House of cards 2: retribution

***

Моя тень изгибается в попытках избежать света. А я все пытаюсь найти тебя, Ведь ты единственный, кто знает правильный ответ. Перед тем, как мы навсегда покинем друг друга, Я хочу узнать обо всем. BTS – Don't leave me.

***

      Проходя к панорамному окну, Джин стягивает с себя бомбер и вешает его на спинку стула и бесшумно присаживается на него. Пока в голове вереницей вьются мысли, он замирает всего на минуту, когда смотрит вперёд и останавливает взгляд на лице, абсолютно спокойном, не передающем никаких эмоций.       Сегодня он действительно выглядит хорошо.       — Прошло довольно много времени с тех пор... как ты стал частью моей семьи... — проговорив в полтона, он неуверенно проследил за выражением лица напротив, отчаянно цепляясь за любое движение. – Достаточно много лет с тех пор, как ты присоединился к нашей компании. И ровно три месяца, как ты пришёл в себя спустя полгода интенсивной терапии и нашей разлуки. Я не видел тебя на протяжении двух лет после стольких лет дружбы и совместной работы, а потом... Мне пришлось потерять тебя еще на полгода, пока ты не приходил в себя. И знаешь... За это время твоего отсутствия... Я впервые понял, что не ценил жизнь так сильно, как её нужно было ценить. Я осознал, как много вещей не сделал за всё то время, что мне было дано, думая... что когда-нибудь этот день наступит и однажды я это сделаю. Не увидев тебя в твоем доме месяц назад... я ощутил тоску и боль. И понял, что ошибался, ведь «однажды» может не наступить никогда.       Он замолчал, долго обдумывая следующий шаг, но всё же нашёл в себе силы подняться с закрытыми глазами и открыть их, когда уже дошёл до койки.       Видя перед собой Юнги, такого живого и настоящего, он сразу смог принять этот факт и ещё какое-то время молчал, пока ком в горле не сжался сильнее.       — Я пришёл не для того, чтобы плакаться тебе, брат. Я... здесь, чтобы дать тебе возможность выдохнуть и отпустить прошлое.       Касаясь пальцами голого участка руки друга, он смотрел только на неё, чтобы не встречаться со взглядом. Хотя Юнги и не смотрел на него вовсе, а просто держал глаза открытыми и едва мог что-то разглядеть, ему было страшно. Даже просто находиться с ним рядом.       — Сейчас ты можешь слышать меня, хотя даже не понимаешь кто я... Врач сказал, это временно и... Скоро ты встанешь на ноги, тебя можно будет перевозить, — он старался говорить сдержанно и без волнения, но в голосе его пробивался страх. — Я не уверен в том, что ты поймешь то, о чем я скажу... Но я просто должен снять с себя груз. И ты должен тоже. Просто выдохни сейчас, брат... Ты... Ты больше не подозреваешься в убийстве и все эти расследования уже завершены. Они... Сняли с тебя все обвинения... Хотя...       Нам многого стоило закрыть это дело... – не проговаривает вслух Джин, поднимая взгляд и наконец встречаясь с глазами, полными безжизненности.       Юнги за последние несколько месяцев сильно изменился. По словам врачей, у него хорошая динамика и восстановление его организма уже близко, хотя не все ткани успели зажить и срастись за это время. Но операции пройдены. И, вероятно, останутся лишь самые безобидные и легкие процедуры, сдачи анализов перед предстоящей выпиской.       — Чонгук очень сильно волнуется. Он хочет тебя увидеть. Но ещё пока не прилетел из Штатов. Как только он приземлится, он получит сообщение о твоей выписке, — с улыбкой произносит Джин, усаживаясь рядом на койке. — Господин Ли говорит, что ты в скором времени самостоятельно начнешь кушать. Трубки все с тебя убрали и ты... уже почти ощущаешь вкус, раз противишься некоторым блюдам.       Из позитивного у него было много чего. И Джин бы рад кричать об этом всем, но в душе его всё ещё что-то сильно гложило. До того сильно, что при каждом столкновении с его лицом, взгляд пытался куда-то спрятаться.       — Намджун занят подготовкой к твоей выписке. Мы уже готовим для тебя ужин. Сегодня я возьму твои анализы и нам позволят тебя забрать домой. Я очень рад... И ребята тоже, — вспоминая о словах Тэ, он вдруг посмеялся, — У Тэхена глаза горят, когда я говорю ему о том, что ты ещё слаб и не сможешь ходить. Он же говорит, что сам тебя таскать везде будет.       Просматривая за тем, как пальцы Юнги немного начинают подавать признаки жизни, Джин смог отвлечься и выдохнуть. Это придавало сил.       С момента, как новость о том, что Юнги пришёл в себя, стала известна, Джин впервые почувствовал облегчение лишь после того, как прошло еще пару дней. Осознавать подобное тоже было весьма трудно. Ведь то состояние, в котором пребывал Мин еще неделю назад, трудно было назвать хорошим. Он проснулся, выйдя из комы, очень долго ещё спал и мало питался, и был совсем слабым, чтобы его выписывать. Но врачи убрали трубки питания, заявив, что Юнги можно начать обычное больничное питание, лёжа в постели. И после им разрешили видеться. Джин впервые посетил его месяц назад, смог увидеть своими глазами то, как Юнги дышит и открывает глаза, хотя и смотрит только в потолок. А спустя ещё неделю Джин начал кормить его сам.       Теперь он – почти прошедший все сложные терапии обычный пациент, способный передвигаться только на коляске, но уже хорошо питающийся и принимающий таблетки без капельниц. С него сняли маску, отключили от аппаратов, поддерживающих работу мозга и сердца, позволили наконец вдохнуть воздух. И Джину хочется надеяться, что в скором времени он вернётся к прежней жизни и будет использовать все её ценности по полной, чтобы впредь ни о чём не жалеть.       — Отдыхай. Я приду вечером. Точнее, мы приедем за тобой уже с ребятами вместе. Сегодня мы поедем домой, — уверенно выговорил он, смотря на засыпающего Юнги.       Когда Юнги уснул, Джин покинул палату и попросил врача обязательно его покормить, не смотря на его капризы. Когда ему выдали заключение и рекомендации к курсу восстановительной терапии, он наконец отправился в офис, потому что 9 пропущенных Хосоком вызовов заставили его нервничать и придумать кучу разных вариантов того, что могло произойти. Меньше всего сейчас ему хотелось слышать об ещё каких-то проблемах.

***

      Добравшись до офиса, Джин написал Намджуну, чтобы тот готовил ужин на всех, но когда прошёл в свой кабинет, кажется, он начал сомневаться в сказанных им словах.       Хосок лежал на диване, просматривая какие-то видео в телефоне. Его левая рука, на которой он лежал, показалась ему настолько худой, что Джин невольно вспомнил те времена, когда 18-ти летний Чон впервые познакомился с ним. Это были те же милые завитые волосы, те же губы, постоянно растягивающиеся в улыбке, тот же взгляд, смотрящий прямо в душу. Но уже больше не та же энергия, не те же эмоции. Сейчас он казался потухшим. Свеча, которая внезапно перестала светить.       — Я видел, как ты помогал еще вчера Джуну разбирать старые вещи в его гардеробе. А сегодня ты вдруг лежишь здесь. Без настроения, — подмечая угрюмое лицо друга, Джин присел рядом.       Хосок не сдвинулся ни на миллиметр и ни капли не изменился в лице. Его давящий взгляд вынуждал отвернуться и перестать разглядывать его состояние.       — Слушай... Жизнь ведь не может постоянно быть яркой и весёлой. Ты и сам так говорил, разве нет? Ну так чего ты раскис? Что произошло? Когда ты так изменился?       Хосок перестал посещать их, не ездил в больницу, не отписывался в чате, не звонил и не выезжал из города на протяжении тех шести месяцев, что Юнги лежал в больнице. Когда его позвали в Кванджу родители, он отказался ехать, назвав причиной плохое самочувствие и простуду, через неделю он перестал приезжать на работу, а спустя еще две – закрылся в собственном доме.       — Чонгук говорит, что ты перестал ездить к психологу, — это должно было быть вопросом, но давить на него ответно распросами о том, почему он так делал, Джину не хотелось. — Знаешь, я не любитель хандры и всей этой депрессивной фигни, но... тебя надо реально вытаскивать из этого состояния, потому что... Ну чтоб Хосок, мой самый позитивный друг, внезапно начал вот так лежать и не реагировать на весь мир! Это какая-то другая Вселенная совсем. Я не верю, родной. Что с тобой происходит?       Ожидать ответов было бессмысленно. Его попытка расшевелить его увенчалась тем, что младший просто оттолкнул его от себя и накрылся пледом, отвернувшись к спинке.       — Ты ночуешь тут уже неделю. У тебя ведь есть свой дом. Что случилось? Почему ты поселился тут?       Вопросов возникало всё больше. Но Чон не собирался даже думать над ответами. И это начинало подбешивать.       — Так, Чон Хосок, немедленно вставай и собирай свои вещи! Ты здесь больше не можешь оставаться, — он вскочил с дивана, но никакой реакции не последовало. Хосок продолжал лежать неподвижно и молча. И тогда ему пришлось силой стащить тело на пол.       Когда тот упал на пол, его возмущение в глазах на секунду позабавило Джина, но взгляд этот казался ему каким-то через чур подавленно-злым. Он даже не ответил ему ничем!       — Ты будешь терпеть, даже если я ударю тебя!? — вдруг возмутился Джин, когда понял, что на Хосока такие действия не повлияют.       Ни слова, ни попытки его растормошить, ничего не могло помочь. Чонгук признался, что совсем недавно даже вылитый суп из его тарелки его не заставил говорить. Только пристальный осуждающий взгляд и полное молчание.       — Мы тебя обидели? Сказали что-то плохое? Хосок, не молчи, это уже реально не смешно, — Джин раздражался всё сильнее, думая о причинах долгого молчания друга. Его задумчивость, его безразличное отношение ко всему, конечно, не могли быть просто из ничего. И меньше всего хотелось бы думать, что это их вина и Чон просто держит на них обиду, но не говорит.       Хотя так он себя никогда еще не вёл. Ни с кем. Даже Тэхёну не удалось его понять, несмотря на то, что каждый вечер, когда они собирались в доме Кимов, Хосок позволял младшему залазить на диван рядом с собой и обнимать его. Они засыпали так после просмотра фильма. И Чон даже сам обнимал во сне Тэ, переплетаясь с ним конечностями, когда они замерзали.       Он точно помнит, как Хосок внимательно слушал их на конференциях, как посещал все мероприятия, как помогал убираться перед приездом гостей, как сам лично украшал офис на праздники и даже накрывал на стол, полностью взяв готовку на себя.       Прошедшее теперь казалось чем-то невосполнимым. Вместе с утерей Юнги, они потеряли и Хо. Но, по крайней мере, ему казалось, что сейчас младшенькие хотя бы не ссорятся при них. Да, они по-прежнему не так общительны между собой, но не ведут себя как две противные занозы. И только за это им можно было сказать спасибо.       — Если собираешься и дальше лежать вот так, ни с кем не разговаривая, я уйду. И уволю тебя, — добавляет под конец неуверенно, уже почти стоя у двери.       Он очень хочет уйти, но стоит и ждёт реакции. И когда Хосок всё же встаёт с дивана, скидывая с себя плед, на лице моментально расцветает ухмылка.       — Значит, не так уж тебе и пофиг, да, братишка? — с прищуром смеётся и тычет в парня пальцем, когда тот проходит мимо с неизменным выражением лица.       Без какого-либо удивления, раздражения и злости, он просто уходит, оставив дверь открытой после себя.       Джин выдыхает, вычеркивая в голове мысль о том, чтобы начать бить тревогу снова. Сейчас уже нет необходимости. Наверно, он поспешил с выводами. И всё не так уж и плохо.       Он разворачивается и выходит в коридор, держась за ручку двери, находит взглядом уходящего Хосока и кричит вслед:       — Мы сегодня выписываем Юнги! Вечером. Ты должен приехать на ужин. Ты меня слышал??

***

      Взгляд Тэхёна падает на кольцо. Кажется, он помнит, как впервые его получил и как впервые улыбался благодаря этому украшению. Его подарил драгоценный сердцу человек. Возможно, только поэтому оно кажется таким дорогим.       Когда Тэхён замечает присевшего рядом Чонгука, он внезапно дёргается. Но с места не уходит. Рассматривая украшения на столе, он пытается не сводить взгляда. Хотя ужасно хочется повернуть голову и спросить в чем дело.       Голос Чонгука звучит где-то поблизости очень нежно и тихо. Так спокойно, словно приливающие к берегу волны.       — Ты помнишь, как я тогда... сказал твоему отцу, что обязательно женюсь на тебе?       Тэхён вздрагивает. Так неожиданно. Этот вопрос простреливает прямо в сердце.       — Помню...       Он слышит усмешку. Но она настолько разбитая и тихая, что Тэхён едва различает в ней грусть. И лишь по взгляду замечает странную тоску в опущенных глазах. На какой-то миг сердце сжимается от вида этого лица. Холодное, но полное боли. Безэмоциональное, но такое родное. И на него так сильно хочется смотреть. Бесконечно. Не уходить и не отпускать. Смотреть и видеть звезды в тех глазах, как и раньше.       — И помнишь... — почти продолжает Чон, но обрывается, как только на его руку ложится ладонь Тэхёна, заставляющего посмотреть на себя.       — Я помню всё. Но те слова и наше нынешнее положение больше не связаны. Я тоже много чего говорил... Но как видишь, сейчас у нас с тобой нет ничего из этого... Нас больше нет.       Чонгук смотрит на него, разглядывая в чужих зрачках объяснения. Еще. Больше. Потому что катострофически мало этого «помню» и «нас больше нет». Мало! Ужасно мало! Нужно знать всё. Нужно слышать больше. Услышать главное.       Тэхён опускает взгляд к их рукам. Позволяет своим пальцам слегка коснуться пальцев Чонгука и в последний раз почувствовать их. Медленно проведя по ним кончиками и сжав снова в кулак, он неохотно убирает руку и, закрыв глаза, пускает слезу по щеке.       Хочется исчезнуть вместе с этими жалкими слезами. Хочется пропасть и не возвращаться никуда. Хочется лечь на колени Чонгука снова. Хочется заплакать и выговориться. Хочется встать и уйти. Забыть навсегда. Чтобы никогда не вспоминать. Уничтожить всё в последний раз. Чтобы никогда больше не причинять никому боль...       Он встаёт с места и думает минуту. Открывая глаза, делает глубокий вдох и поворачивает голову в сторону двери. Но внезапно ощущает тепло чужой руки на своей.       — Я просто хотел... сказать... что мне жаль... Мне правда жаль, Тэхён...       Тэхён отдергивает руку, сжимает сильнее и старается не вестись на эти слова. Потому что знает, что это ложь. Знает, что снова не правда.       — Жаль, что произнёс те слова?       Чонгук поднимается на ноги. Его взгляд в самую душу кажется таким давящим, уничтожающим, растаптывающим. Словно и не было этой храбрости у Тэхёна, чтобы задать этот чертов вопрос. Он смотрит так странно... Не то с разочарованием, не то с болью. И опускает голову, делая ещё больнее.       — Жаль, что снова дал надежду, но не сумел ничего тебе дать.       Чонгук уходит. Закрывает дверь и больше не возвращается.       А Тэхён рассыпается на части. Ощущает огненное жжение в груди и стискивает губы от обиды. На самого себя. На свои слова. На все слова, что он когда-либо осмеливался высказывать, не находя храбрости, чтобы просто поговорить о наболевших моментах. Собственные предпочтения стоили ему этих драгоценных моментов разговора, которого так и не состоялось. И вряд ли теперь состоится. Потому что... Чонгук никогда не сможет вернуться в действительности.       Он покинул ребят.       Он покинул семью.       Он не станет возвращаться ради Тэхёна.       Не станет...

***

      Сегодняшний вечер должен был быть спокойным и должен был пройти хорошо, потому что они встречают Юнги из больницы спустя целых полгода. Сольхён была уверена, что ничего плохого не произойдёт. Она закончила на сегодня все важные дела, сдала отчет об успеваемости, добила весьма важные показатели, смогла встретить гостей на банкете, и была готова пройтись по магазинам, чтобы выбрать себе новый наряд для выписки Юнги. И в её идеальных планах было идеальное длинное белое платье от Bulgari. Но все планы пошли прахом в тот самый момент, когда она открыла дверь в свой кабинет и пропустила взбешенного отчего-то до ужаса Хосока.       Она не успела среагировать на его появление в офисе, как тут же ощутила крепкую хватку парня на своей шее. Его рука буквально душила её и этот взгляд – настолько полный ненависти – напугал её до степени оцепенения, что ничего, кроме того, что он просто не в себе, в голову и не лезло.       Спустя ещё какое-то время ей удалось его усмирить. Он подуспокоился, присел в кресло и принялся тяжко вздыхать, расставив локти на колени и опустив голову. Его поведение не было просто странным, оно носило весьма пугающий характер. Словно то был не он. Вселившийся в него дьявол выбил из него всё адекватное и разумное. Все слова, что лились из него бурным потоком в тот момент, она просто решила проигнорировать, но, конечно же, не смогла его успокоить без привычных «я не понимаю о чем ты говоришь» и «я ничего не знаю». Поверил он или нет – вопрос спорный. Его осуждающий взгляд всё ещё сверлил в ней дыру, пока она пыталась налить ему воды и подать немного поесть кусок торта, что принесли ребята из отдела кадров с общего стола.       Он продолжал недоброжелательно смотреть на неё, отпив немного воды и поев совсем немного. Кажется, это его не успокоило.       — Не знаю как и чем тебя убедить в обратном, но я и не собираюсь тебе доказывать то, чего не делала, — возмущенно пыхтела она, начиная собираться домой.       Рабочий день был окончен и оставалось лишь прибраться в кабинете. Она сложила ненужные бумаги, убрав их в полку, закрыла регистры и расставила их, как они стояли, на полке за её рабочим столом.       Хосок долго наблюдал за тем, как она поливала цветок в горшке, стоящий на подоконнике, и как выключала компьютер и ноутбук, укладывая его в чехол. Но как только та принялась одеваться, снимая с шеи шелковую повязку, он тут же отвернулся, почувствовав неловкость. И от глаз Сольхён это не скрылось.       — Я, между прочим, из-за тебя опаздываю на ужин. На мне ни платья, ни причёски.       — Мы не на праздник едем, успокойся, — он увёл взгляд, услышав приближающиеся шаги девушки. — Это всего лишь выписка Юнги.       — Всего лишь? Мы полгода с ним не виделись.       Хосок на это усмехнулся:       — Ты серьёзно думаешь, он будет рассматривать тебя, как только выпишется?       Он скептически выгнул бровь, всерьёз не считая это поводом. И как только Сольхён остановилась прямо перед ним, ему пришлось поднять голову и изобразить интерес.       — Ладно. Так уж и быть. Поедем, посмотрим что тебе можно купить, — оперевшись ладонями о бедра, он резко поднялся с кресла и выровнился перед лицом девушки, смотря на неё сверху-вниз, поскольку даже на каблуках та уступала ему в росте.       — Я никуда не поеду, — скрестив руки, Сольхён обиженно отвернула голову.       — Серьёзно? Это звучит так по-детски...       — Ну и вали один тогда. А нашим скажешь, что я... — не успев договорить, она вдруг развернулась к двери под действием чужих рук и немедленно прошагала вперёд, чувствуя давление на плечи.       Резкое открытие двери заставило её замолчать и обернуться к Хосоку. Чон выглядел совершенно спокойно, словно делал то, что было нужно. Он просто держал её за плечи, стоя позади, и толкал вперёд к коридору.       — Ты что творишь!? — возмущенно шикнула та, когда остановилась посреди коридора, вырвавшись из цепких лап.       — Пытаюсь тебе помочь, — Хосок сиял какой-то странной ухмылкой, засунув руки в карманы джинс. — Ты только что сама говорила, что собиралась нарядиться к приезду Юнги.       — Замолчи! Замолчи, умоляю! Ты что, спятил!? Кричать об этом на весь офис! — ругаясь шепотом, она тут же прикрыла его губы своей ладонью и протолкнула его в кабинет обратно, закрыв дверь за собой.       На лице парня вдруг возникла хитрая ухмылка. И Сольхён бы ответила ему сейчас, заткнув его ещё до попытки что-то сказать, но ответить было просто нечего.       — Нечем оправдаться? — кривит бровь, выглядя до предела взволнованно, — Ты просто хотела выделиться для Юнги, но я сорвал твои планы, да? Понимаю, ты злишься, что я вижу тебя насквозь. Но давай договоримся на берегу? — смотрит в глаза напротив пристально, меняя улыбку на серьёзность, — Юнги ты не нужна. И тебе не стоит пытаться его добиться.       — Я ему не нужна? — молчит минуту, обдумывая, а после опускает взгляд и разворачивается. — Хорошо. Раз так, посмотрим, кто к кому прибежит первым.       Она скрывается за дверью раньше, чем Хосок успевает что-то сказать и остановить её. Но совсем растеряв настроение, он не хочет бежать следом и объясняться. Кажется, в этой ситуации не может быть чего-то более ясного, чем то, что он сказал.       Он просто должен был.

***

      После выписки и застолья Хосок не видел Юнги примерно неделю. Джин пообещал, что это скоро будет возможно, но пока он должен находиться под наблюдениями врачей и больше отдыхать. И всех это в тот вечер устроило.       Здоровье и покой брата важнее любых проблем.       Но Хосок не находил себе места с момента, как приехал к дому Кимов. Там, где его ждали самые близкие, где ждал его тот прежний уют, та самая атмосфера, которая вернула его к жизни, и там, где прямо напротив себя он видел живого и почти пришедшего в себя Юнги. Но, правда, он совсем не разговаривал. Он сидел на диване и его с обеих сторон придерживали Тэхён и Чонгук, заботливо помогая ему немного отужинать, поскольку наклоняться и двигаться в целом ему было всё ещё трудно.       По его лицу сложно было сказать, о чем мог он думать весь вечер, находясь с ребятами. Но, кажется, он не видел и заинтересованности в том взгляде. Он был пустым. Каким-то даже слишком для живого человека.       Но если судить о его общем состоянии после кучи проведенных операций, конечно, нельзя было сказать, что Юнги могло бы быть хорошо и легко. И в его глазах по-прежнему пряталась та недосказанность, которую он, как бы ни хотел, теперь уже сказать не мог в связи с параличем речи.       Врач ставил много диагнозов наравне с этим. Паралич его речи возник после проведенных операций, когда были задеты черепные нервы, но им объяснили это временным явлением, которое пройдет после этапа реабилитации. Но беспокойство его не отпускало по сей день, когда он думал уже о том, что их ждет через еще полгода, к примеру.       Встанет ли Юнги на ноги? Когда начнёт ходить? Вспомнит ли их? Прошли ли его приступы?       Тяжело было постоянно думать лишь об одном этом, когда в голову не приходили больше никакие мысли, кроме самых печальных. Иногда, сидя подолгу на диване в гостинной своего дома, он терял контроль над мозгом и надумывал слишком много плохого, засыпая и поддаваясь эмоциям. Поэтому все силы и переживания пришлось перенаправить на какое-то время в работу.       Проект с Намджуном они завершили через месяц. Джин отлучился от работы, пытаясь помочь Юнги успеть пройти все анализы и терапии. Последняя была у психотерапевта.       Как сказал Джин, его динамика стала улучшаться после того, как его перевели из больницы домой. Но его ноги всё ещё отказывались ходить из-за сильных болей. Но боли были хорошим знаком. Значит, его нервные клетки еще живы и могут ощущать что-то. Если бы этого не было, то значит, Юнги бы пришлось остаться в коляске на всю жизнь.       Но его значительные улучшения начались почти через несколько месяцев, когда Юнги самостоятельно начал кушать и вставать с коляски. Хотя ходить ещё не получалось, но то, что он поднялся на ноги спустя долгие месяцы тренировок уже было большим облегчением.       Хосок, навещая его, радовался даже одному этому и тому, как Юнги долго может стоять на двух ногах. Казалось, что большего и не надо. Но он хотел бы, чтобы всё вернулось на свои места и Юнги снова научился ходить. Вот только... по лицу его и по взглядам... ясно было, что Юнги того не желает совсем.       — Тебе нужно двигаться, хён, — говорил Хосок, наблюдая за попытками Юнги поднять свое тело с коляски снова.       Он пыхтел и весь напрягался, определенно не чувствуя лёгкости в том, что делал. И, конечно, Хосок пытался ему помочь, как только мог, пусть это и не давало результатов. Однако спустя время, ни слова поддержки, ни какая-либо иная помощь не могли заставить его подняться самостоятельно. Хосок, отчаявшись окончательно, просто сдался.       — Если он продолжит так жить, он больше не сможет ходить, хён, — предупреждением прозвучало из уст Хосока, когда тот вернулся к Сокжину с новостями. — Нужно с этим что-то делать...       — Ты вряд ли ему уже поможешь. Так что, просто оставь его.       — И ты позволишь ему остаться в таком положении?       — Я правда стараюсь ему помочь и делаю для него всё зависящее от меня. Но что я могу сделать, если он не желает подниматься и хочет просто сидеть? Мы его не заставим, — Джин стал говорить мрачно и угасал быстрее, чем Юнги.       На самом деле, они оба понимали ситуацию и то, что это сложно. Юнги не сможет встать так скоро. Но только если...       Его не вынудит это сделать что-то другое...       Или кое-кто другой.       — Я думаю... шанс у него еще есть, — оставив Джина раздумывать над сказанным, Хосок немедленно отправился готовиться к своему новому плану.       Потому что был уверен, что на этот раз он действительно сработает.

***

      ГымДжэ смотрит на брата с удивлением. Осматривает с головы до ног и действительно поражается результатам.       Всего неделю назад ему сказали, что он совсем не ходит и не хочет тренироваться. Через пару дней Хосок прибыл к нему и попросил помочь. И пусть он даже не понимал, на что соглашается, но идея помочь Юнги была главной в этой авантюре. Поэтому Хосоку его согласия дожидаться долго не пришлось.       Он не помнит дня, когда рад был бы видеть своего брата настолько сильно, как сегодня.       Юнги выглядит лучше. Улыбается. Говорит. И даже аппетит у него есть.       Но... только...       По-прежнему не ходит.       — Ты сказал, что он встанет на ноги, когда я подарю ему лошадь из мечты его детства, — шепчет стоящему рядом Хосоку и наблюдает за тем, как лицо Юнги постепенно меняет краски.       — Потерпи.       Хосок подходит к коляске и помогает Юнги взять поводье лошади в руки, после чего улыбается ему, чтобы и тот улыбнулся.       ГымДжэ вздрагивает от того ощущения, что преследует его уже столько месяцев. Каждый день, пока Юнги засыпал с болью и не мог ходить, его терзало то, что он никак не мог помочь ему встать и начать ходить. Ему говорили, что это долгий процесс и не всё ещё после операции зажило и срослось. Поэтому он относился с пониманием и терпением, однако каждый раз, смотря на брата, не мог не ощущать мерзкого состояния от того, что это продолжается уже так долго. И Юнги не радует на самом деле ничего, как бы друзья не старались.       Хосоку пришла мысль, которая действительно сделала его всего на несколько минут счастливым. Однако... Что толку с того, если он физически не может ещё удержаться на своих ногах, чтобы сесть на лошадь и покататься, как и мечтал в детстве?       Хосок гладит лошадь рукой Юнги и это заставляет ГымДжэ вспомнить о детстве и разозлиться на несправедливость жизни.       Юнги должен встать. Он должен начать ходить.       Подходя ближе к Хосоку, он осторожно кладёт руку на его плечо и ловит взгляд, когда тот оборачивается с вопросом в глазах.       — Прошу тебя... Помоги ему...       Хосок смотрит, не понимая. Он делает без того всё возможное. Разве он может не помочь другу?       — Я и так делаю всё, что в моих силах... Поверьте.       ГымДжэ кивает неоднозначно. Он отходит на шаг и убирает руку с плеча, после чего переводит взгляд на брата, всё ещё разглядывающего лошадь.       Смотря на всё это, Хосоку хочется уйти и забрать Юнги подальше от всех. От тех, кто даже не пытается ему помочь и что-то сделать. А ведь он его родной брат. Откуда такая холодность к члену своей семьи? Почему он бросает его на произвол, лишь только говоря, что переживает? Если бы он переживал... то...       То он бы...       Не стал...       Бросать.       Перед глазами вспыхивает воспоминание из прошлого, которое, казалось, уже было забыто. Оно горит ярким огнём. Напоминая снова и снова о брате.       Кто мог бы говорить о том, что нельзя бросать близких на произвол судьбы, так это точно не он...       Чонгук его всё ещё не простил.       Хосок оглядывается на Юнги и это сидящее в груди чувство всё же вынуждает его поступить правильно.       — Знаете... Вам лучше самому за ним приглядеть, — внезапно выдаёт он, подходя к коляске и разворачивая её так, чтобы ручки были прямо перед руками ГымДжэ. — Мне нужно на какое-то время уехать.       — Но я не живу здесь. Я собирался уезжать вечером.       — Вот и посидите с ним до вечера, а я быстро съезжу по делам. И в Тэгу мы, кстати, отправимся вместе, так что не спешите.       Оставив ГымДжэ с братом, Хосок немедленно отправился к машине. Заведя её и отъехав от места, он тут же набрал первый номер, пришедший в голову.       Чонгук должен его выслушать.

***

      Хосок паркуется у особняка, в котором он просто уверен, что найдёт брата. Вопросы о том, должен ли он его увидеть и поговорить или нет, уже исчезли. Он настроен решительнее, чем когда-либо. Сегодня всё должно закончиться.       Он стучит в дверь снова и снова. Набирает номер Чонгука в десятый раз и снова стучит. На его попытки достучаться никто не отзывается. В доме не горит свет. И это начинает напрягать. Чонгук бы не уехал так быстро. Он определённо точно дожидался приезда Хосока и желал поговорить тоже.       Дверь открывают не сразу. Она распахивается резким движением, но встречает его не тот взгляд, которого он ожидал. Больше не напуганный, не сбегающий, не умоляющий.       Он злобный.       — Не думал, что первое, что меня встретит здесь – это твой надменный взгляд, всем видом говорящий, как сильно ты меня ненавидешь, — Хосок придерживает дверь ладонью, когда Чонгук спустя секунду пытается её закрыть перед его лицом.       Ему не удаётся. Дверь сталкивается со стеной и раздаёт шум. Чонгук уводит взгляд, но сопротивляться не пытается и просто уходит в глубь дома.       Хосок спешит следом, закрыв дверь за собой. Раздаётся громкий звук хлопка и одновременно включается свет на кухне, где Чонгук продолжает резать овощи.       — Вижу, ты никуда не уезжал. И не собирался?       Анализирует обстановку в две секунды и уже предполагает, что он ужинает один. Возможно, это даже хорошо.       — Рад, что ты не уехал и дождался меня, — сверля спину брата, Хосок садится на стул и заключает обе руки в замок на поверхности стола.       — Я не дожидался тебя, — сухо отрезает Чон, перемешивая в металлической посуде салат и выключая плиту.       Вероятно, ужин уже готов. И судя по звукам тарелок, Чонгук, по крайней мере, не оставит его голодным.       Хосок осматривается и видит какие-то изменения. Возможно, тут стало... как-то пусто...       — Тэхён не звонил? Он не приходит? Вы не общаетесь больше?       Он знает, что это так, но не спросить просто не может. Когда перед ним ставят тарелку с супом из водорослей и овощи в соусе, он хватает лист салата двумя пальцами и отправляет себе в рот, попутно заглядывая в глаза Чонгука.       Следующую тарелку ставят с громким звуком удара о стекло. Суп почти расплескивается и задевает палец Чонгука, по-прежнему держащего свою тарелку. Он видит, как от блюда исходит пар и с переживанием переводит взгляд на младшего, стоящего рядом с ним и не садящегося за стол.       — А с Чимином вы тоже больше не общаетесь!? — выдаёт резким и грубым тоном, не сводя глаз с брата.       Хосок сглатывает слюну и решает пока не отвечать ничего. Потому что он просто не понимает.       Ему послышалось это «Чимин» или нет?       — Ты хотел сказать «с Тэхёном»...? — смотрит изумелённо.       — Нет, я хотел сказать то, что сказал.       — Какое это имеет отношение к Чимину?       Под тяжёлым взглядом его голос становится ещё более грубым. Чонгук наконец говорит:       — У тебя есть его номер, верно?       Вопрос звучит так холодно, словно это не просто интерес. Это уже начинает казаться жутким допросом. И Хосоку здесь больше не хочется оставаться. Он выпрямляется и откидывается к спинке стула, смотря на брата с подозрением.       — Ты чего-то не договариваешь?       — Это ты... чего-то не договариваешь.       Чонгук прямо стоит на месте и руки его буквально начинают трястись, когда он хватается за край стола. Хосок чувствует напряжение и очень хочет уйти. Сегодня он точно не в духе и поговорить не получится.       Только вот уйти ему не дают и пригвождают к стулу резкой пощечиной в прозвучавшем вопросе:       — Ты с ним спишь?       Глаза Хосока расширяются, взгляд его яростно поднимается к глазам младшего и застывает в ужасе. То, что сейчас он услышал, больше не кажется забытым прошлым, потому что он точно знает – нет, потому что сейчас его обвиняют в том, что действительно имело место быть, имеет веские основания, имеет долю правды, и больше уже не секрет ни для кого. Все наслышаны о его романе с Чимином в прошлом. Но только...       — С чего ты решил, что я с ним сплю?       Естественно он не сможет признать. Он бы хотел. Однако сейчас этому не место и не время.       Чонгук удивляется сильнее. Он хмыкает отчего-то грустно и кивает после чужих слов, опуская голову.       — Конечно, чего ещё я ожидал? — садясь на своё место и приступая к трапезе.       Хосок приходит в ярость. Он пытался терпеть и молчать. Но эта выходка — край, который не стоило пересекать.       — Что ты себе позволяешь? Какое ты имеешь право задавать такие вопросы? — Хосок свирепеет, хмуря брови и сжимая джинсы в руках.       — А какое ты имеешь право приходить ко мне так, после всего того, что произошло? И, скажи мне, пожалуйста, как ты себя оправдываешь после всего произошедшего, когда взял к себе жить Чимина, несмотря на произошедшее в прошлом с Юнги и со всеми нами? Не из-за тебя ли мы все в таком положении сейчас? Что ты скажешь мне на это!?       Чонгук кричит. Повышает тон. Он делает нечто безумное, смотря в глаза брата, в которые так давно не смел смотреть, ведь они оба знают – он не мог. Стыд сжигал его нутро.       — Зубы прорезались? Или тебе язык отрезать уже наконец? — шипит Хосок, сдавливая в себе желание вылить суп в лицо Чонгука.       Только Чонгук не отстаёт и бросает в ответ гневное:       — Это тебе нужно член отрезать, чтобы совать его перестал во всех подряд и одумался наконец после всего сделанного.       Хосок подрывается пулей и хватает за ворот одежды Чонгука, вытаскивая его из-за стола, и тащит к стене напротив, толкает со всей силы и давит обеими руками.       — Предателям слово не давали! — рычит, разъяренно дыша в лицо Чонгука, который даже не думал сдаваться и толкнул того коленом в пах, заставив скорчиться и отпустить его.       — Предателям? Ты воспользовался Чимином не один раз! Пока Юнги страдал и мучился, ты пользовался его парнем! Ты знал, что он его любит! Знал, как он страдает! Но тебе было плевать, потому что тебе всегда на всех плевать, кроме себя! Ты гребанный эгоист! Животное, которое воспользовалось чужой невинностью и привязанностью, и даже после всех ужасов в лаборатории, что он прошел, ты всё равно за ним следил! Ты хотел его всегда, и не смей это отрицать! И не смей говорить, что все эти годы, пока Юнги мучился в одиночестве от тоски и ненависти к нему, ты не пытался сблизиться с Чимином хоть на секунду! Ты врал! Уезжал к нему и врал нам всем в лицо! А ведь Юнги хотел его найти! Я всё знаю! Ты звонил ему в это время, ты звонил постоянно за последние несколько месяцев, и пропадал из города, уезжая к нему! Все пропущенные звонки от тебя и мне это известно! И после всего... зная, как сильно плохо Юнги и что он сделал с собой от мыслей о нем, о вашем предательстве... ты всё равно поехал к нему ради секса! Животное!       Хосок дышит прерывисто. Не понимает что происходит и видит вспышки из прошлого. То, что произошло относительно недавно. Это всё правда...       — И кто здесь кого ещё предаёт!? Скажи мне! Кто? Кто делает вид, будто переживает за друга, а потом встречается в тайне с его бывшим парнем и спит с ним все те дни, что бывает у него? И ты говоришь мне о предательстве? Это Юнги здесь тот, кого все предали. И я в том числе. И только поэтому я остался. Ради него. Не ради тебя. Ты подлое, мерзкое животное, которое нихрена не страдает и не страдал никогда, а лишь только пользовался своими друзьями и Чимином. Какое ты имеешь право мне здесь что-то говорить?       Хосок сглатывает снова. Он больше не дышит. Потому что нечем. Воздух будто отобрали. Плюнул прямо в лицо и толкнули в грязь, из которой ему никогда не вылезти.       — Я, может, не ангел... Но в отличие от тебя я никогда не притронусь к чужому и не стану спать с человеком, которого любит мой друг, чтобы потом прийти к нему в один день и сказать, где Чимин, когда наиграюсь им вдоволь. Или ты... и не собирался ему даже рассказывать о том, что нашёл Чимина? А может... Ты и не искал? Ты всегда знал о его местонахождении?       — Что ты несёшь!? — выдыхает, всё еще держась за низ живота. — Я не знал этого, как и все. И я не спал с ним. Эти два года прошли для меня не лучше, чем для Юнги. Да, я не упал со скалы, но я тоже пережил операции и ты прекрасно помнишь последствия аварии. По-твоему, я не пережил ужаса тех дней, о которых ты вдруг решил вспомнить? И это я был владельцем Чимина, пока Юнги решил не вмешаться. А потом Джин отдал его Юнги, абсолютно несправедливо.       — Но ты отобрал у Юнги Чимина, даже не дав им прожить вместе и месяца. С тебя начались их проблемы! Не отрицай того, что ты с ним тогда переспал!       — Да, переспал! Один раз. Один! Но я не пытался его отобрать у Юнги и до последнего твердил Чимину, что Юнги его новый хозяин. Моя совесть не позволила мне так отнестись к нему. Я бы не смог! Никогда! Юнги мой друг. Он был моим лучшим другом и я никогда от него не отворачивался! Пока он не решил отобрать у меня Чимина! Пока он не сошёл с ума и не изнасиловал его! Ты знаешь сколько раз это было? Знаешь!?       Глаза Чонгука были полны ярости и он едва мог услышать последние вопросы.       — Лаборатория нашла Чимина в его доме, когда Юнги остался с ним наедине в комнате и довёл до отключки. После этого, когда нас вызвали в суд... Я и подумать не мог, что смотрел в глаза человека, который изнасиловал Чимина снова. Я не знаю за что. Не знаю что у них произошло. Но что бы там ни произошло, никто не имеет право никого насиловать! Юнги должны были посадить. И я просто сдержался, не высказавшись в адрес своего друга на той трибуне, где из нас сделали насильников, которые пользуются слугами и продают их другим людям! Чимин сам подтвердил это. Он бы никогда такого не сделал, если бы на то не было причин. И ездил я к нему, только потому что хотел защитить друга. Даже после всего этого ужаса. Я не хотел, чтобы Чимин, обретя свободу, пошел в полицию и заявил о насилии! Он жил с кем-то все эти дни, месяцы, я не знаю сколько, но у него кто-то был дома и он с ним спал! Не со мной! И я бы не посмел с ним переспать, потому что прекрасно понимал, какие последствия теперь это может иметь, когда Чимин может подать заявление о насилии снова и добиться того, чтоб Юнги посадили. Думаешь, он просто так приходил к больнице в прошлый раз!? Он хотел удостовериться, насколько ему сейчас плохо, умер или нет. И знай, он бы радовался, если бы Юнги умер!       Чонгук смотрит, не веря в это, абсолютно, как и не веря в то, что Хосок не может быть причастным к их общему заговору. Ему лучше других известно, на что способен брат.       — Ты когда-то пытался меня убить... И ты думаешь, я могу тебе верить после этого?       Холод, сквозящий в его голосе, заставляет Хосока вздрогнуть и тяжело вздохнуть. Конечно, он не может верить. Но и Хосок не обязан оправдываться.       — Думай, что хочешь. И делай, как знаешь... Вероятно, нам больше не по пути и помириться мы не сможем никогда. Теперь мне ясно, почему Тэхён ушёл от тебя. И знаешь... он правильно сделал.       Чонгук замирает. С удивлением, с обидой в глазах и комом в горле. Кажется, теперь он не способен выдавить из себя и пары слов. Что он должен ответить? Как смотреть на человека, который задевает самое больное?       — Да пошел ты, — отталкивая брата от себя, Чонгук освобождается от чужих рук и скрывается в коридоре.       Хосок ещё какое-то время думает о сказанном, но не считает, что должен извиняться. По крайней мере, за правду. Какой бы она ни была, он давно должен был смириться. Почему его вообще это до сих пор задевает?       Он садится в машину и уезжает обратно, как только получает долгожданное сообщение от ГымДжэ. От кого: ГымДжэ Юнги только что сам встал на ноги.. Скорее приезжай, ты должен это увидеть!

***

      — Врач говорит, что так на него влияет природа и окружающие его люди. Возможно, он видит в них безопасность и опору, — сообщает Джин, когда они наконец все вместе собираются в его доме, чтобы поужинать.       Ещё десять минут назад Юнги сидел на диване неподалёку от стола, за которым трапезничали ребята, и смотрел телевизор. Он был действительно увлечён, внимательно слушая новости, пока не пришло время принимать лекарства. Тэхён сопроводил его в комнату, помог выпить нужные таблетки, и, удостоверившись, что тот уже уснул, вернулся к ужину.       — Нужно теперь подумать о дальнейших действиях, — переводя взгляд к Намджуну и Хосоку, Джин допивает лимонад и ставит стакан на стол.       — Может, горячие источники? — Намджун поднимает голову и смотрит на Чонгука, который всё ещё отстранён от беседы.       С момента, как он пришёл, он не выглядел заинтересованным. Что бы ни было причиной, Намджуна это насторожило. Что более интересно – ни Тэхёна ни Хосока это ни капли не волновало. Кажется, они даже ни разу не взглянули на него.       — Это было бы хорошо, но сейчас неуместно, учитывая то, что его имущество буквально раздают даром, — взгляд Джина падает на телефон Юнги, лежащий на диване, и его вдруг осеняет мысль. — Надо просмотреть его документы в телефоне и на ноутбуке в офисе. Если там есть договора на дом и земли, то мы можем попробовать отстоять его право, как владельца, сами.       — А это вообще законно? Они отбирают имущество человека, который стал инвалидом и даже не в курсе происходящего. Юнги не в состоянии отстаивать свои права, но и без доверенного лица мы никак ему не можем помочь, — Тэхён скрещивает руки на груди и переводит взгляд на Джина. — И у нас нет возможности встревать в эти юридические дела, учитывая, что в компании без того есть проблемы и сейчас мы на контроле чуть ли не у всей полиции города. Стоит ли рисковать?       — Мы говорим не просто об имуществе, Тэхён. Тут задета честь нашего друга. Он нам как брат и бросить его вот так будет неправильно. Тем более, когда он в таком положении, — добавляет Хосок, поддерживая идею Джина. — Нам точно нужно вмешаться. Сделать хотя бы что-то, а не сидеть и ждать, пока у него отберут последнюю одежду.       Джин долго размышляет над всем и ставит приоритеты. Естественно, что брата бросать не хочется совсем. Но проблема возникла так неожиданно, что любое не верное действие сейчас – и им снова придётся таскаться по судам, защищая себя и свои права. Они только отвязалась от проблем, стали приводить в норму показатели, а теперь эти судебные разбирательства с домом Юнги станут их очередным ошейником.       — Это риск, я согласен, — Джин опускает голову и следом встаёт с места, направляясь к телефону Юнги, — Но есть вероятность, что если мы его сейчас бросим и оставим ни с чем... то тогда... когда Юнги поправится и сможет мыслить здраво... он не простит нам того, что мы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему.       Он берёт телефон с дивана и подходит к Намджуну, вручая гаджет лично ему в руки.       — Так что... Советую вам начать готовиться, — поднимая взгляд на остальных, произносит твёрдо и уверенно, — Нас ждет очередной суд.

***

      В коридоре всё так же темно. Когда он уходил, он помнит, как запирал дверь и был уверен, что ничего не случится. Но проходя по коридору к лестнице и поднимаясь наверх, он чувствует опасность. В животе скручивает всё узлом и отчего-то бросает в дрожь. Но он уже доходит до двери.       Открывая её, он замечает чёрную макушку, выглядывающую из-под одеяла, и тихонько выдыхает, убеждаясь, что всё в порядке. Но прежде, чем уйти, он решает проверить, действительно ли тот спит.       Пол слегка скрипит под его ногами, но он проходит дальше. Медленно и стараясь не разбудить. Пока вдруг не обнаруживает не спящего Чимина.       — Ты пришёл, чтобы меня выгнать? — внезапный голос парня разрушает тишину комнаты и Хосок разбивается вдребезги.       Он застывает с вопросом, который хотел спросить, но теперь это не имеет значения. Очевидно, Чимин не спал.       — Я думал... что ты...       — Ты меня прогонишь? — снова задаёт волнующий вопрос и, наконец, переводит взгляд.       Хосок смотрит в эти бездонные глаза, которые плакали в этой темноте и в одиночестве, а теперь смотрят прямо в душу и требуют ответа на то, на что ответить он не может.       — Чимин...       — Я знаю, мне следует уехать. Но я хотел бы...       — Нет, Чимин, не говори больше этих слов. Я не смогу. С тобой я так больше не смогу и с Юнги тоже не смогу так поступить. Он мой друг, а ты... Ты столько всего пережил. Ты не в порядке, — он говорит это почти на одном дыхании, сразу же закрыв глаза.       Чимин встаёт с места, откидывая одеяло, и бесшумно передвигается ближе к нему. Останавливается, смотрит на его лицо в лунном свете и слабо улыбается. Хосоку приходится открыть глаза и увидеть то, что он видеть больше не смеет.       Чимин настолько прекрасен...       — Я должен уехать, — медленно продолжает он, не пытаясь больше приблизиться, — Но я хотел бы сначала поблагодарить тебя, хён. За то, что не сдал полиции. И не рассказал никому о моём местоположении.       Хосок хмурится, слыша вдруг неожиданные слова благодарности. Он ожидал... явно чего-то другого.       — Ты помог мне... — отвечает несмело, — Тогда в квартире, когда я потерял сознание и ты вызвал скорую... Я благодарен тебе. И ты согласился забрать заявление. Поэтому я помог тебе тоже. Теперь мы ничего друг другу не должны.       — Именно поэтому я уеду, хён. Мне уже пора.       Хосок медленно кивает. Пусть если даже это кажется таким странным. Осознавать, что они прощаются на хорошей ноте. И он хоть немного загладил вину. Но в душе скребет поганое чувство несправедливости. Оно возникает постоянно, когда он смотрит в эти бездонные глаза.       Потому что в них он видит брата. Тот самый день. И ту самую страшную ночь...       — Спокойной ночи, хён.       Чимин обходит его и идёт к двери, но, не достигая её, слышит тихое:       — Чимин...       И ему приходится остановиться. Набрать воздуха в лёгкие и обернуться.       — Да..?       Хосок смотрит вниз. Туда, куда хочется провалиться больше всего. Но он движется в сторону Чимина, повернувшись назад. Смотря в милые тёмные зрачки, стараясь не дышать, он подходит и останавливается всего в шаге.       — Спокойной ночи... — произносит тихо, кажется, не понимая того, что говорит.       Чимин сглатывает. Делает глубокий вдох и выдыхает, кивнув в ответ. Теперь, когда они всё прошли, им пора разойтись.       Но что-то тянет его остаться. Не уходить. Но он это делает. Решительно и быстро. Разворачивается, шагает, как можно быстро к двери, но только мысли его прерывает выстрел чужих слов. Он слышит это имя и сердце само замирает на миг, а глаза предательски пускают слёзы.       — Сегодня он сделал первый шаг... — говорит тихо, неуверенно и обрываясь. Хосок слышит, как бьётся собственное сердце, и сжимает кулаки, опустив голову. — Сегодня я впервые увидел улыбку Юнги. Он впервые улыбнулся мне и сделал шаг...       Слеза, только что державшаяся на ресницах, внезапно упала на щеку и покатилась вниз. Ему словно снова вернули дыхание.       — Он стоял на обрыве... В ту ночь шёл дождь. Я ехал к нему на большой скорости, молясь, чтобы увидеть его... Чтобы увидеть не в последний раз. И... каждую ночь, ложась в постель, я видел его лицо. Видел его разбитую улыбку... И тогда ко мне пришла мысль, что я больше никогда его не увижу. Не увижу улыбку, не услышу голос, и не возьму за руку... В тот момент... Мое сердце разрывалось от боли и тоски, я ужасно хотел всё рассказать. Рассказать то, что он так хотел узнать.       Чимин делает шаг, следом ещё, и достигает Хосока, смотря на его заплаканное лицо. И впервые его дёргает осознание того, что он видит сейчас перед собой собственное отражение.       — Он плакал... И смотрел мне в глаза, веря, что я ничего не знаю... А я... Я его предал снова. Снова соврал. Я знал о твоем местоположении, но ничего не сказал. Потому что... испугался, что он... начнёт сходить с ума. Начнёт снова пить. Бросит работу. Бросит нас всех, чтобы найти и увидеть тебя... Но он...       На этом моменте его голос начинает дрожать. И Чимину хочется заставить его замолчать, потому что слушать становится невыносимо.       — Он выбрал убить себя, чтобы больше не терзать себя мыслями о тебе и о том, что произошло. Он выбрал убить себя, вместо того, чтобы навсегда забыть о прошлом и жить так, словно ничего не произошло. Он выбрал умереть, потому что жизнь без тебя он видел ещё более невыносимой...       Находя глаза Чимина, блестящие в свете луны, Хосок смотрел всё с той же болью. Он видел в них Юнги. Видел тот самый обрыв и то самое прошлое, которое снова вернулось. Оно снова перед ним.       — В тот день, когда я предложил тебе поехать со мной, когда предложил вернуться в Пусан... ты отказался. Но тогда ты не знал о произошедшем. Сейчас... когда ты всё знаешь... испытываешь ли ты хоть какую-то тоску или боль, чтобы хотя бы сейчас позволить себе поехать к нему и посмотреть на его состояние?       Он смотрит в его глаза. Смотрит испытывающе, выжидающе и умоляюще. Кажется, он сходит с ума. Потому что, когда Чимин поднимает взгляд, то, что он видит, делает ему больно.       — На той скале ты видел друга, хён. Ты видел... человека, с которым прожил долгие годы, как друг и брат. Ты видел его боль и его слабость, его страдания. Потому что ты... ты не прошёл то, что прошёл он. С твоей стороны это жалость к другу. Сочувствие, сострадание, общая боль. Но... если бы в ту ночь на той скале его обнаружил бы я... то никакой жалости в этот момент я не смог бы испытать. Потому что этот человек... доставил мне много боли и страданий. И я не побежал бы его спасать, как ты. Я бы не чувствовал вины, что не спас. Я бы не представлял его плачущее лицо каждую ночь перед сном. Потому что у меня не осталось чувства жалости и сострадания, хён...       — Даже после того, как он упал со скалы и чуть не умер...?       — Я не желаю ему плохого, хён. И никогда не желал. Но... если бы он не выжил... я бы не стал его жалеть.       — Но ты однажды тоже пытался сброситься и умереть. Ты не хотел жить, как и Юнги...       Мотая головой из стороны в сторону, Чимин вытянул из себя жалкое:       — Нет... Это вовсе не то же самое. Он хотел упасть, потому что чувствовал вину, потому что терзался этими мыслями и сожалениями. Он хотел упасть, потому что больше всего жалел себя и не хотел, чтобы это всё с ним продолжалось и дальше. Он хотел умереть, потому что для него было грузом жить с чувством вины и боли. Он этого хотел, потому что хотел просто выжить, хотел, чтобы его нашли. Я же... пытался это сделать, потому что в этом мире мне не было места, даже если бы я сам себя простил и меня простили бы те, кому я сделал больно. Потому что каждый день и каждую ночь мне вбивали в голову то, что я просто подопытное животное, не способное выжить в этом мире и чувствовать то, что чувствуют люди. Потому что... в отличие от него... я не хотел, чтобы меня нашли и спасли.       Делая вдох и выдох, он поворачивает голову в бок и уводит взгляд в сторону, стараясь привести мысли в порядок. Стирая влажную дорожку от слёз с щеки, он снова поворачивается к Чону.       — Это не одно и то же, хён. У нас были разные мотивы.       — Но разве вы... оба не настрадались одинаково? Отношения вас изуродовали... Но ведь это не причина желать ему смерти?       Чимин выдыхает и уводит взгляд вновь. Слова даются с трудом, но он их произносит:       — Да, я не желаю ему смерти. Что ещё ты от меня хочешь? Чего ожидаешь услышать? Что мне его жаль и я ему сочувствую? Что хочу, чтобы он поскорее поправился и начал жить? Увы, но у меня больше нет тёплых чувств к человеку, о котором ты говоришь.       Хосок медленно кивает. Обрабатывает в голове сказанное и просто кивает, опуская голову.       — Я просто желаю, чтобы он очнулся от того кошмара прошлого, чтобы с ним больше не жить и не пытаться из-за него снова себя убить. Это глупо.       — Да... Это так... — с согласием кивает Чон.       Он обходит его и останавливается, бросая взгляд на профиль парня. В груди больше не жжёт от мыслей, чувства не горят ярким пламенем и он уверенно делает этот шаг. Наклоняясь чуть ближе к лицу Чимина, Хосок произносит холодное:       — Но справишься ли ты с тем, что... когда он придёт в себя и избавится от кошмара прошлого, рядом с ним окажется она? Я не знаю, что сделает он, когда придёт в себя. Но я знаю точно, что сделает эта девушка... — на его лице внезапно появляется ухмылка, после которой из его головы исчезают все плохие мысли. — Я понимаю, что у тебя уже есть свой молодой человек, с которым ты спишь и, может, тебе дела нет до личной жизни Юнги, однако... Когда я пришёл к тебе, первым делом ты набросился на меня так, словно эти отношения для тебя вовсе ничего не значат. Ты скучал. И я знаю, что не по мне... Но... Имеет ли это теперь значение, когда ты и сам понимаешь, что в момент, когда ты так сильно хочешь его увидеть и прикоснуться к нему, его видит и касается другая? Ты пытаешься казаться сильным и независимым. Но что станет с твоей маской безразличия, когда ты увидешь его целующегося с другой? Когда вдруг узнаешь... что он всё-таки смог тебя забыть? Что ты сделаешь, Чимин? Придёшь, чтобы спасти свою любовь, несмотря на собственную измену, и сознаешься ему во всём, чтобы простил и принял? Или же отпустишь к другой, потому что чувство обиды сильнее чувства любви? Как поступишь, Чимин? Сможешь ли ты его отдать ей?       Чимин поджимает губы, нахмуриваясь, и опускает взгляд. Хосок проглядывает за каждым изменением на лице. Видит, как то пытается держаться из последних сил. Видит, как что-то в нём ломается. Но он с трясущимися губами, нервно подрагивающими бровями и с каким-то обиженным взглядом всё же поднимает голову и смотрит уверенно.       — Кто эта девушка? И откуда знает... его... — шипит не своим голосом, сжимая кулаки, и слегка прикусывает нижнюю губу. — Я хочу знать, откуда она вообще взялась.       — Ты ревнуешь? — Хосок подлавливает неожиданный интерес и тянет уголок губ вверх.       Пристальный взгляд неизменно смотрит вперёд. Он острый и пронизывающий, точно как у дикого зверя. В тех зрачках блещет безумие и, кажется, словно он нашёл то, что искал. То, чего ждал. Чимин не уходит. Его интересует Юнги. И его отношения с Сольхён.       Сейчас ли то самое время, чтобы всё рассказать?       Кажется, да...       — Почему ты всё ещё этим интересуешься? Собирался ли он жениться на ней, кто она такая, откуда его знает... — он обходит его и останавливается позади спины. От Чимина веет гневом. Даже сквозь затылок видно, как он сейчас зол. — Тебя так сильно волнует его личная жизнь?       — Нет.       — Тогда с чего вдруг такие вопросы?       Чимин шумно выдыхает и закрывает глаза, сглатывая ком в горле.       — Я должен идти, — срываясь с места, он разворачивается и спешит к выходу, но его тут же перехватывают за запястье и тянут назад. Тело автоматически дёргается в обратную сторону и останавливается.       Взгляд мгновенно бросает в глаза Чона и почти трясётся от бешенства. Хосок чувствует, что тот на пределе. Его неимоверно веселит ситуация. И сейчас он готов сделать то, ради чего весь этот путь был пройден. Дёргает чуть ближе к себе Чимина и говорит твёрдо:       — Мы с братом Юнги уезжаем в Тэгу. Ему нужен уход во время судебных процессов. Он временно будет жить там. Если тебе есть ещё что сказать, говори сейчас. Потому что в Сеуле и в Пусане я, вероятно, уже не появлюсь.       В глазах Чимина – где-то там в глубине – он видит интерес и тонущую обиду. И уже готовится отпустить, уйти навсегда и больше никогда не встретиться. Он отпускает его руку и уходит к двери, открывает её, делает шаг к порогу и слышит едва слышное:       — Возьми меня с собой.       Хосок не оборачивается. Он продолжает слушать, стоя на месте и проникаясь голосом, который вдруг стал мягче. Слегка повернув голову, он замечает, как Чимин подходит ближе и становится позади его спины. Тёплая ладонь ложится на плечо и нежный голос шепчет то, во что он просто не в силах поверить:       — Я хочу его увидеть.       И он поворачивается, не пытается больше злить, произносит единственное важное:       — Хочешь снова убедиться... что ему плохо?       Всё напряжение куда-то испаряется. Чимин смотрит так, как не смотрел ранее ни разу. Его голос обволакивает, заглушает боль и, словно необходимый пластырь, наконец, ложится на рану:       — Хочу найти причину... чтобы попытаться его простить.