Книга. На кончиках пальцев.

      Квартира погружена в тишину, как будто весь город вымер за пределами окон. Ни одного звука — только мерцание экрана ноутбука и лёгкое постукивание моих пальцев по клавишам. Точнее, не по клавишам — по обрывкам мыслей, которые ещё никак не могу собрать во что-то цельное. Лицо в тусклом свете кажется чужим. Уставшее, осунувшееся, с тенями под глазами, как будто не спала не одну ночь, а всю жизнь. Я все еще чувствую, как сердце дернулось тогда, когда Она сказала: "Мне не нравится, Мия. Мне не нравится, что так сильно хочу сделать тебя своей…" Диана Вайлер. Мое бессонное наваждение. Мой хаос в теле и голосе. Моя правда, от которой всё ещё хочется сбежать. Но пока никак не выходит. И не знаю, выйдет ли когда-то вообще?       Я вспоминаю, как стояла напротив неё — довольно напряжённой, молчаливой, пронзающей каждую клеточку по отдельности, взрывающую невысказанными эмоциями, ещё и с этим её пристальным взглядом, от которого хочется или спрятаться, или признаться. А я волновалась. Честно. Глупо, как девчонка перед экзаменом, не зная, что Вайлер думает в действительности, хочет ли узнать глубже, чем я есть в той её книге. Но всё равно пошла, зная, что "моя заноза сердца" будет на дне рождении Ильтмана. Потому что переживала.       Да, беспокоилась, — и не только как женщина, которая что-то чувствует. Я волновалась, как человек, знающий тьму. Ту тьму, из которой не всегда можно выйти, даже если у тебя есть слава и деньги. Ту, которая выглядит тихой, но жрёт изнутри. Диана была на грани. Я это видела. Она не признавалась, но я ощущала это — по тембру её голоса, по тому, как дрожали пальцы, по её усталому «это не важно», сказанному слишком быстро, словно второпях. Но мы тогда были уже наедине, - ничто не должно было быть второпях, потому что с ней моё время всегда замедляется, расфокусируется и трепещет.       Мне лишь хотелось помочь. Пусть молча. Пусть просто быть (насколько это возможно) рядом.       Но разве кто-то когда-нибудь воспринимал меня всерьёз? Вся страна и за её пределами знают мой голос, мои сцены, мои выдохи в микрофон, но никто не слышит, как я молчу. А с Вайлер хотелось, чтобы молчание тоже звучало. Чтобы оно было услышано.       Да, спасибо Далии, не только за то, что она супер-крутая, красивая блогерша с модельной внешностью ангела и хорошими связями, но и за то, что девушка достаточно неплохо разбирается в компьютерах, - настолько, что может стать ушами у любого ПК, где бы тот ни находился. Даже на другой стороне земного шарика. Это мне помогло, - когда я несколько часов, сидя у себя в квартирке, слушала исповеди писательницы со своей подругой, которая уже столько времени была в неё влюблена. Я закрываю ноутбук. Свет, как и я, устало гаснет. Теперь темнота — не только вокруг, но и внутри. Так лучше, острее ощущается Её боль, которая уже давно стала и моей. А моя — будто нашла себе имя.       Диана Вайлер знает. Как теперь и Кармен Поултрак. Теперь они знают многое, но точно не всё.       Да, писательница в курсе про Кэри. Конечно, я никогда бы не рассказала Диане про Стросберг, но раз она вышла на этот чернейший лимб с осадком смерти и сожаления, - нужно всё объяснить, и как можно аккуратнее. Потому мимолетом набираю Мэри, что завтра приеду в студию лишь после обеда. А Диане отправляю простое, сухое:

«Утром заеду к тебе. Нужно поговорить.»

Естественно, никакого ответа на мой ночной "выпад" не последовало...

***

      Я все-таки приезжаю к ней на рассвете. Город ещё дремал под тяжёлым небом, и только в окне писательницы уже горел свет. Она встретила меня с кофе — горячим, терпким, слишком вкусным, чтобы это было просто жестом вежливости. Но ничего не сказала. А мне, в свою очередь, начали приходить видения образов-воспоминаний, когда я была тут в последний раз, стояла растоптанная и униженная в ауре беззаботной, утренней Дианы Вайлер и её друга. —Спасибо, — прошептала я, осторожно забирая чашку. —Это… приятно. -женщина только молча кивнула. В её взгляде — стена. Высокая, почти зеркальная, как те, что писака строит в своих книгах страница за страницей.       Сажусь. Делаю глоток. Потом вновь озвучиваю — насколько это вообще возможно, тихо и спокойно, словно заранее знаю, что нас ждёт настоящая буря с эмоциональным адом. —Я всё думаю о вчерашнем вечере у Ильтмана, — начинаю, не глядя на биографшу. —О том, что между нами случилось… О взглядах и молчании. Это не просто так, Диана. Я не умею иначе. И ты, наверняка, знаешь, что я чувствую привязанность к тебе, сильную, настоящую… но мне кажется, мы обе теряемся, когда остаёмся наедине. Будто каждая из нас боится сделать лишний шаг. Я решаюсь посмотреть на неё, пока авторша протыкает взглядом своё кофейное дно. —Если тебе так будет проще… — выдыхаю, стараясь не поддаваться эмоциям, бушующим внутри. —Давай останемся просто хорошими знакомыми. Без драм, попыток сблизиться и риска.       Диана не отвечает, только молчаливо переводит на меня свои глубокие омуты с сине-зеленым окрасом — и в её глазах вспыхивает что-то новое. Что-то глубже гнева. Удивление? Разочарование? Или боль? —Нет, -вдруг выдает та. —Сейчас я хочу поговорить не об этом.       Вайлер внезапно встает, отходит к окну, а после оборачивается. Слишком резко. —Я знаю о Кэри, Миа. О её смерти. Знаю больше, чем ты думаешь. Вчера вечером мы разговаривали об этом с Кармен, она помогла мне сложить кусочки. Конечно, мы никому ничего не расскажем. Но я хочу услышать твою историю. Не из статей, а именно от тебя. Всю правду.       Мои руки в этот момент начинают слабеть и неистово дрожать, настолько, что увесистая чашка бухается на стол, чуть расплёскивая за собой кофейные волны-отпечатки. —Знаешь, что самое ироничное? — говорю глухо и плоско, подходя на дрожащих ногах ближе к женщине. —Я вчера слышала, как вы с Кармен это обсуждали. Все эти... догадки, полутени, полуслова.       Диана побледнела, и её лицо не смогло скрыть подобной эмоции. —Что? —Далия помогла мне подключиться к твоему рабочему ноутбуку, чтобы знать о тебе больше, чем ты показываешь обычно. —Ты… — Валер тут же отшатнулась от меня как чёрт от ладана. —Ты что, шпионила за мной? - на что я спокойно киваю, не пытаясь оправдаться. —Ты бы сделала то же самое, как человек, который любит искать правду, не так ли? —Это противозаконно, Мия! — голос писательницы сорвался почти на крик. —Это… это ненормально, ты же понимаешь!? Так не делают! Ни один нормальный человек не… —Я не нормальная, Диана! — кричу в тон Вайлер. —Я женщина, которая живёт с виной каждый день! Которая прячет имя мёртвой возлюбленной под слои песен, нарядов и улыбающихся интервью. Я сделала свой выбор — молчать. Ты сделала выбор — искать. Мы обе перешли границу. Не делай вид, что ты чище! —Боже… —женщина отходит дальше, опускается на диван, как будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым, и прикрывает ладонями лицо, вероятно, надеясь, что так все наваждения пройдут сами собой.       Я, в очередной раз, подхожу чуть ближе, боясь спугнуть писательницу. Сажусь рядом. И добавляю уже тише: —Хочешь знать правду? Хорошо. Я расскажу. Только сначала ответь мне — ты готова не переписывать меня, как одну из своих героинь, а услышать, как человека? – на что Диана лишь накрывает нас обеих молчанием. —Потому что всё, что ты узнаешь, может изменить то, как ты на меня смотришь. И не факт, что в лучшую сторону.       Писательница поднимает свои невероятные, пылающие глаза, и впервые — по-настоящему — смотрит в меня. Без защиты и без своих излюбленных масок. —Расскажи, — только выдаёт в ответ. И в этой тишине, где сердце било сильнее слов, я поняла — теперь назад дороги нет.       В который раз тяжело сглатываю. Тело дрожит, хотя в комнате тепло. Слова не рвутся наружу — сопротивляются, как боль, которую годами прячешь под кожей. —Ты уже знаешь, её звали Кэри Стросберг. Она была… как огонь, - и не тот, что греет, а, скорее, тот, что пожирает. Сначала ты любуешься — как красиво горит. А после осознаёшь, что тебе больше нечем дышать. – Диана, как опытный журналист, писатель сидит рядом, неподвижно, вслушиваясь в каждое новое слово, пытаясь переварить этот острейший суп из специй яда и чувств. —Мы встретились, когда мне казалось, что я уже умею любить. Особенно после расставания с Марком. Тогда уже все было серьёзно, крутые песни, карьера шла вверх, и мне было нужно, чтобы кто-то держал меня за руку. А Кэр … она держала. Сильно. До синяков — и в прямом, и в переносном смысле.       Я закусила губу. Вкус крови тут же вернул в реальность. —Она была сценаристом. Талантливым. Безумным. В ней было всё, что меня привлекало и всё, что разрушало одновременно. Кэри ревновала ко всему: к музыке, к людям, к воздуху, которым дышала без неё. И я принимала это за страсть.       Между потоком слов и эмоций, снова бросаю взгляд на Диану — но в её глазах больше не было осуждения. Только тишина. —Потом начались срывы. Паника. Тьма начла поглощать её. А я… я ничего не могла сделать. Боялась. Пряталась за гастролями, за работой, всякими мероприятиями. Мне казалось, что, если я уйду, она справится. А если останусь — погибну сама. И тут голос предательски задрожал: —В ту ночь она позвонила мне. А я не взяла трубку, — не смогла. Хоть и была одна в отеле, но просто выключила звук. А утром… узнала, что она прыгнула.       Диана закрыла лицо ладонями. —Она оставила записку. Там было всего три слова: «Ты знала всё!»       Мне катастрофически не хватает воздуха в лёгких, потому тут же вскакиваю с места, чтобы пройтись по комнате, будто так получилось бы убежать от собственной вины. —Я действительно знала. Видела её боль. Её страх. Её ненависть к себе. Но не знала, как быть рядом с Кэр. Не умела. И до сих пор не умею.       Тишина в доме Вайлер сейчас казалась особенно гулкой и опустошающей, подавляющей. Каждый вдох отдавался в груди тяжёлым эхом. —И теперь всё ещё боюсь, что снова увижу в чьих-то глазах ту же боль. Что не справлюсь. Что опять подведу. А ты, Диана… ты умеешь видеть слишком глубоко. И это страшно.       Внезапно писательница подходит ко мне. Осторожно, словно боясь спугнуть. —Миа… — еле слышно шепчет она. —Это не твоя вина.       Я вскидываю голову, взрывая остатки таящихся глубоко внутри чувств: —Не смей. Не забирай у меня это. Это единственное, что от неё осталось!       Слёзы впервые неконтролируемо прорываются наружу. И я начинаю плакать так, как не позволяла себе долгие-долгие годы — без стыда и защиты, как девушка, которая всё это время носила внутри кладбище.       И вдруг ощущаю руку Дианы, которая касается моего плеча. Легко, но надёжно, словно та не боится тьмы. Решаюсь посмотреть на неё сквозь пелену влаги и эмоций. А писательница… она просто стоит рядом, тихо и спокойно.       И в этот момент я понимаю: быть услышанной — не значит быть прощённой. Но, может быть, это первый шаг к себе. К ней. К свету.       Диана молчит. Так долго. Даже начинаю думать, что Вайлер не скажет уже ничего — что просто встанет и уйдёт. Ведь иногда тишина — самое страшное, чем может ответить человек.       Но писательница не уходит и не выпроваживает меня. —Я тоже когда-то кого-то потеряла, — выводит она наконец, очень тихо, еле слышно. —Не так, не с таким финалом, конечно. Но тоже винила себя. Долго. До бессонницы, до истерик по ночам. Думаю, что до сих пор в чём-то себя казню. Мы похожи, Миа. Больше, чем ты могла бы представить.       Мне ничего не остаётся другого, как вновь посмотреть на женщину, глазами моля о продолжении её откровения. Вайлер не отвела от меня своих бездонных тёмных изумрудов, и в голосе уже больше не было холодной сдержанности, лишь хрупкая, предельная честность. —Когда я писала о тебе, — продолжила она. —Писала не напрямую. Но строки… они были о том, каково это — влюбиться в женщину, которая тонет и не просит о спасении. Не понимала, как правильно к тебе приблизиться, Мия. Я… — Вайлер чуть сбилась, пытаясь выровнять дыхание. —Я всё испортила: с этой биографией, с копанием в твоём прошлом, и когда рассказала об этом Кармен…       Слова глотают чувства и эмоции, потому лишь качаю головой: —Нет. Ты не испортила. Просто… у нас с тобой не начало, Диана, у нас продолжение — на незалеченных ранах. —Да, но я должна ещё кое о чём тебе рассказать. – словно гром Вайлер окропляет наше откровенное утро. —Тебе не обязательно, — тихо говорю. —Я не требую ничего... – на что женщина лишь мотает головой, настаивая на своём. —Нет. Я сама больше не могу жить с этим… одна.       Тут же замираю на подобное заявление от самой сильной и волевой женщины, из всех, кого когда-либо знала раньше. Её голос дрожал, но не от страха — от решимости и усталости носить на себе что-то, что больше самой писательницы. —Меня зовут не Диана. Вернее, теперь — зовут. Но родилась я как Маргарет Левалье.       Новое имя ударило, как тихий взрыв. Я ничего не могла на это ответить — только внимала. А Диана, то есть Маргарет, продолжила: —Мне было около двадцати. Я училась в Сорбонне. Писала рассказы, влюблялась в новые книги, в поэзию… и в одну женщину. Её звали Изабель Глонг. Она была старше меня на десять лет. Замужем. Безнадёжно красива и абсолютно недоступна. И она ответила мне взаимностью. Слишком сильно и быстро.       Голос у Вайлер, точнее Левалье, снова стал несколько отстранённым, будто биографша говорила не про себя. —Мы жили как в пьесе: украдкой, отчаянно и страстно. А потом… её муж узнал о нас. Это был человек из очень влиятельной семьи. Деньги, связи из грязи. Он сделал так, что Изабель исчезла со всех карт мира. Никто не знал, где она. А меня… пытались заставить замолчать. Угрожали. Следили. Как-то даже подкинули наркотики.       Я ахнула, ощутив неистовую боль в груди, - сердце сжималось, не смея биться в нормальном темпе и ритме. —Моя мать спасла меня. Она продала всё, что только было возможно, и мы уехали. Я сменила документы, перекрасила волосы, сделала операцию на нос, начала всё с нуля уже в новом университете в Норвегии. И выбрала имя — Диана Вайлер. Имя, которое не помнит, как звучит слово "любовь".       Первая потребность была - очень сильно обнять Диану, чтобы показать, что я рядом, всё в порядке, всё уже позади. Но лишь продолжала стоять рядом. Женщина не плакала. Просто сидела, как человек, который слишком долго был один внутри своей колючей правды. —С тех пор я не позволяла себе чувствовать. Ни глубоко. Ни по-настоящему. Пока не встретила … тебя. И это меня испугало. Потому я и роюсь, потому и отталкиваю. Потому что, если позволю тебе стать ближе… то снова потеряю всё. – со всеми этими откровениями, я просто продолжала молчать, переваривая только что услышанное. И понимала, что между нами больше нет чужих имён. Нет масок. Только Миа и Маргарет. Две женщины, однажды разрушенные любовью — и теперь медленно, очень медленно, собирающие себя заново в новом мире, в иной действительности жизни. —Ты злишься на меня? – шепчет едва слышно писательница, сквозь приток эмоций и чувств. —Злюсь. Но лишь за то, что позволила тебе стать настолько важной, что теперь и мне есть, что терять.       Вайлер вскидывает голову, словно растворяя собственные остатки видений прошлого. И впервые за всё это время — улыбнулась. Улыбка была короткой, горькой, но такой настоящей. —Знаешь, я не думаю, что мы способны быть просто «знакомыми», как ты предлагала до этого. - и мне не удаётся сдержать лёгкую усмешку в ответ — через слёзы и усталость. —Вероятно.       И тогда женщина протягивает руку — снова. Но уже по-другому. Не как к человеку, который сломался. А как к равной. К той, кого не боишься понять. Я вкладываю свою ладонь в её. И мир на секунду становится тише, словно все ошибки страшного прошлого сжались в одну точку и уступили место будущему. Тонкому, хрупкому, как стекло, но возможному. —Не обещай мне ничего, — шепчу еле слышно. —Я не умею обещать, Мия. — отвечает писательница. —Но я умею быть. Пока ты не выгонишь. —Я уже пыталась и ты всё равно вернулась. – автор только кивнула, усмехаясь одними уголками губ. А потом — обняла меня. Так сильно и трепетно, прикасаясь сердцем к сердцу и обволакивая душу теплом. Просто так, как обнимают того, кто устал быть сильным.       И в её объятиях поняла: я не прощена. И она не прощена. Но, может быть, нам и не нужно прощение. Нам просто нужно научиться — оставаться.

***

      Мы сидели на полу. На мягком цветастом ковре. Среди тишины, опустевших кофейных чашек, и тяжёлого воздуха после исповедей. За окном серело утро, но в комнате ещё горела лампа — тусклый, жёлтый свет, будто старый снимок, в котором спрятано чьё-то прошлое.       Диана — или та, кого я знала как Диану — молчала. Смотрела в одну точку. Губы были чуть приоткрыты, руки сложены на коленях. Я уже привыкла к её молчанию, но теперь оно было иным. Почти родным. Когда решила сама вновь на некоторое время разрушить единённое безмолвие: —Так, как мне тогда теперь тебя называть: Маргарет или Диана? – так по-детски выливается вопрос, немного скомкано и нелепо, что я лишь сильнее обнимаю ладонями колени. —Лучше Диана. Так было бы проще. И для тебя, и для меня. И для всех вокруг. Маргарет — это... для внутреннего пользования, скажем так. —А для меня? —А ты… — женщина чуть наклонила голову. —Ты можешь звать меня, как захочешь. Но я думаю, ты уже знаешь, кто я — по-настоящему. Даже под этим именем. —А кто-то ещё знает… про Маргарет? – аккуратно уточняю у писательницы. —Нет, ни Курт, ни Кармен, - это было до них, и я не хочу впутывать своих друзей в эту тьму моей юности. Потому, пожалуйста, пусть всё, о чем мы сегодня с тобой говорили, - останется только между нами… —Как скажешь, мисс Вайлер. – чуть улыбаюсь, чувствуя некоторое облегчение после всего, и особенно от того, что знаю ту часть Дианы, о которой не знают даже самые близкие ей люди.       Диана улыбается в ответ — и уходит на кухню. А я остаюсь одна, согревая ладонями собственные колени. Привычное имя. Новый смысл. Как будто под знакомым светом вдруг открылось другое лицо — ближе, глубже, больнее...       Я даже почти задремала, когда в дверь раздался звонок. —Ди, ты дома?! Открывай, я принесла багеты и разруху! Это была Кармен. Её голос звучал, как солнечный шквал — слишком громко для утреннего часа, и слишком ярко после ночной тьмы. – я встала и открыла дверь. —Миа, ты здесь…, — Кармен прищурилась в удивлении. —Чёрт, ты даже без грима звезда. Что, утро было длинным и драматичным? —Очень, — киваю со слабой ухмылкой. —Со слезами, исповедями, кофе и правдой. —Великолепно. Настоящая жизнь. Ди, я купила тебе апельсины. Эти мерзкие, кислые, - всё, как ты любишь.       Диана — или Маргарет — появилась с новыми кружками в руках. Женщина теперь выглядела иначе. Словно кто-то смыл её слой за слоем, пока не осталась только она настоящая. —Кармен, — выводит авторша с широкой улыбкой, — не пугай Мию. Её ещё ждёт моя поэтическая фаза. —Ох, она даже не представляет, как ей повезло. — фыркает с настроением Кармен. — Сначала слёзы, потом стихи. Потом ты читаешь ей Рильке в три утра, в халате и с бокалом вина. Только не говори, что я не предупреждала. —Я не против, — тут же отвечаю в смущении и неконтролируемой лыбой предвкушения. —Если только ты позволишь мне украсть пару строчек для песни.       Диана посмотрела на меня, и в её глазах больше не было страха. Только усталость и... нежность.       И в этой кухне, между апельсинами, багетами и винтажной кружкой с трещиной, я почувствовала: нас уже не надо было спасать. Мы просто начали жить.

***

      …И всё-таки это утро было почти счастливым. Мы сидим втроём за низким столиком — кружки с новым свежим кофе, апельсины, багеты с маслом, и Кармен, которая болтала без умолку, перескакивая с французских актёров на берлинские театры, а потом снова возвращаясь к Диане: —…и вообще, я считаю, что, если ты не опубликуешь свой рассказ, я украду его и продам за бешеные деньги. Уж прости, Ди, искусство важнее морали.       Диана закатывает глаза в своём репертуаре. —А ты всё та же, Кар, что бы изменилось за столько лет?!... – чуть усмехается Вайлер, бросая легкий взор на меня. —Я сохраняю лучшие черты, детка. Если что, свою угрозу я озвучила, дело за тобой…       Мы засмеялись. Это был тот смех, когда тебе по-настоящему легко. Без защиты. Без напряжения. Даже я, которая всегда живёт на сцене или в тенях, чувствовала — тут спокойно.       И именно в этот момент раздаются звуки: Пилик. Пилик. Пилик. Оповещения. Сначала одно. Потом другое. Потом третье. Кармен первая посмотрела на экран телефона. Её лицо изменилось мгновенно — как если бы кто-то выключил свет в её глазах. —Ох… чёрт. Девочки, вы это видите?       Мы с Дианой почти одновременно поднимаем свои телефоны. На экране мигало уведомление из небольшого новостного портала — жёлтая шапка, жирный шрифт, с кричащей интонацией:

"Что скрывает Мия Марро? И кто же такая на самом деле Диана Вайлер?"

      Моё сердце сжалось от ужаса. Диана побледнела. Её рука медленно легла на экран, как будто она могла физически остановить слова, уже вылетевшие наружу. Кармен выругалась. Тихо и серьёзно. — Какого чёрта… Что происходит?       Я посмотрела на Диану. Она — на меня. В этот момент между нами не было ни недосказанности, ни тайных имён. Только страх. Только острое, ледяное осознание: всё, что мы прятали, только что могло действительно выйти в мир…