Книга. На кончиках пальцев.

Я не была дома семнадцать лет.       Сначала — потому что дико злилась. Потом — из-за того, что боялась. А после это стало привычкой, такой же укоренившейся, как одиночество, которое отрезало меня смертельным, острым ножом от семьи и родного края.       Я переехала, поступила в Копенгагенский университет — один из старейших и наиболее престижных университетов Дании. Прошла обучение на медицинском факультете, а после построила карьеру. «Выучилась на психиатра», иронично — будто пытаясь вылечить то, что осталось внутри от Осло. Я не звонила, не писала. Даже после смерти Кэри.       Мы с ней были слишком разными. Я не смогла остаться, когда всё начало рушиться. И мать… я боялась её и не выносила тот тягучий, смертоносный взгляд, - он всегда был словно приговор.       И лишь спустя 17 лет мне позвонили из полиции. Сухим голосом сообщили, что Вероника Стросберг умерла. Рак, последняя стадия. Была одна. Не просила о помощи. Никого звала. Потому вернулась только ради похорон. Без слёз, без театра и без слов.       Дом. Или что-то отдаленно его напоминающее из раннего детства. Я не сразу вставила ключ, - он был ржавый, тяжёлый, с потёртым брелоком — старым железным сердцем, которое я ненавидела ещё в двенадцать.       Ключ повернулся со скрипом, будто удивляясь, что кто-то всё-таки решился войти. Помещение встретило меня тишиной, не гнетущей, а, скорее, выдохшейся. Как старый человек, который давно ни на что не надеется.       ...и тут же застыла в прихожей. Стены всё так же были выкрашены в блекло-зелёный, как в семидесятых. Пол покрыт ковром, по краям застывшим волнами. В углу стояла деревянная вешалка, на которой всё ещё висел мамин плащ — серый, в клетку. Он пах пылью и старой косметикой. Должна признать, что никогда не любила этот запах, - он был связан с чувством надвигающейся тревоги.       Мама была железной, но не в том смысле, как иногда говорят о сильных женщинах. Нет, она была настоящим холодным металлом. С ней было страшно и беспокойно. Я боялась её ещё в детстве. И хотя годы, которые были проведены вдали от неё, позволили мне забыть это чувство страха, оно возвращалось с каждой дверью, которую приходилось открывать.       Медленно отведя взгляд от пальто, решилась пройти дальше, - в гостиную. На стене висела рамка с нашей семейной фотографией: отец, мама, я и Кэри. Мне было семь, ей — едва исполнился годик. Я стою с каменным лицом, отец держит Кэри на руках. Она смеётся. Он улыбается. И тогда ещё никто не знал, что он уйдёт через два года и больше не вернётся. Что мама скажет: «Оливия, мужчины уходят, а ты должна оставаться сильной!».       И вот мне девять — и приходится уже отвечать за всё. Провожу пальцами по подоконнику, - под пальцами собирается плёнка пыли. Мама никогда бы не позволила. Даже когда болела, наверное, вставала и убиралась. Её руки пахли лимонным мылом и лавандой. Я вспомнила, как она когда-то заплетала мне волосы в школу. Всегда туго и всегда больно, добавляя: «Красота требует жертв, Оливия Стросберг!».       В её понимании дисциплина была выше любви. Всю свою жизнь я верила, что в этом состоял единственный способ выжить в этом мире. Мама заставляла быть совершенной, а для этого нужно было не только учиться, но и думать, как она. И что важнее всего — не показывать слабости. Она не прощала их.       Открывая дверь в свою старую комнату, замечаю, что там всё осталось как прежде. Даже покрывало на кровати — вишнёвое, с подшитым краем. Я сама зашивала его в пятом классе, после того, как случайно порвала — мама заставила со словами: «будешь знать, как обращаться с вещами, юная леди!».       На стене — выцветшие постеры со строением человеческого мозга. Моя гордость. Я хотела быть не просто врачом — а хотела понимать, как устроено всё внутри. Наверное, чтобы когда-нибудь суметь понять её.       Кэри жила в комнате напротив, её дверь была закрыта, потому остановилась перед ней. Мне вдруг вспомнилось, как она стучала ко мне по ночам — тихо, почти беззвучно. А я делала вид, что сплю или действительно спала, а мелкая боялась темноты и часто приходила ко мне, залезала под одеяло, с вопросом: «Ты не уйдёшь ведь, да?» Я снисходительно отвечала: «Куда мне идти?» А потом — ушла.       Поворачиваю ручки двери в комнату сестры. Всё было чисто, даже слишком. Мама, должно быть, убиралась здесь до последнего: на подоконнике также стоял плюшевый заяц, которому не хватало уха. Кэр таскала его везде, а потом, когда выросла, всё равно не могла выкинуть. На письменном столе царила пустота, лежала только старая записная книжка. Именно под этим столом, завернутые в платок, позже, я найду дневники. Но пока просто стояла и смотрела. Моя младшая сестра больше не была в этой комнате, хоть тень от её присутствия, казалось, всё ещё согревала воздух.       Снова прохожусь по дому — как будто бы это была сцена из сновидения. Кухня, - где мама варила густой кисель, потому что «полезно для желудка», где мы с Кэри рисовали пальцами на запотевших окнах, где отец в последний раз выпил кофе, прежде, чем покинуть нас. Узкая ванная с жёлтой плиткой. В ней когда-то умирала от стыда — мама стучала в дверь, когда я плакала, и кричала: «Не смей раскисать, Оливия Стросберг! Ты не имеешь права на слабость!» Каждая комната была как застывшее воспоминание. И каждое из них — как заноза. Только тогда, когда я вернулась в спальню матери, я поняла, как она старела — одна. Почти ни одной фотографии, лишь небольшая икона висела над кроватью и рядом на комоде лежала потёртая библия. А вокруг смертельная, подавляющая тишина.       Вновь решаюсь вернуться в комнату сестры, чтобы открыть ту старую, маленькую, деревянную коробку. Она была не подписана, завёрнута в платок, как делают с чем-то важным или постыдным. Очень долго не могу её открыть.       Да, я врач, и умею работать с фактами, с психикой, с чужими травмами, но в ту минуту я почувствовала себя девочкой, которая опять что-то делает неправильно. А потом всё-таки открыла. Там были дневники Кэри. Они были тонкие, в мягких обложках: один в полоску, другой с наклейкой «Café de Flore», третий — совсем потрёпанный, с уголками, словно обгрызенными временем. Почерк был мелкий, аккуратный, как у школьницы, — как будто она всё ещё боялась, что мама проверит. До последнего не думала, что буду читать.       В итоге, всё же села у окна, где слабый свет просачивался сквозь кружевные занавески. Весь этот дом был старым, будто нарочно замороженным во времени. Первый блокнот. Дата: апрель 2018. Почти за год до её смерти.

«Сегодня снова не получилось уснуть. Я больше не различаю, где день, а где ночь.

Иногда мне кажется, что я становлюсь прозрачной. Но вчера услышала голос.

Настоящий. По телевизору. Она пела.

Я не знала, что бывает такое тёплое звучание, почти как летний зной»

      Страница была обведена ручкой, несколько слов зачёркнуто. «Она». Без имени. Я знала — это уже не мама. Вряд ли подруга или соседка. Что-то в этих строках настораживало, потому скорее перелистнула дальше.

«М». Она вдруг появилась в нашем театре. Совершенно неожиданно. Мы познакомились на премьере спектакля «Зажженная лампа слез», - сценарий для которого я когда-то написала. Она была такая милая, красивая, завораживающая своей тайной и теплом. И я даже не предполагала, что она так просто заговорит со мной, познакомится и предложит увидеться за чашкой кофе. Это всё странно. И страшно.

Но теперь я живу моментами, редких встреч с ней. Хоть иногда.»

      Так, впервые на пятнадцатой странице появился этот инициал: «М.» Сначала просто буква. А после целая — «Ми», с далее идущими развернутыми фразами. С хрустом закрываю дневник. Мне нужно было встать, пройтись, сделать глоток воды. Но я сидела, как вкопанная.       Фрагменты, вспышки, страницы, полные боли, и чего-то... одержимого. Только оттуда я узнала, что Кэри была сценаристом, писала для небольшого театра в Осло.

«Она снова пришла. Я не могу дышать, когда она рядом.

Если бы она осталась той ночью, может, мне было бы легче.

Почему она смотрит так проницательно, каждый раз, перед тем, как уйти?»

      Слишком много лет я жила без этой части Кэри. Я считала, что знаю её, помнила её как хрупкую, нежную, неуверенную девочку, но здесь передо мной была женщина, которая хранила глубокую, страшную тайну.       Внимательнее пролистываю страницы назад. Снова вперёд. Открываю следующий дневник. Октябрь 2018. Слова стали более нервными, меньше логики, больше эмоций, почерк изменился:

«Иногда мне кажется, что я стою у края, и только её голос — единственное, что держит наплаву. Но я для неё — всего лишь талантливая девчонка из театра.

Мне нельзя ей писать, нельзя звонить, пока Ми не сделает этого сама.

Если бы она только знала…»

      Вновь перелистываю дневник, следующая страница оказалась вырванной. Другая тоже. Но остался обрывок:

«…сказала, чтобы я не приходила на концерт. Но я пришла. И стояла в зале, а Мия пела, будто не видит меня. Хотя, может быть, именно тогда и видела лучше всего...»

      У меня мгновенно пересохло во рту. Возвращаюсь к первой записи, пытаясь выстроить хронологию. Дневники были не последовательны. Местами — пустые страницы, будто Кэри не решалась закончить мысль. Иногда — листы залиты чернилами, словно она сдерживала слёзы. Создавалось такое ощущение, что сестра жила в параллельной реальности, в ней была любовь — или её иллюзия, зависимость и одержимость. Мия. Мия Марро. Это имя, что звучало недавно по радио, с красивым, проникновенным голосом. Женщина, чьё лицо было на фото рядом с моей сестрой. Певица, которую я никогда не знала, но теперь её имя звучало в каждом предложении, как навязчивая тема. Кэри не писала, что между ними происходило. Не было чётких событий, прямых описаний. Только чувства. Только пульс.

«Точно знаю, что, если бы она просто взяла меня за руку… Всё могло быть иначе.»

      И вдруг я поняла, что никогда не знала, кем была Кэри в последние месяцы своей жизни. И никогда не знала, кто была та, с кем она была связана до конца. Но теперь мне необходимо это узнать. Уже ничего не держит меня в стороне. Мия Марро - набрала имя в поисковой строке, как делают все пациенты, впервые услышав диагноз. Руки дрожали. На экране тут же высветилось множество результатов: интервью, концертные видео, обложки альбомов, фотографии с фотосессий и красных дорожек.       Первое, что замечаю — глаза, как у тех, кто слишком рано понял, что мир не прощает чувствительность: тёмные, выразительные, и в них чуть проглядывается усталость, несмотря на сияющую улыбку. Нажимаю на одно из видео: концерт, два года назад. Большой зал, камера выхватывает лицо певицы крупным планом. Она поёт. Голос — как будто натянутый канат над бездной, ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Слова песни я не различала, - только смотрела на неё.       Мия. Та самая, которую Кэри слушала в наушниках ночами. Та, что появлялась в её снах и дневниковых записях, как фантом. Оторваться было сложно, и я не могла понять, как она, звезда с таким лицом, таким голосом, могла быть рядом с моей сестрой. Почему? Когда? Где? Естественно, распечатала три фото. Простой жест. Не знаю зачем — может, чтобы отделить этот образ от медийной оболочки. В итоге, кладу их рядом с дневником, стала искать совпадения, детали. Вместе с тем составила список: — дата упоминания имени в дневнике; — концерт в том же месяце; — заголовки прессы; — благотворительные выступления; — гастроли.       Марро много ездила. В детстве жила с родителями в ЛА, после смерти матери уехала в Тронхейм к тёте, потом периодически ездила то в Лондон, то в Париж. Но в 2018 году несколько раз появлялась в Осло — на закрытом музыкальном фестивале, и, как оказалось, давала интервью на местной радиостанции. Выхожу на сайт этой радиостанции, ищу архивные записи. Щёлк. Пауза. Щёлк. Ещё.       И вдруг — её голос: «Некоторые песни мы пишем из страха, некоторые — из боли. Но есть такие, которые рождаются от того, что мы не смогли что-то спасти... или кого-то.» - певица сказала это спокойно. Но я знала: это не для публики. Это признание или раскаяние. Дышать становилось все труднее. И ещё одна строка из дневника:

«Слушаю её новую песню. Я поняла: она про меня.

Даже если Мия об этом не говорит ни в одном интервью.»

      Вдруг всё стало почти очевидным. Кэри действительно была в её жизни. Не фанаткой. Не зрительницей. Чем-то большим. И теперь передо мной стояла не просто задача разобраться, что было, - я должна понять — почему всё так закончилось. И как женщина с таким взглядом на сцене, с таким голосом, могла позволить моей сестре исчезнуть.       Разворачиваю профессиональные базы данных. Психиатрия учит не только слушать, но и находить, связываться. Марро числилась, как помощник фонда, поддерживающего женщин, пострадавших от насилия. Фонд базировался в Осло, хоть и имел филиалы во многих городах. Нашла адрес, телефон, контакты. Я смотрела на экран, и в какой-то момент просто набрала номер. Только для того, чтобы услышать, как женщина на том конце скажет: —Добрый день. Фонд «Vive». Чем могу помочь? – и тут же нажимаю «отбой». Пока ещё рано. Но знаю точно: это будет моя следующая встреча. Моя следующая пациентка — хотя бы в уме — теперь носила имя Мия Марро.

***

      В фонд я пришла утром: простое здание в районе Фрогнер — белый фасад, стеклянная дверь, аккуратная табличка «Vive. Центр поддержки женщин в кризисе». Тишина здесь была не пустой — она дышала уважением, сдержанностью, утомлённым добром. Я не записывалась заранее, - просто вошла. В холле пахло кофе и бумагой. Девушка за стойкой: молодая, в джемпере пастельного цвета, подняла глаза и сразу же приветственно улыбнулась: —Добро пожаловать. Вы по вопросу поддержки? —Я... — на мгновение запинаюсь. —Я бы хотела узнать больше о деятельности фонда. И... об одной из ваших помощниц, - Мии Марро. - имя прозвучало как будто громче, чем стоило. Девушка кивнула, даже не удивившись. —Конечно. Мисс Марро, бывает, заезжает к нам несколько раз в год, очень помогает. —Вы имеете в виду психологическую поддержку? —В том числе. Консультации, встречи, материальная помощь. Мисс Марро очень чуткая.       Меня проводили в небольшую переговорную — стол, пара стульев, окна на улицу, - всё скромно. Через пару минут вошла женщина средних лет с короткой стрижкой и открытым взглядом. Она представилась: —Ханна Риссен. Руководитель фонда. Мне сказали, вы интересуетесь мисс Марро? – на что лишь положительно киваю. —Именно. Она помогала вашей организации? —Да, очень много помогала и помогает сейчас. Не афиширует себя, естественно, избегает публичности, но делает многое — особенно для женщин, переживших эмоциональное насилие. —Почему именно эта категория? — спросила я осторожно. —Она так сказала. Что «знает, каково это — терять себя из-за чужих слов». Мисс Марро говорила тихо, но было видно — это очень личное. – сразу делаю пометку в блокноте. —А вы не знаете, бывала ли она здесь в 2018 году? - Ханна нахмурилась. —Возможно. У неё были тогда трудные месяцы, насколько помню. Что-то произошло — мы не задавали вопросов. Но именно в тот год она начала с нами работать плотнее. Я впервые услышала её выступление на закрытой встрече — и поняла, что девушка пережила боль, о которой ещё никогда не говорила вслух. А потом… пришла помогать другим.       Я смотрела на Ханну. В её словах не было фальши. Никакой тени сомнения. Мия Марро в их глазах — ангел. Голос, что вытаскивает из бездны и лицо, которое не судит. —А она… — я замялась. —Она упоминала из-за чего именно пришла в ваш фонд? Или о ком особенно беспокоилась? Ханна слегка улыбнулась. —Она не называет имён. Только иногда пишет письма. Мы даже не знаем, отправляет ли мисс Марро их. Но говорит, что это её способ справиться. И, знаете, она однажды сказала фразу, которую я не забуду: «Я потеряла человека, которого не имела права терять. Но молчание не вернёт его.» У меня перехватило горло. Это была Кэри. Она говорила о ней, я поняла. —Вы не знаете, где сейчас мисс Марро? —Вероятно в Тронхейме. Она совсем недавно приехала из большого тура. Но мы рады всегда, когда она находит время посетить нас. – на этом я тут же встаю со слабым: —Большое спасибо, что уделили мне время. —Вы... хорошо знакомы? — осторожно спросила Ханна. На что лишь качаю в отрицании головой: —Нет, но мне нужно её увидеть.       Когда я вышла из здания фонда, мне показалось, будто воздух стал тяжелее. Он не освежал, не приносил облегчения — наоборот, словно давил со всех сторон, впитывая в себя чужие исповеди, пережитые страхи, вину. Я слушала, кивала, говорила правильные вещи, и всё это время сжималась внутри. Ни одна из этих женщин не была моей сестрой — но каждая из них могла бы ею быть.       Сажусь на ближайшую скамейку в парке, вытаскиваю из сумки телефон. Несколько секунд смотрю на чёрный экран. Мне некуда было идти дальше. И в какой-то миг — как будто вспышка в голове: Далия Фишер.       Сколько лет прошло? Десять? Больше? Я почти забыла её голос. Но помню запах её парфюма и то, как она всегда щурилась на солнце, будто что-то подозревала. Мы вместе учились, спорили, гуляли по ночному городу, говорили о людях, искусстве, боли и психике — тогда мне казалось, что мы будем вечно рядом. А потом она ушла в мир медиа, связей, сложных решений и сложных людей. А я — в клиники, больницы, переполненные коридоры.       Быстро нахожу её номер (внутренне надеясь, что он не изменился) почти инстинктивно — в старых контактах, которые даже не думала когда-нибудь использовать. —Далия? —…Оливия? Это… ты? – в голосе девушки скользили удивление и осторожность. Я не дала ей времени на новые вопросы. —Ты же вроде как лучше всех ладишь с компьютерами. Мне нужно, чтобы ты нашла Мию Марро. - в ответ было лишь задумчивое молчание. —Ты ведь можешь? Ты знаешь этих людей, ты среди них. —Что, даже не спросишь, как я живу?! – в своем обычном ехидном репертуаре накидывает Далия, словно между нами не было этого многолетнего молчания и тишины. —После, Дал, прости. – лишь проговариваю спокойно, сжимая пальцы на телефоне. — Сначала Мия. Мне нужно, чтобы ты нашла её, проследила. Только не говори ей обо мне ничего. Ни имени, ни деталей. А после просто… организуй встречу. На том конце провода было слышно, как давняя подруга выдохнула. Этот звук был почти упрёком. —Окей, но учти, после этого ты мне обо всем расскажешь и в подробностях, чтобы я знала, из-за чего так подставляю свой зад! —Хорошо. - и сразу нажимаю “отбой”. Телефон остался в моей руке — тяжёлый, как камень. В груди щемило. «Боже, что я делаю?»       Но теперь точно знаю, что делаю, - всего лишь иду к началу, к тому самому началу, от которого так долго убегала. И, видимо, придётся в ближайшие дни ехать в Тронхейм.

***

      Вернувшись обратно, в дом матери, в который ещё не могла сказать «мой», холодное вечернее солнце проникало сквозь полупрозрачные занавески. На столе всё ещё лежали дневники Кэри. Я взяла один — тот, что не осмелилась прочесть раньше. Страницы хрустели, чернила кое-где поблекли:

«Сегодня она снова позвонила. Голос — как будто издалека, ведь она вечно уходит, даже когда остаётся. Я всё понимаю, но мне больно. Мне больно, когда она говорит, что я слишком ранимая. Что не выдержу её жизни. А как ей не понять — это не я её не выдержу.

Это я не выдержу себя рядом с ней.»

      Устало закрываю глаза и слышу в этих строчках голос своей сестры — девочки, которую я когда-то оставила, и женщины, которой теперь не стало. И рядом с ней голос Мии, холодный, как лезвие, от которого Кэри не смогла отвести руку.

***

      Прошла неделя. Безмолвная со стороны Далии и невыносимо нервная с моей. Но как-то серым, пасмурным утром мой телефон завибрировал от уведомления. Я машинально открываю экран. Новости культуры и музыки:

«Что скрывает Мия Марро? И кто такая на самом деле Диана Вайлер?»

      Застыла, сердце как будто оборвалось. Телефон снова погас, экран стал чёрным. Я сидела за кухонным столиком в небольшой съемной квартире в Тронхейме. Рядом лежали дневники, которые привезла с собой, а внутри меня что-то будто трещало по швам — не от ярости и не от страха, скорее, от невозможности всё это удержать.       Остро чувствую, как буря внутри разрастается, как чужая правда может стать моей собственной болью. Потому долго не могу снова взять телефон в руки, словно любое действие — особенно это — означало бы точку невозврата. Но я знала: больше ждать нельзя. И вдруг (наконец-то) приходит короткое сообщение от Далии: «Все сделано. Думаю, завтра вы сможете встретиться. Подробности напишу вечером. И, пожалуйста, соберись. Она не железная, какой бы ни казалась.»       Я перечитала сообщение раз пять. Согласилась. Даже не знаю, кто больше может бояться этой встречи — я или она. Но теперь назад пути не было. Я выключила телефон. Вернулась к дневнику Кэри. Прочла ещё одну строчку, прежде, чем закрыть его. Завтра я впервые лягу спать не с вопросом, а с приближением ответа.