я вызываю боль

Боль распространялась по телу слишком быстро, чтобы уследить за этой волной. Распространяясь от места удара, она ошпаривала нервные окончания, обдавала кожу кипятком и оседала в легких, мешая нормально дышать. И стоило только чуть притихнуть ощущениям, как прилетал следующий удар, на то же самое место или слишком близко, не давая снова почувствовать приятный жар первых минут, только жгучую боль. Но крик не срывался с искусанных губ — собственноручно сделанный запрет жег сетчатку даже сквозь слезы. Поэтому сжимал зубы, задерживал дыхание вопреки всем приказам, но молчал. Запрещал себе даже слишком громкое дыхание, лишь бы не нарваться на очередную волну вины и разочарования от самого себя. Не заслужил. Глеб перестал пытаться считать в голове секунды. По ощущениям, время растянулось патокой на долгие часы, хотя могло пройти всего лишь десять минут. Он перестал считать удары — кожу жгло огнём и совсем уж неприятной болью, хотя могло быть всего лишь с десяток ударов. Он знал, что сейчас терпит это всё только потому, что сам попросил. Это не было чем-то уникальным — периодически он почти вымаливал эту боль, пытаясь хоть как-то наказать себя за всё, что натворил и продолжал творить. Теперь от него требовалось только терпеть и пытаться прочувствовать эффект от бесконечных ударов. И даже с этим Глеб справлялся из рук вон плохо, от чего слёзы непроизвольно падали с широко раскрытых от боли глаз, разбиваясь об пол, вызывая отвращение к самому себе. Досада и злость на самого себя лишь обострялись во время сессий. С каждым свистом очередного девайса, с каждой волной ослепляющей боли становилось только хуже, только сильнее саднило в груди. Ему бы выплакаться, проораться, хоть как-то выпустить боль, засевшую внутри раскалённым обручем, стеснившую грудь. А получалось только задерживать дыхание и кусать губы-руки, хотя Серафим сотню раз запрещал ему так делать. Мог лучше. Мог не делать того, что сделал. Мог сдержаться и не сорваться. Мог, мог, мог. Но получалось, как всегда. На очередном свистящем ударе он не сдержал шумного выдоха через нос — удар пришелся по уже алому от воздействия месту, а боль пронзила волной позвоночник, заставляя вытянуться в струнку и сжать зубы до скрипа. Потом опять будет болеть голова. Но выдох послужил своеобразным стоп-сигналом. Оба прекрасно знали, что всё равно он держит дыхание, пытаясь перетерпеть боль. Всё равно до потемнения в глазах сжимается и напрягается. И, раз от боли не получалось делать даже это, то пора завязывать с самой интенсивной частью. По воспаленным, алым полосам от плети прошлись холодные пальцы, где-то надавливая, а где-то, где кожа была покрыта ссадинами, блестевшими от капель крови, даже не прикасаясь. Когда стало понятно, что новых ударов не последует, сердце сошло с ума, забившись в три раза сильнее, от чего легкие сокращались, пытаясь захватить больше кислорода. Застаревшая боль, как змея перед ударом, скручивалась в груди, вызывая волну паники и новых слез, которые Глеб давил в себе с усилием. Не время, не сейчас, когда сам попросил об этой боли из чужих рук. Потом, когда один останется, потом… Боль он мог принять только из рук Серафима, который чувствовал его, как самого себя. Знал, в какой момент остановиться, знал, даже если сам Глеб еще не понимал, что следующий удар сломает. Чувствовал, когда нужно притормозить и дать хотя бы немного выдохнуть, а знал, когда нужно не сбавлять темпа, чтобы дорушить этот возводимый от эмоций барьер. Каждый раз он злился, когда видел, как Глеб вновь и вновь давит эмоции, не дает себе высказаться и отреагировать на что-то. Знал же, что в очередной вечер, когда будут в обнимку смотреть фильм, услышит где-то со стороны плеча тихую просьбу сделать больно. Для себя Серафим оправдывал каждую такую сессию желанием помочь хотя бы на сколько-то избавиться от этого груза, выпустить всё накопленное чистыми слезами в поддерживающие руки. Для себя Глеб это считал наказанием за очередные ошибки. Поэтому сейчас молчал стойко, позволяя себе только громко дышать и мелко трястись от боли и сдерживаемых слёз. Знал, чувствовал тревогу стоящего сзади Серафима, но только злился на себя — не заслужил, слишком много внимания ему одному. Поэтому избегал взгляда, когда твёрдая рука заставила подняться со скамьи, помогая удержать равновесие на дрожащих ногах. Знал, что один взгляд — он разрыдается в хлам, сорвав все планы и сразу остановив этим сессию. Но хотелось хотя бы иногда делать всё правильно, ничего не портить. Поэтому прятал усиленно глаза, глядя куда-то на шею, лишь бы не сломаться сейчас. А Серафим знал это. Выучил, почувствовал, увидел — неважно. Просто позволял упрямству и вине брать верх в чужих потемневших от боли и мокрых от слез глазах, зная, что действительно добьётся нужного эффекта только если трясущегося перед ним Глеба накроет с головой, раздавит этими эмоциями. Поэтому вновь принял бесстрастный вид и лёгким толчком отправил к кровати, отходя за нужными вещами к столу. Увидев краем глаза его замешательство, бросил холодное: — На спину. Первые слова после просьбы Глеба вновь сделать больно. Даже голос немного охрип от молчания. Видел, как вздрогнул Глеб от его тона, видел, как тот морщился украдкой от того, как соприкасается воспалённая кожа с грубым хлопком. Знал, что каждый такой момент неизбежно подводит его к этой эмоциональной грани. А в голове у себя пометил, что даже если Глеб уснёт раньше, нужно обработать его ссадины и намазать всё мазью, иначе ещё неделю тот будет чувствовать этот вечер во всей красе. Он чувствовал кожей, как в покрывало впитались крохотные капли крови со спины и ягодиц, и вина захлестнула новой волной — знает не понаслышке, что кровь отходит от ткани тяжело. К тому же, он забыл утром поменять постельное на более темное, и на белом разводы крови будут видны даже за километр. Хотя знал, что вечером вновь не сдержится и попросит боли. Глеб не смотрел в сторону Серафима, избегал пересечения взглядами, прикрывая глаза и впиваясь ногтями в ладони до кровавых лунок. Боль внутри грудной клетки смешивалась с болью физической, жгла глаза невыплаканными слезами, давила на горло едким ощущением. И за попытками затолкнуть это чувство подальше внутрь он не заметил подошедшего Серафима, складывающего в руках чёрную верёвку. Повинуясь кивку, Глеб отполз к изголовью, замечая алые следы на месте, где только что лежал, и позволил связать свои руки и привязать их к кровати. Прохладные руки с грубыми мозолями резким движением развели дрожащие от напряжения бедра в стороны, тщательно избегая касаний к интимным местам. — Готовился? — всё тем же страшным, ледяным тоном спросил Серафим, смотря в спрятанные за ресницами глаза. Глеб закивал мелко, невольно заливаясь румянцем от этой смущающей части. Но в груди немного разжались тиски, хотя бы на миллиметр — хоть что-то сделал правильно. Хоть где-то не облажался. — Словами. — Да, — выдохнул Глеб, жмурясь, ощущая, как взамен секундному облегчению кольцо в груди сжалось в два раза сильнее. Всё равно нашёл, где всё испортить. Сквозь прикрытые глаза он наблюдал, как Серафим наконец скидывает с себя чёрную футболку, открывая переплетение выученных наизусть татуировок, привлекая внимание выделяющимся крестом чуть ниже ключиц. Рассматривая ровные линии, он пропустил момент, когда к нему прикоснулись покрытые смазкой пальцы, входя на одну фалангу. Проверял, как справился. Не доверял действиям, всё равно считал нужным удостовериться. Боль в груди усилилась, заколола где-то в сердце, распространилась по всей груди жгучим чувством, перекрывая на время даже жалящее, ноющее чувство в пострадавшей спине. Когда Серафим склонился над ним, приставив член к судорожно сжавшемуся отверстию, Глеб невольно откинул голову, чувствуя, как против эмоций и ощущений возбуждение прокатывается волной, смешиваясь с виной и болью в причудливый коктейль. Изведанный, знакомый, но бьющий по нервам, как в первый раз. Вместе с ощущением наполненности, когда Серафим одним плавным толчком вошёл в подготовленное тело, он почувствовал прикусившие шею зубы и выдохнул, когда головка упёрлась аккурат в простату, выученным движением и под давно знакомым углом. Также плавно выходя, Серафим прислушивался к сбивающемуся от эмоций дыханий и руками, сжавшими талию, чувствовал усиливающуюся дрожь. Оставалось немного до того, как волна всего, что накопилось за это время, снесёт хрупкую защиту напрочь. И это читалось в каждом движении дрожащего Глеба — он жмурился, явно до пятен перед глазами, несмотря на то, что подавался невольно ближе, явно боролся с желанием вжаться глубже в простынь, сжимал в руках верёвку, впившуюся от напряжения в запястья, кусал губы до побеления. А сам Глеб задыхался от двойственности чувств. Такая открытость во всех смыслах сводила с ума, горячей лавой оседала в низу живота и подталкивала с каждым толчком к краю. Он прекрасно знал, что Серафим видит каждую эмоцию на его лице. Чувствовал, что он положил руки как раз так, чтобы следить за его дыханием. И у него не было возможности уйти от этой открытости — руки были привязаны как раз так, чтобы не мешать, чтобы не дать прикрыть лицо или сжать подушку, переводя хотя бы часть напряжения на неё. Ноги были разведены чужими бедрами, не дающими их свести, выдохнуть, передохнуть от из раза в раз попадающего точно по простате члена, вызывая тихие стоны где-то в груди, которые сдерживались из последних сил. А сжавшиеся на теле руки, терзающие шею и плечи губы не давали отползти, спрятаться от разрывающего на части удовольствия, которое омрачалось, темнело под натиском усилившейся боли. С каждым толчком внутри, с каждым движением и укусом Глеб чувствовал, как внутри всё сжимается, как пружина, как волной поднимается всё, что он сдавил, от чего пытался сбежать и уйти — вина, боль, злость, удовольствие, счастье и любовь. Распахнув глаза и уставившись куда-то в потолок, он невольно открыл рот, позволяя сдавленному полустону-полукрику сорваться в тишину комнаты, до этого прерываемую только их тяжелым дыханием и влажными звуками каждый раз, когда член входил на всю длину. Наградив последним укусом покрасневшую, испещрённую следами шею, Серафим отпустил покрытую следами от пальцев талию и упёрся одной рукой в матрас, ускоряя движения и выбивая из распятого по кровати Глеба тихие хрипы-стоны. Он видел, что осталось буквально пару движений до взрыва, который снесёт эмоционально их обоих, оставив приходить в себя в объятиях друг друга. Но пока он задыхался вместе с Глебом, чувствуя, как сжимаются тугие стенки вокруг члена, как дрожь невольно бежит по выгибающемуся под ним телу. И, когда оставалось буквально пару движений до разрядки, Серафим обхватил его лицо за подбородок и опустил голову, заставляя посмотреть себе в глаза, делая последнее движение глубоко внутри. Что-то сломалось внутри Глеба, он мог почти слышать этот оглушительный треск внутри. Всё произошло одновременно и слишком резко — последний удачный толчок заставил его не сдержать вскрика и, сжавшись, залить тугими белыми струями их животы, чувствуя, как внутри растекается чужая сперма. И вместе с тем синие, тёмные от возбуждения глаза доломали ту хрупкую опору, что сдерживала все эмоции под шатким контролем. Слёзы сами, без его ведома покатились по лицу, а крик удовольствия сменился судорожными рыданиями, от которых всё заволокло перед глазами, заставляя трястись, как от холода, и сжиматься в попытке спрятаться, уйти от этого разрывающего на части ощущения. Глеб не заметил, в какой момент верёвка на его руках распустилась одним движением, а он сам оказался лежащим сверху, укрытый тонким одеялом и плотно прижатый к горячему, всё ещё влажному от пота и спермы телу. Он просто сжал тёплые предплечья в своих руках, рыдая и чувствуя, как пружина внутри разжимается, а всё, что она сдерживала — выходит рыданиями сиплым голосом и бесконечными слезами, которые обжигали глаза и опустошали его с каждой секундой. А Серафим молча гладил его по голове, перебирая кудри и чувствуя удовлетворение. Не передержал и не сломал, а сделал всё так, как нужно было — медленно подвёл к этой грани и безжалостно толкнул с неё вниз, готовый встретить внизу со всей любовью и теплом, что у него имелись. И теперь судорожными рыданиями лечились оба, и оба ощущали, как становится легче с каждым мгновением. Разумеется, они знали, что не пройдёт и двух месяцев, как всё повторится. Как снова окажутся здесь, разгорячённые и утомлённые эмоциями. — Ты умница, — тихо сказал Серафим, когда рыдания утихли, а дыхание уже почти не дрожавшего Глеба начало выравниваться, — и я тебя люблю. Но это стоит таких моментов спокойствия и пустоты, когда всё, что осталось — тихое счастье и любовь. — И я тебя люблю, — выдохнул едва слышно сорванным голосом Глеб. — Спасибо.