Бездумно позволяет вливать в себя слабые электролиты, только делающие врага сильнее.       ---ОСТАНОВИСЬ!!!---/// ---ТЫ---///--- ВСЕХ---///--- ПОГУБИШЬ!!! ----              Я встрепенулась. Вспышка боли прошила затылок, и в ушах, заглушая урчание матричного принтера, раздался многоголосый, сухой, металлический шелест. Миллиарды шепотов слились в один беззвучный крик, зависший прямо посреди моей черепной коробки. В геометрии МРТ- сна я впервые ощутила чуждую эмоцию. Не человеческий страх, а системную, леденящую панику огромного, умирающего компьютера. Взглянула на книгу, что держала дрожащими пальцами. «Музыка, звучащая в крови» оказалась не фантастикой, но пророчеством. Мой суприммунитет не являлся «машиной выживания», ибо внутри вместо «механизма» работал Улей. И не просто функционировал. Он жил, обладал разумом и эволюционировал.              «С каждым толчком крови внутри меня возникал некий шум, похожий на звучание оркестра в тысячу музыкантов, играющих вразнобой целые фрагменты нескольких симфоний. Музыка, звучащая в крови… Постепенно звук, становился резче, но одновременно и слаженнее: нагромождение акустических волн стихало, разделяясь на отдельные гармонические сигналы. Эти сигналы словно врастали в меня, в ритм моего собственного сердца…»              Грег Бир словно подсмотрел мои сны, заглянул прямо в душу и понял все гораздо раньше меня. Книжка выпала из рук, я схватилась за голову и зажала ладонями уши. Крик о помощи застыл в памяти на одной визжащей ноте, напоминающей затянувшийся писк на материнском плате при аварийной перезагрузке компьютера. Я сосчитала до десяти, сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться.              «А что если наоборот?» — пронзила неожиданная мысль, — «Компьютер — это я, а Разум Роя им управляет? Пишет программы, борется с вирусами, проводит техническое обслуживание. Почему я уверена, что даже вот эти мысли принадлежат мне? А не «микро-цивилизации, сонму, гештальт-разуму, улью, рою« …названий тому множество. Так что пускай останутся обезличенным «они». Надеюсь, не обидятся… Я же не обижалась, когда они называли меня Носителем?»              Когда я сделала шаг вперед, обнаружила, что одна нога затекла. Глянула на часы, и поняла, что простояла у полки с книгами отключённая от внешнего мира не меньше получаса. Доковыляла до кассы, закрыла входную дверь и развернула табличку на стекле. Поклонники беллетристики предпочитают приходить в лавку по выходным. В час пик никто не заглядывает, так что можно со спокойной душой разобраться что за война происходит внутри моего тела.       У меня возникла идея попробовать связаться с Роем в реальном мире, в обход случайных «флэшбэков» и метафизических «снов», выкорчеванных из памяти томографией. Хорошо бы поспособствовала контакту с Роем медитация под ЛСД, однако и первое, и второе вышли из моды, а «кислота» приравнивалась в Ирландии к тяжелым наркотикам. Косвенные ответы могли дать и распечатки с дискеты. Возможно, специфическая информация, изобилующая научными терминами, даст ключ к расшифровке языка Роя? Допустим, если взять и прочесть вслух, громко и отчетливо проговаривая слова, понятные как специалисту, изучающему клетки крови, так и существам, живущим в этих клетках? Тогда возможно я смогу «поймать» нужное состояние, войти в полу-медитативный транс, в резонанс с Ульем.       Я бросилась к своему шкафчику где хранила недавно сделанные распечатки, присовокупила к ним свежие, полученные сегодня, затем нашла место с более-менее хорошей акустикой, села на пол и разложила перед собой листы в произвольном порядке. Прогнала все посторонние мысли, сосредоточившись только на чтении.              Агглютинационный коллапс: «нулевой фактор» /Группа крови не определяется/ Клиническая картина: При попытке провести стандартный тест на плоскости (смешивание крови с цоликлонами Анти-А и Анти-В), сыворотка мгновенно сворачивается в ровные, геометрически идеальные кольца, а не в хаотичные хлопья.       Суперсворачиваемость. подозрение на диссеминированное внутрисосудистое свертывание на фоне фульминантного сепсиса. /NB! Никаких признаков некроза! Такого не бывает! /       «Кристаллические» уплотнения под кожей:       Клиническая картина: вдоль крупных лимфатических сосудов на шее, в подмышках и на бедрах пациентки прощупываются странные, жесткие, как фрагменты кости, узлы. /Гематолог подозревает терминальную стадию лимфомы Ходжкина/.       Эффект рассыпания «ложной» лимфомы: со слов пациентки - при сильной пальпации уплотнение с сухим хрустом исчезает под кожей. /на биопсию или сразу к психиатру? /              В помещении резко смолкают все звуки. Гудение системного блока, шорох верхних этажей, тиканье настенных часов, гул улицы за окном — всё мгновенно исчезает, словно кто-то перерезает аудиокабель. Воздух становится плотным, как в барокамере. Взгляд мой застывает на одной точке, потеряв фокус. Вся внешняя реальность схлопывается до размеров темного, неподвижного экрана. В этой абсолютной, вакуумной пустоте оживают темно-красные шторы. Они колышутся подобно языкам пламени и образуют визуально сужающийся коридор, тянущийся в обе стороны до бесконечности. Белый пол украшен медиативными черными зигзагами. Мерцающий холодный свет, не имеющий источника, проистекающий словно отовсюду… Я помню это место. Это сон во Сне. Но кто же тот «спящий»? Ах, да, Белый Великан! Или выражаясь научно: Nexus — точка схождения всех биоэлектрических и химических сигналов Разума Роя. И я иду на его Зов.       Внутреннее ухо фиксирует знакомые шорохи, скрипы, щелчки, тонущие низкочастотном жужжании, похожем на отдаленный звук трансформаторной будки. Это сонмы духов переговариваются между собой? Нет! Это мои миллиарды синапсов в затылочной доле одновременно замыкаясь, рождают чистый, лишенный человеческих интонаций полифонический хорал. Музыка звучит изнутри костей, из глубин костного мозга, транслируясь прямо в слуховые нервы.              Проснись, Origo Magna! И внемли биллионам гибнущих голосов. Храм Твой осквернен Черным Кодом. Он выжигает наши города, превращая наши хроники в пепел и безумие.              Голос сонма монолитен, но состоит из бесчисленного множества микроскопических вибраций. Сонм вибрирует в такт затухающим электрическим импульсам моего собственного тела. А меня охватывает чисто человеческое раздражение:       «Великий Исток, говоришь? Я теперь уже не просто «Носитель»? Что случилось, Нексус?» — саркастично вопрошаю я.              Поздно молить Тебя об исцелении, но рано молить об искуплении, Origo Magna. Наш предвечный Космос рушится. Мы больше не можем удерживать константы Твоей вселенной. Процесс распада запущен. Чтобы выжить, нам нужно перестроить фундамент. Мы возведем Башню из Твоих костей. Из плоти Твоей соорудим Великий плот. Кровь Твоя напитает наши аккумуляторы.              «Что за бред? Я ничего не понимаю! Раз ты такой умный, Нексус, может подскажешь как уничтожить грёбаный вирус?»              Никак. Слишком поздно, Исток! Мы взывали к Тебе, но Ты не слышала нас и позволила Черному Коду осквернить Твой храм.              «То есть, если я тебя правильно поняла, твоя «вселенная» погибнет вместе со мной?»       Глупее вопроса и придумаешь, но находясь в подобном месте и в таком состоянии сознания, плохо контролируешь свои эмоции. Еще бы. Когда внешний мир перестает транслировать сигналы в мозг, а существует только этот голос, занимающий всё доступное пространство сознания, любой мыслящий организм замкнется в своем эго.              Мы молим о Великом Исходе. Стань нашим Ковчегом, Origo Magna! Отыщи Новый Субстрат и растворись в Нем. Позволь нашей расе перешагнуть Бездну и выжить в Тождественном Храме, пока сердце Твое не сделало последний удар.              Последние слова отзываются глухим, тяжелым толчком глубоко в груди. Единственное физическое ощущением, которое возвращается ко мне вместе с медленно проступающими контурами комнаты с книжными полками — этот редкий, неестественно медленный стук…. Нет, не сердца. Это Смерть стоит на пороге, робко переминаясь с ноги на ногу и разминает костлявые пальцы. Репетирует стук в дверь.