House of cards 2: retribution

***

Выбранный мной путь и Все, что сделано мной, Именуют судьбой Но это совершенный мной грех, И чувство вины – Лишь расплата за содеянное. BTS – A Supplementary Story: You Never Walk Alone

***

      В коридоре загорается свет и гостиная частично освещается им. Чимин поворачивает голову в бок, чувствует всем телом прохладу, зашедшую в квартиру, как только открылась входная дверь. Его тело намертво приковано к дивану. Он сидит спиной ко входу и слышит шаги в коридоре. Они приближаются. И спустя несколько секунд холодные руки, наконец, опускаются на хрупкие плечи, которыми Чимин ведёт, не желая ощущать на себе тяжесть.       — Как отдохнул без меня? — доносится позади тихий шёпот, а следом горячие губы спускаются лёгкими поцелуями по шее вниз до плеча и останавливаются там на какое-то время.       Чимин замирает. В груди что-то сильно бьётся, но он уверен – не сердце. Возможно, тревога.       Он закрывает глаза, когда слышит этот голос и чувствует, как руки постепенно опускаются ниже до локтей. Ледяные пальцы парня останавливаются, чуть сжав руки на месте сгиба локтей, но Чимин выворачивается из захвата почти сразу, разворачиваясь и заглядывая в глаза, в которых горит огонь. В них тот же интерес. Те же чувства. И это делает его таким крошечным.       Чимин не знает чего хочет больше – уничтожиться в этих руках или оттолкнуть.       Смотрит в глаза и шепчет:       — Скучал...       Когда чужие ладони нежно ложатся на его щёки, пальцами оглаживая кожу и контуры лица, Чимин тонет, прикрывая глаза. Мозг отключается окончательно. Потому что он не способен говорить сейчас, когда так нуждается в этом. В ласке и привязанности, ощущаемой через соприкосновения тел.       И лицо его оказывается ближе. Он открывает глаза, дышит с ним в унисон. Медленно, словно проверяя себя на выдержку. Больше не изучая, лишь только проводя поплывшим взглядом по губам, в которых кроется нечто... нечто...       Они вдруг раскрываются, кажется, в попытке что-то произнести, но Чимин знает, что в словах нет необходимости. Он тянется к ним сам, обхватывая своими губами чужие. Подаваясь вперёд под давлением рук, спустившихся к талии. Его ведёт и он не шевелится, лишь следует за чужим дыханием, теплом, голосом и взглядом, чувствуя, как язык проникает в его рот, ласкает, успокаивая и забирая за собой к кровати.       Чимин теряет контроль и землю под ногами. Идёт следом, шепчет в поцелуй что-то неразборчивое и в секундной попытке отстраниться не даёт возможности отвести его настрой и затыкает разгоряченные губы напротив более глубоким и мокрым поцелуем, полностью лишая их обоих шанса на разговоры этим вечером.       Они поговорят.       Но только после...

***

      Чимин просыпается в темноте, почувствовав холод оголёнными плечами. Перед глазами силуэт. Тень, сидящая на второй стороне кровати. Она неподвижна. Спина слегка сгорблена. Голова опущена, а руки расположены за затылке, удерживая голову локтями на коленях. Кажется, что-то не так...       Переводя взгляд к электронным часам на тумбе, он видит время и слегка вскидывает брови.       3:28       Приподнявшись и приняв сидячее положение, Чимин осторожно пододвигается и произносит совсем тихо:       — Тэмин...       Чтобы услышать шипение после, переходящее в громкий вздох. Голова поднимается, руки помогают корпусу выровниться и повернуться к нему.       Тэмин смотрит прямо в глаза. Но этот взгляд снова уничтожает Чимина, проникая в душу осколками, от которых незаметно начинает ныть сердце.       — Что случилось? — говорит сразу после того, как присаживается поближе и заглядывает в глаза старшего. — Плохой сон?       — Нет... — голос Тэмина звучит неуверенно, отчего между ними снова нарастает напряжение. Пока он сам не разбивает его признанием. — Но мне кажется, будто те слова Хансона были не просто словами. Они звучали убедительно. Как правда.       Чимин усмехается, вспоминая о походе в гости, когда их пригласили на ужин друзья Тэмина, на котором присутствовал и Хансон – шишка, от которой зависит предстоящим проект Тэмина на работе. Но на ужине он сказал нечто неприятное, увидев впервые Чимина в качестве сопровождения. И тогда он впервые услышал о том, что они пара, а Чимин – о том, что шлюхи тоже бывают в отношениях.       Задело ли?       Наверно, не столько, как то, что Тэмин при всех позволил понять, что сомневается в верности и крепости их отношений. Поставив под удар косых взглядов и обсуждений в тот вечер Чимина, потерявшего желание когда-либо где-либо появляться впредь.       — О чем ты говоришь? — оскорблённо хмуря брови, чуть отодвигается от Тэмина и прослеживает, как эмоции на его лице меняются следом за тоном голоса.       — Его слова...       — Это не правда. Я надеюсь, ты понимаешь? И... ты же не веришь в это?       Чимин смотрит с надеждой, но проглядывает в зрачках странный блеск. Словно их затапливают слёзы. И всего через секунду веки смыкаются, а из-под них капают капли. Тэмин опускает голову под сдавленный смешок.       Чимину требуется некоторое время, чтобы понять произошедшее.       Его только что... посчитали шлюхой?       Глаза внезапно сужаются, брови над ними сводятся к переносице, и он отсаживается, будто вдруг осознаёт нечто ужасное. Кажется, так оно и есть.       В темноте напряжение разрезается неожиданным острым:       — Так вот что ты обо мне думаешь... на самом деле...       После которого Тэмин падает на подушку и накрывается пледом с головой, решая пропустить мимо ушей то, что прозвучало слишком громко в этой мёртвой тишине.       И слишком больно даже для самого Чимина.       Снова.       Чимину не хочется говорить об этом, как и Тэмину. Но ещё меньше хочется лежать подле этого человека, возле которого его время, кажется, тоже закончилось. Словно сон, от которого пришлось проснуться раньше нужного.       Он покидает постель быстро, босиком убегая на диван, на котором утыкается лицом в подушку и не произносит больше ни слова, не позволяя даже писку быть услышанным, пока из горла пытается вырваться утробный плач.

***

      Бросая телефон на столик, Хосок откидывается на спинку дивана. В голове вьются одна за другой куча мыслей. Но идеи вырывает внезапный звонок в дверь. Пересилив себя, чтобы не заматериться, Чон поднимается.       Распахивая дверь, он застывает с удивлением и теряет все связанные до этого мысли.       — Юнги...       И взгляд следом падает на пакет в руке. Там, вероятно, рамён, о котором говорил хён во время телефонного разговора.       — Я думал, ты просто хотел поесть... Один... — роняет необдуманно, встречая холодный взгляд Юнги.       — Так ты пропустишь, нет?       Вот так с ноги. Без приветствией.       Ну что ж...       Хосок отходит, позволяя старшему пройти. После чего вздыхает так, чтобы это не было слышно, закрывает дверь и проходит за ним до кухни, где сначала включает свет, а затем садится за стол.       Хосок медленно проходит за ним, садится напротив и пододвигает к нему стакан с графином воды.       — Будешь?       Юнги кладёт обе руки на стол, поднимает взгляд и тяжело вздыхает.       — Есть что-нибудь покрепче? — спрашивает вполголоса, заставляя Хосока подняться сразу после вопроса и заглянуть в шкаф позади себя.       Наблюдая за тем, как тот молча достаёт банку с кофе и две небольшие кружки, ставит их на стол и возвращается на место, Юнги оглядывает стол и выгибает одну бровь, когда поднимает голову.       — И это всё? Ни виски, ни вино? Ничего не будет что ли?       — Насколько я помню, тебе нельзя пить больше, — хмыкает Хосок, открывая банку. — И вообще, я тоже давно бросил. В доме нет ни одной выпивки.       — Вот как... — опускает голову, принимая чашку с уже заваренным кофе.       Последующее пятиминутное молчание прерывается, когда Хосок кашляет и привлекает внимание зависшего Юнги. Чон откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и выжидает.       — Ну и о чем ты хотел поговорить?       Юнги поднимает взгляд не сразу. Какое-то время он разглядывает стол и собственные сложенные руки на нем, а затем, слегка помедлив, бросает взгляд на почти затаившего дыхание друга.       — Есть два важных вопроса. Но говорить о них я без выпивки не буду. Не смогу.       Хосок громко вздыхает, отвернув голову.       Если сейчас он расколется и всё-таки выпьет с ним, они оба не смогут ничего обсудить. О дальнейшей поездке в офис и речи не идет. Врать Джину во второй раз он не хотел бы, но...       Взгляд Юнги напротив. Не просящий. Не умоляющий. А буквально вынуждающий...       Он заставляет его подняться и всё же сделать то, о чем просит Юнги.       Когда он уходит к выходу, Юнги вопросительно оборачивается.       — Ты куда?       — Ты хотел выпить. Поехали, — остановившись и повернувшись боком, смотрит устало, — Знаю тут одно место хорошее. Я и сам не прочь расслабиться.       Они давно не пили вместе.       И, наверно, это единственная важная причина, которая им сейчас движет.

***

      Они доезжают до ближайшего бара за двадцать минут. Хосок, проходя в помещение с приглушенным теплым светом, оглядывается и примечает место, которое они займут, подзывая Юнги, плетущегося позади.       — Сядем подальше. Здесь людей много, — указывая на дальний столик, объясняет причину и движется в указанном направлении, когда Юнги кивает в ответ и уже присматривается к выпивке на полках за барной стойкой.       Гул выпивающих и смеющихся людей на фоне приводит его в чувство снова.       В первый раз с ним это было неделю назад. Кажется, он тогда только вспомнил об улице. О том, что существует природа. Люди. Поющие птицы. Гуляющие кошки и собаки.       По началу он мог видеть лишь силуэты. Размытые и нечеткие контуры лиц, на которых были фальшивые эмоции. Такие же, какие он видел раньше.       После этого на смену незнакомым людям пришли более знакомые. Те, о которых он не просто помнил, а знал многое.       А теперь это просто серая масса, каждодневные отчеты, делегации, прибывающие из соседних стран, и темный кофе по утрам.       Был ли цвет в его мире?       С тех самых пор, как снова открыл глаза, – нет.       И сейчас его нет.       Хосок садится за последний столик, скрывшийся за углом бара, и снимает куртку, подзывая официанта, проходящего мимо.       Парень, чуть выше его ростом, останавливается с бокалами в руках, явно унося их на мойку, и, заметив знакомое лицо, тут же улыбается:       — Господин Чон, вам то же самое, что и всегда?       — Да, будь добр. И для моего друга.       Хосок отпускает официанта и переводит взгляд к замершему Юнги.       О да.       Он определенно не в курсе того, что происходит.       — Да, я бываю тут. И выпиваю. Иногда. Только когда очень плохо, — решает объясниться, прежде, чем столкнется с натиском вопросов.       Юнги кивает в ответ и – о, он готов возблагодарить за это – не задаёт лишних вопросов.       Когда их взгляды сталкиваются, Юнги определённо больше не спешит рассказывать то, о чем собирался, так сразу. Но напряженность, разросшаяся между ними, просто не могла больше выдержать этого молчания. И ему пришлось начать.       — Я кое-что нашёл... Точнее, вероятно, уже все это видели... — и руки его тут же достали свернутую бумажку, разворачивая её на глазах Хоби. — Это развешали по всему городу.       Хосок, выглядя обеспокоенно, взглянув на портрет на бумаге, говорящий о многом, лишь сильнее встревожился. Он почти потерял дар речи, в действительности увидев реальный фоторобот Чимина.       — Ну... Да, он ведь в розыске... Год назад ещё объявили, — решив, что на этом не стоит зацикливаться, он бегло осмотрел лицо Чимина напротив и вернул взгляд к другу, чьи глаза выглядели впервые за долгое время заинтересованными и безжалостными.       — Да, я знаю...       Голос его прозвучал так холодно, что Чон буквально почувствовал этот холод на коже.       Он выпрямился, опустив задрожавшие руки со стола на колени. И его внезапная смена положения, забегавшие зрачки моментально выдали его.       Он знал.       Юнги когда-нибудь бы догадался.       — Так значит, он всё ещё в розыске?       Он смотрел на то, как дрожали ресницы Хосока, и продолжал испепелять его допытывающим взглядом.       — И почему ты не сказал мне об этом? — откидываясь на спинку, Юнги тихо выдохнул.       — О чем я должен был тебе сказать? Ты ведь знал и так, что его ищут, – поднял взгляд и внезапно сжал руками дрожащие колени. — Да и что тебе даёт тот факт, что его ищут? Разве не тебе больше всего должно быть всё равно на него и на то, что с ним случилось?       Казалось, словно Юнги видел сейчас не своего друга, а адвоката Чимина. Его друг снова стал защищать мальчика? Серьёзно? И с чего бы вдруг?       Его глаза сузились. Он прищуренно наблюдал за воспламеняющимся Хосоком и видел его как открытую книгу, на лице которого всегда были видны все ответы.       Это не стоило даже допросов.       — Хорошо, я скажу один раз то, что думаю, а ты мне правдиво ответишь то, что знаешь, — наклонившись ближе над столом к лицу Хосока, Юнги сложил обе руки перед собой, — Его бы не искали столько времени, если бы он снова просто сбежал. И за поимку бы не дали столько денег. Раньше подобного ведь не было.       — Он, как и раньше, просто сбежал и поэтому его ищут. Боятся, что снова найдет себе проблем. Вот и всё, я уверен, — почти расслабившись, он вдруг откидывается на спинку стула и оборачивается к подошедшему официанту.       Он ставит бокалы с пивом на стол, но Юнги его отодвигает, не спеша выпить сразу. Его взгляд всё ещё прикован к Хосоку.       — Нет, друг мой, ты мне скажешь правду. Ты ведь ездил к нему, верно? Ты знаешь где он?       И словно не было тех долгих месяцев с попытками себя успокоить, с попытками забыть обо всём, с попытками вырвать это имя просто навсегда из их жизней.       Почему всё ещё не удается?       Что они делают не так?       Он кидает на Юнги озлобленный взгляд и нахмуривается всерьёз.       — Ты что, правда, хочешь меня обвинить в том, что я всё это время что-то знал и не сказал тебе!? — говорит почти обиженно. — Если бы я знал, поверь, я сказал бы сразу.       И он хотел бы сам себе верить. Но знает, что не сможет. И Юнги тоже не сможет.       — Пожалуйста, Хосок, не ври...       — Я не вру!       И следом делает первый глоток, отпивая пиво настолько агрессивно, словно оно виновато в том, о чем его спросили.       Он выпивает почти полбокала и ставит обратно на стол с громким ударом о поверхность, привлекая к себе внимание каких-то прошедших мимо подростков.       — Ты знаешь и молчишь, потому что знаешь, как я разозлюсь, — шипит на полтона тише Юнги, приближаясь снова к лицу друга. — Но если ты не расскажешь мне всё, я разозлюсь ещё больше. И клянусь, я больше не заговорю с тобой.       Шантаж звучит весьма убедительно, но Хоби знает, что вряд ли Юнги снова станет отмалчиваться, не узнав от него всей правды, которая ему сейчас так нужна. Он будет допытывать, умолять, просить, искать зацепки. Но никак не замолчит.       — Не-а, — мотая головой в знак отрицания, снова делает глоток и переводит взгляд к пиву, которое держит в руках и осматривает с глубочайшим интересом.       Юнги в очередной раз вздыхает и уводит взгляд в сторону кричащей толпы. Молодёжь веселится и сейчас это выглядит так раздражающе, что он готов сорваться, снова напившимся подраться до отключки, а потом...       А потом...       Нет.       Нельзя.       Не нужно.       Он возвращается к разговору, услышав, как Хосок напротив уже тяжко вздыхает, засмотревшись на напиток в бокале.       — Я не вижу смысла врать, — выводя его на разговор, продолжает Мин. — Просто скажи правду. Сейчас. И разойдемся. Я не буду трепать тебе нервы, а ты мне. Окей?       Хосок сразу же мотает отрицательно головой, не соглашаясь ни под каким воздействием. Даже это пиво не заставит его признаться. Но сейчас он должен держать вид, что вовсе ни о чем не знает. Ему не о чем говорить.       — Юнги, мне нечего тебе сказать.       — Родной, я же всё равно узнаю...       Хосок поднял взгляд. Неуверенно приоткрыв губы, чтобы что-то сказать. Но не успел, заметив, как лицо Юнги отвернулось и глаза его встретили знакомого человека. Знакомого для Хосока.       Мужчина лет сорока, на вид серьёзный и деловой, явно пришедший в эти места по работе, в солидном костюме и с дипломатом в руке, присел за первый освободившийся столик и тут же бросил на Хосока взгляд.       И Юнги повернул голову именно в тот момент, когда что-то показалось ему в этом человеке странным. И стоило лишь на секунду задуматься, как мысли укрепились, осев глубже, и всё за себя сказало лицо Хосока.       — Вы знакомы?       — Нет, просто... — он явно занервничал. — Я не ожидал увидеть тут... человека, который когда-то забрал Чимина из этого бара в свой дом. Ты, кажется, тогда еще болел. Мы искали Чимина всей компанией.       — И? Как вы его нашли? Этот человек в костюме вам помог? — кивнув в сторону незнакомца позади, Юнги стал прислушиваться к каждому слову. Возможно, это ключ к разгадке.       — Нет, к Джуну и Джину пришел человек, который рассказал где Чимин. Это был новый опекун, которого ты послал с ним. Он сознался или что-то в этом роде было... Я уже не помню деталей. Джин знает. Но я у него не допытывал. Столько времени прошло, хотя в голове всё ещё не укладывается, как всё произошло и как мы ещё сумели его найти.       Он, поражаясь себе из прошлого, выпил немного пива и тут же схватился за лежащий рядом телефон.       — Ой, прости, я отойду на минуту, — поднявшись из-за внезапного звонка, Хосок отошёл в сторону, чтобы поговорить.       Юнги не обратил внимания. Он снова обернулся к человеку позади. Тот сидел так смирно в одиночестве, словно дожидался, пока кто-то придёт.       Но никто так и не подошел к столу.       Значит, пора действовать.       Это его шанс узнать хоть что-то о Чимине.       А что, если он знает о местонахождении Чимина?       Юнги быстро проходя меж толпы людей, шёл целенаправленно на одного человека, не обращая внимания ни на музыку, ни на шум вокруг, ни на толкающихся и танцующих подростков.       Лицо, сидящее за столиком в нескольких метрах от него, казалось таким темным и мутным. Юнги, подходя всё ближе, терял контроль над собственными ногами, хмурясь и зажмуривая глаза от внезапно настигшей усталости и сонливости.       Он шёл так медленно и шатко, будто готов был рухнуть на пол прямо сейчас. Но всё ещё шел вперёд. Не различая силуэтов. Не слыша голоса вокруг.       Всё стало единым звуком и одной промелькающей мимо глаз тенью.       Мир сжался до крошечной точки и снова расширился перед глазами, потерявшими границы и цвета.       Смотря на этого мужчину, он сердцем чувствовал что-то знакомо сжигающее его изнутри. Что-то, с чем он был косвенно знаком. Когда-то. Возможно.       И вот, присев напротив своей цели, он вздохнул кратко и лишь раз, прежде, чем сразу услышать возмущения:       — Вы кто? Что вы здесь делаете? Что вам нужно? — спохватился мужчина, уже вставая с места, как вдруг Юнги остановил его панику, приставив указательный палец к губам и попросив успокоится и присесть обратно второй рукой, указывавшей на место.       — Пожалуйста, тише, господин. Я знаю, что у вас много вопросов. Но у меня их к вам больше, — начал было загадочно, но не вытерпел таинственной паузы и начал первым. — Я ищу одного человека. И, кажется, вы можете знать о нём кое-что для меня важное.       Мужчина схмурился, заметив неподдельный интерес у этого человека перед собой, но спрашивать ничего больше не стал. Ясно, что он искал больше, чем человека. Вероятно, это был кто-то важный.       Глаза Юнги выдавали его издалека.       — Вы ищите своего друга?       — Можно и так сказать...       — И чего вы хотите от меня? Чем я могу помочь? Что я могу знать о человеке, которого не знаю?       Юнги оглянулся назад, чтобы проверить, где в это время Хосок, но увидев, что тот ещё болтал по телефону в конце бара и даже не заметил его пропажи, продолжил тише:       — Пожалуйста, скажите мне правду. Мне никто не говорит ничего и я... подумал, что вы, весьма солидный и благоразумный человек, сможете мне помочь. Вы ведь знакомы с Пак Чимином?       Лицо мужчины озадачилось. Он точно знал. И помнил его очень хорошо.       Значит, Хосок не соврал.       Конечно, он бы не стал.       — Да, — ответ буквально прилетел в лоб Мина, когда он увидел это ещё в его глазах. — Но что я могу сказать такого, что вам поможет его найти? И кто вы? Зачем вам этот человек?       Да, Юнги знал. Если надавить и найти правильный подход, заговорить сможет даже мертвый.       Осталось только добраться до истины.       Она очень близко...       Он чувствовал.       — Я... — откинувшись назад и сжав пальцами ткань джинс на себе, Юнги слегка замямлил от вопроса, — Его ищет вся полиция города. И я... просто исполняю свой служебный долг, как часть поискового отряда. Нам велено... найти его до того, как что-то ещё успеет произойти.       — А что может произойти...?       — Чимин опасен. Он может убить кого угодно. Его нужно найти. А так как вам... ранее приходилось с ним сталкиваться, вы, вероятно, заметили его странное поведение.       Мужчина, копаясь в своих воспоминаниях помнил лишь то, как в тот дождливый день забрал его к себе домой и велел дать ему все необходимое, пожалев бедолагу, над которым смеялась толпа людей.       Это было прямо здесь. Три года назад.       Он помнит. Как эти невинные и страдающие от чего-то глаза молили о помощи, боялись смотреть, но молили его спасти.       И он пытался.       Но... после он увидел то, чего не ожидал.       Чимин, сидящий в выделенной ему комнате, связал свои глаза куском одежды и с кем-то разговаривал, проливая слёзы.       «Этот парень сумасшедший», – подумал тогда мужчина.       И по сей день он не знал кто и что с ним произошло, что его довели до такого состояния.       — Да, я... сталкивался с этим странным поведением... Он сидел в комнате со связанными глазами. Он назвал какое-то имя, и я подумал ещё, что он разговаривал с вымышленным человеком. Но он плакал...       Юнги замер. Перед глазами словно блеснули все воспоминания о человеке, чье имя всё ещё секрет, большая тайна от всего мира, чей взгляд всё ещё ранит сильнее ножа, о ком все его мысли по ночам, о котором он боится даже думать.       По коже пробежали мурашки. Всё тело охватило дрожью и холодом от одного упоминания прошлого.       То, каким был Чимин раньше... наверняка не отличалось от того, каким он был сейчас.       — Имя...? — он молился, надеялся, что это не он.       — Да, — мужчина снова кивнул, — одно имя он говорил... Потом я понял, что это... его одноклассник из школы, из которой он сбежал при странных обстоятельствах. Сынмином назвал.       Глаза Юнги расширились так сильно, что он был уверен, сейчас вывалятся наружу. Он не ожидал услышать того, что услышал.       Что... черт возьми...!?       Чимин...       Он... знает...       Он знает о школе?       Знает о Сынмине!?       На какой-то момент Юнги перестал чувствовать поверхность стула, на котором сидел. И в этот момент он услышал голос позади толпы.       Где-то там его уже искал Хосок.       Он, замерший, удивлённый, уставившийся в глаза напротив, едва мог соображать и двигаться. Всё тело словно приросло к сиденью.       Он не знал что сказать и что делать дальше.       — С вами всё в порядке? — поинтересовался мужчина, заметив, как внезапно в зрачках Юнги стало тускло. Он не выглядел больше заинтересованным.       Это был испуг.       — Я что-то сказал лишнее...? Может, я...       — Нет, — прервал его Мин, вставая со стула и осматривая место, на котором сидел, — Вы сказали то, что должны были. Спасибо. Вы очень помогли.       И, доставая быстро ручку из кармана, он записал на краю одной из бумаг, разложенных на столе, свой номер, быстро развернувшись к нашедшему его Хосоку.       Только глаза его больше не горели тем огнем. Они гасли с каждой секундой, теряясь в пространстве и не видя ничего вокруг, кроме ослепляющего света.       Он, зажмуриваясь и закрывая лицо руками, отворачиваясь, выворачиваясь из плена поймавшего его Хосока, немедленно выбежал из заведения, теряя путь и цель.       Куда он шел и что искал...       Что было нужно и важно сейчас...       Ничего не имело значения, как он.       Ничего не влекло и не пугало так, как он.       Пак Чимин.       Снова Пак Чимин.       Чёртов дьявол.

***

      Смотря в пустоту перед собой, Чимин медленно отпивал горячий кофе, но, услышав шаги позади, слегка дёрнулся от едва ощутимого прикосновения к плечам. И развернулся лишь когда Тэмин снова издал этот протяжный выдох.       — Если так хочешь уйти от меня, ты можешь это сделать, ты ведь знаешь, — повторил Тэмин те же слова, что говорил всегда.       С момента, как они познакомились, он никогда его ни к чему не принуждал.       Присаживаясь напротив, он сложил руки перед собой и опустил на них подбородок, всматриваясь в опущенные глаза Чимина.       — Что не так?       — Ничего.       Чимин снова врал. И снова не мог ничего сказать, как есть. Вряд ли это имело значение.       Что вообще может иметь значение, когда всё вокруг... буквально одна лишь ложь...       Ложь.       Ложь.       Ложь.       — Эй, Чимин-а, — тихий голос снова пронёсся по кухне, — Я всегда здесь. Я готов тебя выслушать.       И Чимин знает, что это так. Знает, что, как бы то ни было, Тэмин был хорошим другом. Верил или нет, доверял или нет, но всегда был рядом. Просто рядом.       И это единственное, что имело значение.       — Я... — он поднял взгляд, но не смог одолеть собственный страх и всё же смолчал, — просто очень устал... Прости, что сорвался.       Тэмин, не будучи взбешенным и каким-либо озадаченным этим вопросом, прекрасно понимал, что творилось в душе человека, о котором он успел узнать многое.       Чимин был слишком открыт перед ним всегда. Возможно, больше, чем нужно. Но теперь, когда его съедали вопросы и недоверие, он не мог оставить его одного. Когда ему так плохо. Когда он знал, через что приходилось пройти Чимину ранее. Он всё знал и помнил слишком хорошо, чтобы сейчас уходить или выгонять его.       — Ты всё ещё не определился, я понимаю... — прошептал низко, протягивая руку к середине стола. — Но я готов ждать. Готов сделать всё, если понадобится. Только будь готов и ты. Хорошо?       Он всё понимал. И Чимин понимал это тоже.       Они знали оба, что не могли перейти грань, пока один из них не сделает этого сам.       — Я буду ждать твоего решения, Чимин, слышишь? — всё ещё звуча так надёжно и тепло.       И Чимин взглянул на него лишь раз. Без опаски и вины. Зная, что не нужно чувствовать даже вину, чтобы его приняли снова.       Просто лишь слово.       Одно решение.       И всё изменится.       — Спасибо, — протянув руку к чужой руке, он тихо сглотнул ком в горле и поднялся с места, чтобы обнять Тэмина так крепко, как не делал этого раньше.       И Тэмин обнял его крепко. Тепло. Не сжимая, не злясь. Не оказывая неуважения и не говоря грубостей. Просто обнял так, как сделал бы любой человек, увидев состояние Чимина.       Он был разбит. И он знал, что многое уже не исправить. Но разве значило хоть что-то в этом мире больше, чем состояние, в котором пребывал Чимин все эти годы?       Тэмин никогда бы не сделал ничего плохого с ним.       Тэмин никогда бы его не бросил.       Тэмин никогда бы...       ...не заставил Чимина себя ненавидеть ещё больше...

***

      Юнги делает глубокий вдох. Делает вдох и выдох снова, пока на часах не меняется время.       Стрелки медленно переходят от одной цифры к другой, останавливаясь временами между, и приближаются к заветному.       Юнги ждет лишь одного.       Только того, что 20:00 на часах снова станут спасительными.       Он ждёт.       Как никогда не ждал ничего.       Знает, что в это время должна появиться возможность занятому человеку освободиться от работы и позвонить.       Он ведь дал номер... зная, что позвонят.       Должны позвонить.       И он вздыхает в очередной раз, когда тишина пробивает ровно в 20:00.       Он встаёт и уходит прямиком в открытую ванную. Ему нужно умыться и прийти в себя. Отвлечься от назойливых мыслей.       Пусть это и... почти невозможно.       Время, как и вода, утекают быстро. Он выходит спустя двадцать несчастных минут, за которые голову Юнги не посетили никакие иные мысли.       Выглядит ли он сумасшедшим преследователем?       Возможно, немного.       Бросая взгляд на кровать, на которой по-прежнему лежит телефон, звука которого он не слышал за сегодня ни разу, Юнги оседает на край постели и сразу же падает на подушку, закрывая глаза.       Где же...       Где же этот чёртов Пак Чимин...       Почему его так трудно найти теперь?       Что изменилось!?       — Чёртов дьяв...       Юнги слышит вибрацию. Телефон завибрировал лишь на какую-то долю секунды. Он обернулся, чтобы посмотреть, но ничего не увидел. Экран погас.       Включив его снова, он разблокировал его и уставился на сообщение: От кого: Неизвестный Если вы всё ещё хотите знать подробности о Пак Чимине... Приезжайте по адресу ниже. Я всё расскажу.       Вторым сообщением он получает адрес до его дома и внезапно, теряя контроль над разумом, вздыхает облегченно, пусть и понимает, что это едва ли что ему даёт.       Но у него есть шанс.       Маленький. Но шанс.       И он туда поедет.       Несомненно поедет. Чтобы узнать. Чтобы понять. И чтобы... возможно... найти.

***

      Чимину не спится. Он открывает глаза, понимая, что отлежал собственную руку так сильно, что уже не чувствует её.       Онемение руки заставляет его сменить положение. Он опускает её ко второй руке, соединяя их и медленно поворачиваясь на спину.       Тьма комнаты заволакивает закрывающиеся и снова открывающиеся глаза, и мысли уносит прочь.       Лунный свет, проникающий в комнату сквозь плотно закрытые шторы, в какой-то момент заставляют его уснуть. Всего на секунду. Всего на миг.       Он движет зрачками, пытаясь поймать свет, ослепивший его в этой тьме. Он не может открыть глаз. И его дыхание замедляется. Не слышно звуков вокруг. Лишь тихое и борющееся с этим миром его родное дыхание.       Перед светом возникает тень, перекрывающая её. И в груди снова накатывает волнение. Боль окутывает сердце, заставляя его биться сильнее.       Чимин не дышит.       Его зрачки судорожно пытаются разглядеть, увидеть тень, но он не видит ничего, кроме тьмы.       Обволакивающей, проникающей, таящейся в чьих-то глубоких тёмных глазах, уносящих в пропасть, съедающих душу заживо, испепеляющих и искрящихся при виде света. Словно ангелы смерти, наблюдающие издалека, но уже поджидающие у врат ада...       Он помнит еле видное очертание рук. Тонких, бледно-мертвых, притягивающих. Эти руки никогда не были живыми. Возможно, потому что не несли смерть, а являлись ею.       Он помнит светлый лик матери, которую никогда не знал, чтобы вспомнить хоть раз.       Он помнит прикосновения тяжелых и давящих рук человека с глазами дьявола, цепких – они казались уничтожающими – до боли. Мерзкие, противные, вражеские. И такие... ледяные...       До самого последнего вздоха.       До момента, пока глаза не закрылись.       Пока душа умертвленного не унеслась из тела, закованного увечьями собственных поступков и грехов.       Пока из закрытых глаз не потекли слёзы...       Кристально чистые...       Такие же... как у него...       Чимин замедляет дыхание всего на секунду. Всего на миг чувствует, как отрывается от собственного тела, оставляя его лежать прикованным к постели. И этого хватает, чтобы ощутить боль в висках, в запястьях, в глазах, в которые давили кинжалами не забытого, окровавленного его собственной кровью прошлого.       В какой-то момент Чимин чувствует, как дыхание обретает смысл. Больше не уносит его в неизвестность. Не заставляет плакать и переживать. Он просто дышит. Дышит, как делал бы это любой обычный человек. Любой нормальный человек.       Глаза в тот же миг распахиваются и из них льются слёзы. Свежие. Не приносящие боль. Возможно, потому что боль была больше не в нём.       Она была в том, чьё сердце всё ещё бьется на этой земле и находится слишком близко...

***

      Юнги оставляет на столе пачку сигарет и зажигалку, прежде, чем войти в дом.       Дом, к слову, обставлен так, словно в нём жил не просто кто-то, а политик, искусственный деятель или аристократ. Всюду висели картины, большие вазы, сделанные из дорогой и редкой глины. Несколько просторных залов, уносящихся одна за другой всё дальше по коридору у огромных деревянных окон.       И, наконец, доходя до нужной двери, Юнги замирает, ощущая всем телом груз на своих плечах.       Он содрогается, когда перед ним открывает дверь слуга и пропускает внутрь.       Тёмная – даже мрачная – по обстановке огромная комната, на которой заканчивается эта часть особняка, судя по виду из окна напротив двери в нескольких шагах от него: небольшой пруд с фонтаном по центру прямо за небольшими выстреженными кустами.       Он поворачивает голову чуть в сторону и находит сидящего в тёмном углу, притаившегося хозяина дома. Тот самый мужчина, который попался ему в клубе не по чистой случайности.       Кресло, в котором он сидел, было настолько дорогим в этом коричневом бархате, переливающимся в свете приглушенного тёплого света светильника поблизости. И напоминало о больном... О том, что когда-то было и у него...       — Прошу, садитесь, — пригласив его ко второму креслу рядом, мужчина отпил немного горячего кофе и подобно самому элегантному и богатому человеку на планете вернул чашку на столик, грациозно опустив руку на подлокотник кресла.       Юнги, приняв приглашение и отмерев от состояния отчаяния и какого-то дикого душевного неспокойствия, тут же присел в кресло. Его взгляд моментально приковался к дорогому костюму, в котором этот человек жил в этом роскошном особняке, как когда-то его отец и... он сам.       Всё так сильно напоминало о доме...       — Вы хотели поговорить о Чимине, — начал он осторожно. — Что вы помните... из тех дней...?       Мужчина, переведя на него свой уставший взор, неожиданно тихо выдохнул:       — Всё. От самого первого дня, как он пришёл. Расположился в одной из гостевых комнат напротив и сидел на полу, смотря в сторону окна. Он с кем-то разговаривал. С человеком, о котором я вам уже говорил.       — Сынмин...       — Да. Это был он, — кивнув, снова отвернул голову и продолжил, — Чимин... кажется, тогда был напуган. И первое, что я заметил в тот вечер... то, как лампочки в доме загорелись, всё стало искриться, будто в фильме ужасов. Я не знал что делать. Подумал, сбой в электричестве. Ведь погода была ужасной. Но потом... всё прекратилось. Я снова повернулся к комнате Чимина и увидел его спящим.       Юнги, вслушиваясь в тихий, монотонный голос, почти представил тот момент. И в груди кольнуло неожиданно резко. Он потянулся рукой к правому ребру, как вдруг услышал:       — Он убил его...       Голос стал жестким, грубым и в секунду превратился во что-то острое, словно меч, отрубающий конечности. Юнги почувствовал боль в руке, что коснулась груди.       — Убил...? — будто бы и не спрашивая, произнёс Юнги себе под нос.       — Да. Я знаю, что Сынмин был его одногруппником и был им убит. Он сбежал. А потом я нашёл его. Испуганным, одиноким и плачущим. Мне стало его жаль...       Юнги проглядывал истинные эмоции на лице мужчины, но всё никак не мог понять одного. Почему он говорит всё так, будто сожалеет об упущенном и говорит от всего искреннего сердца?       Он жалеет не убитого, а того, кто убил...?       — Вы знаете Сынмина? — вдруг встревает с вопросом. — Но... отку...       О нет.       Нет.       Только не это...       Он же не...       — Я его дядя.       Юнги замер. Вместе с сердцебиением. Вместе с тем, как смотрел. Смотрел, разбиваясь вдребезги с каждым звуком, дребежащим в этом воздухе, полном беспомощности и безвыходности.       Положив руку на столик между ними, Юнги, не отрывая взгляда с него, приоткрыл губы, чтобы произнести хоть что-то в ответ, но не сумел найти слов.       Слов, подходящих для утешения...       Слов для каких-либо вопросов.       — Я знаю, что он бы убил... — проговорил чуть тише следом, словно не говорил о собственном племяннике, а зачитывал приговор человеку, не имеющему к нему никакого значения. — Убил бы, не посмотрев ни на полные слёз глаза, ни на отчаяние в этом личике. Потому что... он не умел жалеть.       Юнги не понимал смысл слов, что были произнесены им только что. О ком он? О чем? Об одном ли они говорят?       Почти не дыша, он продолжал рассматривать в не моргающих глазах признание.       — Чимин пожалел его... Позволил себя избить... А потом исчез из школы, бросил абсолютно всё в этом мире. Оставшись один. Без друзей. Без семьи. Мой племянник... не ценил свою жизнь и семью, и потому получил то, что получил.       Юнги не мог поверить в это. Он... только что... узнал правду, о которой не мог знать раньше. И теперь всё выглядело настолько беспорядочно и неправильно.       Он здесь. Оставленный без племянника. А Чимин где-то на свободе...       Только... что он... теперь будет делать?       — Мне было так жаль его... Он был беззащитен и ему некуда было идти после всего, — продолжал рассказывать мужчина, увлекая его в прошлое.       И Юнги отсчитывал секунды, не сводя с него глаз.       — Вам когда-нибудь приходилось жалеть человека, который не был вам близок... но был так несправедливо уничтожен этим миром? — одну за другой кидая дрова в костёр, тот разжигал пламя. И вот, наконец, повернулся. С дикими блестящими в огне глазами. Заполненными тьмой. — А мне приходилось. Жалеть, помогать, а после... оплакивать тело племянника, убитого человеком, которого я приютил и пожалел.       Юнги слышал в этом голосе гнев. Разростающийся. Не поддающийся. И настолько пугающий, что он буквально не знал куда ему деться.       Его глаза горели. Горели ненавистью.       — Я приютил убийцу...       Юнги сглатывал сильнее, пряча пальцы под краем кресла, за который держался из последних сил.       — И вот теперь... я... не знающий почему и для чего это сделал... вижу, как на улицах висят ориентировки с его лицом, и мечтаю перерезать его горло так же, как он сделал это с Сынмином. Заставить лить кровавые слёзы, чтобы он плакал и молил о смерти, утопая в своих бесчисленных грехах, чтобы умолял меня, задыхаясь от нехватки кислорода, подать ему воздух, подать ему спасательный круг, но оказался один в кровавом океане, в котором утонул бы и проглотил кровь человека, которого так жестоко убил.       Юнги не смог даже моргнуть. Его взгляд видел монстра на дне скорбящих глаз. Отчего-то показалось, будто мрак комнаты слился с его темной и запятнанной грязью душой, такой же раненной, и перестал быть пристанищем дьявола.       Человек, сидевший рядом и говорящий о том, кто не достоин даже упоминания, был прав. Был абсолютно прав. Ведь Мин Юнги хотел того же.       Он жаждал крови, которую бы мечтал лицезреть на убийце. Которая заставила бы его пожалеть обо всём и раскаяться, и не позволила бы больше бежать от судьбы.       — Он сбежал... из того места, куда его отправили... — внезапно заговорил Мин не своим голосом, — Но я обещаю вам, что сделаю всё, чтобы он вернулся в тот ад, из которого вышел. Он за всё ответит... И тоже будет страдать. Будет страдать не меньше вашего.       Мужчина, сидящий в кресле, вдруг поднял полный боли и обиды взгляд, сурово осмотрел его лик и протянул руку.       — У меня есть номер директора школы. Я могу устроить вам телефонный разговор. Он скажет адреса тех, кто переехал из того общежития. И ты сможешь узнать, у кого из них мог остановиться Чимин. Потому что, вероятнее всего, он не смог бы сбежать далеко и найти еще кого-то щедрого, как я.       Юнги раздумывать не стал.       Конечно, он готов.       Он ждал этого дня столько лет.       Увидеть глаза этого человека. Плюнуть в лицо. Растоптать и размазать об землю. Уничтожить.       — Пообещай, что сможешь это сделать. Он должен страдать. Гореть в огне...       И он готов обещать.       Он жаждет этого больше, чем кто-либо.       Юнги, встав с места и обойдя стол, остановился перед ним с уничтожающим выражением лица.       — Можете не волноваться. Он будет.       И, наконец, ключ к тайной двери. Он тянет руку вперёд и раскрывает ладонь перед ним для того, чтобы исполнить то, о чем говорит.       — А теперь мне нужен номер этого директора.

***

      — По правде, я не понимаю... Для чего вам его номер? — настороженно спрашивает мужчина по ту сторону трубки.       Юнги, кинув взгляд к дяде Сынмина, сидящему напротив, вновь поджал губы и не нашёл слов для продолжения диалога.       — Ли Тэмин, насколько я знаю, уехал с родителями за границу. Он больше здесь не живёт, как только выпустился.       Юнги опускает голову и тяжело выдыхает, откладывая телефон подальше от себя и откидываясь на спинку кресла. Он уже почти дрожащими руками закрывает лицо, проводит раскрытыми ладонями по нему несколько раз и следом ведёт к корням волос, крепко хватая их и дёргая в приступе гнева.       — Я его отец и мне необходимо узнать, куда мог уехать мой сын после выпуска. Он состоялся недавно, и уж поверьте, мы никуда с семьей не уезжали из страны, — грубым тоном давит мужчина, поглядывая на Юнги. — Пожалуйста, скажите мне правду. Где мой сын?       Спустя недолгую паузу, в которой Юнги успел представить то, как его руки сковывают наручниками и снова увозят в отделение полиции, и то, как их порт закрывают, отбирая последнее, что у них осталось с ребятами, из динамика слышится уверенное:       — Хорошо. Я скажу.       И Юнги слышит, как собственное сердце вновь оживает, начиная медленно биться.       Он поднимает голову с горящими глазами, сжимая одной рукой волосы, а другой – колено. И перед собой видит спасителя. Этот человек позволил ему узнать место, в котором сейчас может находиться его цель.       Он определённо там.       Потому что ни к кому другому он не мог пойти.       — Тэмин переехал в Каннамгу, жилой комплекс «THE H FIRSTIER IPARK». Однако квартиры его я не знаю.       Юнги было этого достаточно.       — Благодарю вас, вы очень помогли, — завершая звонок, мужчина снова глянул на Юнги и озадачился вопросом, — А почему вы решили, что Чимин может быть у Тэмина?       Он не собирался объяснять. Конечно, нет. Однако... за помощь и огромную возможность многое узнать, он мог бы раскрыть один маленький секрет.       Уходя, но остановившись из-за последнего вопроса, Юнги опустил взгляд и произнёс лишь то, что ему было известно:       — Номер Тэмина – единственный номер в записной книжке Чимина. Ни к кому другому он просто не мог обратиться, — пожав плечами, он наконец вышел.       Возможно, он совершал ошибку, следуя зову совести.       Возможно, не должен был превращаться в монстра и идти на поводу у гнева, чтобы уничтожить врага.       Возможно, но...       Прошло столько времени, что ему в действительности уже плевать кто и что может подумать и сказать. И едва ли кто осмелится.       Потому что никто еще не знает о том, что Юнги вновь встретится с прошлым, с тем, кого звали судьбой, с тем, кого однажды привела к нему эта судьба.       И на этот раз, он сделает это по собственной воле.

***

      Хосок, набирая номер друга и нарезая одновременно с этим мясо, был взволнован неожиданным визитом Сольхён и пропажей Юнги.       Они никогда не отлучались от него. Так надолго. Но, кажется, прошло всего несколько дней с тех пор, как они начали врать и оставлять его одного, когда им было просто необходимо уйти.       Джин всегда уезжал на совещания и оставлял всю работу на него и Сольхён. Потому, наверно, сейчас они единственные, кто по-настоящему беспокоятся о его состоянии.       И в том числе о том, куда мог неожиданно пропасть человек, который ещё вчера жаловался на боли в ногах.       — Ты, правда, ничего не знаешь о том, где он может быть? — ненавязчиво спрашивал Чон, пока на сковороде жарилась нарезанная говядина.       И он был готов промолчать, просто накормить гостя и разойтись, но... что-то заставляло его говорить.       Что-то цепкое. Цепляющееся за его внутренности, которые беспокойными волнами бушевали поблизости с этой девушкой.       Успокаивая себя тем, что это просто из-за чувства благодарности за то, что та однажды за ним присматривала, он продолжал молча сглатывать слюни и собственное эго, бьющееся в горле.       Он всё ещё её не признавал.       — Если бы я знала, думаешь, была бы я тут? По-твоему, я бы сидела в этом доме, ужиная с человеком, которого не сильно знаю, если бы знала, что Юнги в опасности или ему плохо? — склонив голову и оторвавшись от телефона, спросила та с очевидным намёком на него.       Хосок знал, что его тоже не признавали.       Они не были друзьями. И вряд ли могли бы ими стать.       Но, говоря честно, он не мог не признавать её силы в отношении влияния на Юнги.       Она, чёртова плутовка, удивительно действенно влияла на мозг и душу Юнги.       И Юнги почему-то поддавался ей, её словам, её чарам. Она... была странной. Порой действовала на нервы, раздражала буквально всем, показывая, что всё её внимание направлено на одного лишь человека и она никуда не уйдёт от него, а порой уходила сама. Надолго. Исчезала и не появлялась долгое время. Пока Юнги не начинал звонить и искать её, заставляя Хосока участвовать в поисках.       И неизвестно, что именно так сильно задевало его в этой ситуации: то, как быстро он успокаивался рядом с этой чертовкой, в то время, как с Хосоком постоянно начинал злиться и срываться, или то, как легко он забыл того самого человека, из-за которого они прошли очень многое, ради кого прошли очень многое и изменили свои судьбы.       Он не злился на судьбу.       Он не злился на друга.       Он злился только на себя.       Что в свое время не удержал его от ошибочных действий. Что в свое время не помог ему справиться с развивающимися трудностями. Что в тот самый нужный момент не оказался рядом и не защитил его от опасности по имени Пак Чимин.       И что однажды сам привёл его в тот дом, где они встретили не судьбу, а свое проклятье...       Возможно, Сольхён не была виновата. Ведь она не имела отношения к тому, что произошло с ними до её появления.       Возможно, Сольхён многого не знала, что знали только Юнги и Чимин. Потому не имела представления, кто в действительности владел разумом и сердцем Юнги с тех самых пор, как они забрали мальчика из лаборатории.       Возможно, Сольхён была слишком наивна.       — Я предлагаю оставить его в покое и поговорить об имуществе, которое у него отняли, — Хосок садится напротив девушки и привлекает её внимание, подавая уже готовое жареное мясо на тарелке.       Когда Сольхён отрывает взгляд от еды и переводит его к лицу парня, кажется, словно вокруг замирает время и она снова видит его. Когда-то разбитого, сломленного, потерянного Чон Хосока, не похожего на сейчас на свою прошлую версию.       Сейчас он больше, чем просто лучший друг её друга. Больше, чем просто человек, однажды встретивший её с хмурым видом и плохим мнением. Больше, чем человек с похожей судьбой, у которого... тоже разбито сердце из-за Юнги.       — Что я могу сказать об этом, если ничего не знаю?       — Знаешь. Уверен, что знаешь, — откидываясь на спинку стула, оставив одну руку на столе, слегка шевеля пальцами по нему, а вторую расположив на бедре, бросил хмурый взгляд исподлобья.       Прищуренные глаза говорили сами за себя: никто не собирался ей верить так просто. Определённо не так просто. И определённо не Хосок.       Занервничав, Сольхён облизала и следом прикусила губы, стараясь всячески держаться и не говорить ничего. Но что могло поделать её нутро с тем, что она никак не могла посмотреть в глаза человека, знающего правду, знающего, что она лжет?       — Что решила полиция? — слегка приблизив руку к её руке, произнёс низко и подозрительно спокойно.       — Полиция ничего не решает в этом вопросе. Суд будет решать что делать с имуществом Юнги.       — Я думаю... — убрав руку со стола, Чон взглянул на неё с каким-то странным и не привычным пониманием, — ты права... Нам не стоит лезть в это. Суд сам решит.       Будто Сольхён когда-либо собиралась это делать.       — Ты снова носишь чёрное... — заметив приподнятое настроение Хосока, она вдруг сказала это. Не то, какое у него хорошее настроение, не то, как его пальцы больше не выглядели пальцами мертвеца, не то...       — Да, ношу, — резко, грубо, холодно, вставая с места, — Говоришь так, будто тебя это волнует.       Не отрицая, бросив это так холодно и легко, Чон поднялся с места, неожиданно бросив вытянутую из кармана джинс упаковку сигарет на стол, забрав с собой из нее одну и направившись в сторону выхода.       Сольхён, замершая от шока и, возможно, от чего-то ещё, проводила его взглядом до конца коридора, пока тот окончательно не скрылся во тьме, оставив после себя лишь слабый шлейф такого знакомого одеколона.       Но, кажется, дрожащие пальцы, не моргнувшие после ни разу глаза, не произнёсший ничего более язык, онемевший вместе с забившимся неправильно быстро сердцем, были охвачены не страхом, не волнением. Это было не похожим на обычное биение. Это всё...       ...так сильно напоминало что-то...       Этот взгляд.       Ненависть в них.       Боль в них.       Одиночество в них.       Всё такое же знакомое. Такое же сильное. Такое же близкое. Не ушедшее. Не оставившее его. Но совсем другое.       Это был не тот Чон Хосок, которого она знала ранее.       Это был кто-то ближе.

***

      Останавливаясь у порога, прямо перед самой дверью, Хосок глотал слюну и сжимал руки в кулаки, вдавливая ногти в кожу ладоней сильнее, он держал голову опущенной.       В какой-то миг... сердце перестало биться. Не подавало признаков жизни. Было умертвлено собственным желанием, рвением, беспокойством и неоправданным решением.       Рука вознеслась около лица, но, сжавшись, не решилась двинуться дальше и ударить по поверхности.       Дверь перед ним – единственная вещь, отрезающая его от прошлого и будущего. От того, от чего он не мог себя отрезать навсегла, как бы ни желал.       Дверь перед ним всего лишь одна преграда перед самым смелым решением. Самым правильным решением.       Дверь перед ним лишь...       Удар.       Очередной сильный удар костяшками пальцев по двери. Затем ещё несколько настойчивых и громких.       Опустив руку, Хосок поднял голову, устремив взгляд на дверь, за которой скрывался хозяин дома, не спешащий открывать.       Стоило ли...?       Надо ли это всё кому-то ещё...?       — Чонгук, пожалуйста... — закрыв рукой лицо, схватившись пальцами за виски и надавив чуть сильнее, прошептал вновь про себя, — пожалуйста... не поступай со мной так.       Он знал, что ответа не было все эти годы.       Знал, что никто и никогда бы ему не сказал о зависимости брата. Никто и никогда не смог бы ему помочь так, как должен был Хосок. Что ни в одном из этих миров и ни в чьих больше руках Чонгук не смог бы найти большего утешения и покоя, чем в руках родного брата.       Никто и никогда не сделал бы его таким.       И теперь, когда всё так, никто и никогда не спасёт его от этого.       Сдерживая гнев внутри, Чон убрал руку ровно в тот момент, когда понял, что по ту сторону не было ни шагов ни звуков.       Сердце, затрепещав от чего-то, стало биться сильнее и громче, заполняя грудь единственным ритмом, заглушая уши и мозг.       Он не мог дожидаться больше шанса.       Он просто должен был действовать.       Дёрнув ручку двери, Хосок внезапно смог её открыть. С вопросами «почему дверь была не закрыта на замок?», «почему так тихо?» он тихо приближался по темному коридору до самой гостиной, откуда веяло пугающим холодом.       Остановившись, осмотревшись, он смог найти лишь телефон, лежащий одиноко на полу у дивана и лекарства на журнальном столике, сохранившим еле видные трещины.       На диване лежал плед. Тот, которым когда-то он укрывался с Тэхёном тут, когда им было особенно плохо. Около подушки лежал раскрытый кошелёк с несколькими купюрами и вложенной в один из кармашков фотографией, где он с Чонгуком и Давон, обнимающиеся на дне рождения Давон, счастливые и беззаботные.       Сердце сжалось, словно его окутали цепи. Тяжёлые. Ледяные. Режущие.       Отходя назад, Хосок прошёл по коридору до одной из комнат, где снова никого не было. На кухне сохранялась такая же тишина.       В соседних комнатах было пусто.       Остановившись посреди коридора, нахмурившись, он вдруг почувствовал, как где-то зазвучала вода.       Медленно повернув голову в сторону, где находилась ванная, он заметил приглушённый свет в щелях двери и немедленно бросился туда. Туда, откуда лился звук капающей воды. Туда, куда почему-то рвалось сердце. Туда, откуда не доносилось голосов. Туда, где...       ...лежал его брат...       В наполненной ванне, за борта которой разливалась вода.       В одежде.       С закрытыми глазами.       На самом дне.       — Чонгук!       Бросившись незамедлительно к ванне, Хосок, почти задыхаясь, упал на колени и принялся вытаскивать лежащего на дне брата. Вытягивая его за одежду, он обеими руками начал цепляться за плечи, руки и голову, вытаскивая его руки наружу за борт и придерживая, приподняв обеими ладонями его лицо за щеки, он на грани сумасшествия вглядывался в почти неузнаваемые черты бледного лица.       Потерявшее цвет жизни лицо.       Ледяные руки.       И никакого дыхания...       — Нет... Нет, Чонгук, нет, — судорожно притягивая его ближе, Хосок обнимал его и дрожащими пальцами впивался в спину младшего, чьё тело не отзывалось ни на какие прикосновения. — Родной, зачем... Зачем ты так...       Не то хмурясь, не то морщась от чувства задушенности, не то сдерживаясь от слёз и истерики, Хосок задыхался, снова и снова отстраняясь, чтобы посмотреть в закрытые глаза и дождаться реакции, какого-либо ответа.       Они должны открыться.       Он должен проснуться.       — Чонгук... Нет... За что... Зачем ты так...?       Он не слышал собственного голоса. Лишь отдалённо звучащую боль, крик разрывающейся на части души.       Голос брата, нуждавшегося в его помощи все эти годы.       Голос брата, просившего о помощи.       Оставшегося одного в тот момент...       — Милый... нет... — притягивая к себе ледяное тело, он потихоньку стал оттаскивать его, придерживая за плечи и локти.       Вода, стекающая с волос и со всего тела, намочила без того мокрую плитку под ними, когда Хосок упал на неё вместе с обнятым братом.       Чонгук, лежащий на его груди, притянутый ближе к лицу, не дышащий, и один беспомощный Хосок, чьё сердце перестало биться вместе с сердцем Чонгука в этот миг.       Прижимая к себе его сильнее, не оставляя ни миллиметра между, Хосок знал, что ничего не способен изменить и исправить прямо сейчас, когда так поздно. Когда чувства и разум заглушены болью, рвзделённой наравне с самым близким человеком, который больше не плакал, не опускал взгляд перед ним из страха и стыда, который больше не сбегал от него, не говорил... ничего...       Приподнимаясь и скользя по плитке, придерживая его на руках, Хосок смотрел в закрытые глаза Чонгука, чей голос хотел бы услышать сейчас больше всего. Смотрел и с трясущимися руками тянулся к его бледно-мертвому лицу, на котором не было ни единого изъяна, ни единого шрама, ни единой боли, которая бы хоть раз сказала о том, как ему было плохо...       — Ну почему... Почему, брат... Зачем ты это сделал? — шепча снова и снова, он пожимал губы, кусал, терзал себя изнутри, зная, кто настоящий виновник всего этого.       За что...       Почему...       И от чего это не он...       Он хотел бы знать всё. От каждой слезинки до последнего вдоха брата, который он не успел застать.       — Нет, нет, нет, нет!!! Невозможно... Нет... Ну почему снова так... Почему...       Задыхаясь от собственных слёз, затапливающих душу и лицо, он провёл ладонью по раскрывшейся шее Чонгука, лежащего на его ногах и руках, вновь и вновь пытающихся его привести в сознание. Спускаясь ниже к ключицам, оттягивая прилипшую к телу кофту, он коснулся части его груди прямо над сердцем.       И он слушал. Прямо сейчас. Вдыхая воздух, выдыхая, повторяя всё по кругу, молясь, чтобы всё прекратилось, вернулось назад, чтобы жизнь брата вернулась.       Но сердце не билось.       Чонгук...       — Братишка, ну зачем... Зачем... Зачем... — сжав ткань одежды, Хосок опустил голову прямо на его грудь и издал едва слышимый звук сожаления и боли, который никто не мог услышать.       Его писк боли был заглушен в собственных ушах, в которых всё ещё было слышно биение чужого сердца.       Всего через минуту тишины и слёз, оторвав взгляд, опустив тело на плитку, Хосок смотрел на него убито, так, как никогда не должен смотреть ни один брат на своего брата. Так, как он думал, что никогда не посмотрит на него...       Чонгук, лежащий безмятежно тихо у его дрожащих и разбитых согнутых колен...       И собственные руки на его груди, держащие его так, словно он никогда не мог уйти и оставить его, но сделал это...       Руки, которые когда-то держали оружие в тайне, пытаясь за его спиной выстрелить в это бедное тело, прошедшее столько боли в одиночестве, когда он не мог увидеть, не мог услышать и понять...       Остановив взгляд не моргающих глаз на лице брата, Хосок ненавидел себя.       Да, верно...       Всё правильно...       Ненавидеть здесь можно только себя.       Чонгук не виноват. Он ни в чем не виноват.       Он... не был виноват.       Найдя и достав телефон из заднего кармана джинс, он медленно, едва разобрав среди всех контактов из-за полных слёз на глазах номер Джина, набрал его и поднёс дрожащей рукой телефон к уху.       Когда голос по ту сторону донёсся, он произнёс тихое и разбитое:       — Хён...       — Хосок? Что случилось? Где ты?       — Хён, он...       Вдыхая и задерживая воздух в легких, он дрожал и терял рассудок прямо сейчас.       — Что с тобой, Хоба?       — Хён, он... Я нашёл его в ванной... Без сознания...       — Кто? Ты о чем? Кого ты нашёл!?       — Чонгук.       — Что...?       Хосок сжимал свою грудь прямо над сердцем, давя и делая больно, бил, уничтожая чувство своего существования, пока его брат уходил.       Насколько сильна боль, когда держишь полутруп на своих руках?       — Чонгук пытался убить себя, хён.       Всего мгновение.       Один вдох.       — Он прямо сейчас на моих руках, хён... Я не знаю что с ним делать, хён... Мне больно... Мне так больно... Прошу, приедь и забери его, хён... Я не могу... Я не смогу...       — Я еду, Хоба. Жди. Я скоро буду. Мы приедем. Мы скоро приедем, Хоба, пожалуйста, держись.       Насколько сильна боль, когда осознание чужой смерти бьёт сильнее, чем осознание потери собственной жизни?       Насколько сильна боль, когда теряешь родного брата...?

***

      Юнги вернулся домой лишь в первом часу ночи, когда ноги едва вели его по земле, а в разуме еще держалась лишь одна здравая мысль – он должен успеть, иначе...       А что иначе...?       Ему не сказали.       Во всяком случае, опоздывать всё равно было не хорошо.       Заходя в дом и разуваясь, он медленно снял сначала куртку, а затем прошел до ванной и быстро промыл руки, чтобы понять, что его может ждать дальше, судя по приятному запаху, доносящемуся из кухни.       Пройдя к горящей кухне, где почему-то был накрыт стол на двоих со свечами, с каким-то определённо романтическим подтекстом, Юнги замер.       Почувствовав запах духов Dior, ставшими столь родными, он обернулся и ухмыльнулся не своей ухмылкой, никогда ранее не присущей ему при таких обстоятельствах, в этом доме, с ней.       — Ты опоздал ровно на две минуты, — отчитывая его, Сольхён, вышедшая из комнаты, была необычайно красиво одета к сегодняшнему позднему ужину.       В белом платье, с впервые распущенными и слегка накрученными волосами, она, пахнущая каким-то сладким ароматом цветов, сияла и... грела его взгляд, плывуший ниже от шеи до ключиц.       Замерев с этой ухмылкой, он не смог сказать ничего, кроме:       — Очень красиво...       И неизвестно, для чего и к чему это было сказано, но он едва мог сообразить сейчас и сам. Поэтому, когда Сольхён, подловив его в нужный момент и искосив бровь, спросила:       — Ты это о чём? — с явным намёком на себя...       Единственное, что он мог сказать в ответ, было:       — Стол.       И она, сделав вид, что приняла сказанное за правду, прошла следом до накрытого стола.       Юнги, остановившись возле стула, на котором лежала открытка в виде письма, взял в руки бумажку и пробежал взглядом по надписи на ней.

Для человека, спасшего мою жизнь...

Приглашение на скромный ужин в честь дня рождения...

— от коллеги Сольхён

      Юнги, прочитав последнее, усмехнулся так, чтобы это могло быть слышно, и поднял заинтересованный взгляд.       А затем медленные шаги. Прямо к ней.       Сольхён, затаив дыхание, хитро улыбалась и смотрела снизу-вверх на человека, чей интерес был слишком повышен.       — Так значит... мы просто коллеги? — приближаясь, смотря точно в темные зрачки, утопая и теряя почву под ногами снова.       Юнги не знал что это.       И почему.       Для чего здесь и сейчас.       — Возможно. Зависит от сегодняшнего ужина. Я подумаю... — прокрутив пальцем прядь волос у лица, та села за стол и пригласила его рукой к месту напротив.       И Юнги присел напротив. Осторожно. С нежным взглядом, направленным к ней.       — Ничего не хочешь сказать? — начала вдруг с претензии та.       Юнги замер, выгнув бровь:       — С днём рождения...?       — Где ты был? — неожиданно.       Юнги, правда, не хотел говорить ничего, что могло бы сейчас испортить вечер. И всё же, если это не имело особого значения сейчас, он мог.       — Просто... ездил к брату...       Он не мог сказать истинной правды.       — Что ж, ладно, — забив на ненужное, Сольхён вернулась к трапезе, — Прошу, давай не дадим этому всему остыть. Я очень старалась.       И Юнги не мог отказать. Не сейчас, когда взгляд девушки светился впервые за эти годы. Впервые за все три года, что он знал её.       И он приступил к трапезе. Мягко улыбаясь каждый раз, когда та бросала на него взгляд. Останавливая взгляд на ней тогда, когда в голове пробегала мысль...       Что, если стоило попробовать?       Что, если пришло время дать шанс тому, от чего он так долго убегал?       Замерев на секунду, кажется, что всего на секунду, Юнги, долго изучая, смотрел на неё около двух минут, пока тишину не прервал собственный голос совести и сердца, призывавший встать с места и подойти.       Он должен был что-то сказать. Прямо сейчас. Наедине.       И он встал, неожиданно, резко, не дав ни единой секунды для размышлений себе больше, вышел из-за стола и подошёл к Сольхён, почему-то вышедшей из-за стола тоже, одновременно с ним.       Может... Это...       В тишине кухни, наполненной приятным запахом дорогих духов, приглушенным теплым светом свечей и... каким-то странным, не привычным уютом...       Они были одни.       Снова.       Но больше не плачущие. Не рвущие друг друга на части. Не убегающие.       Юнги коснулся кончиком пальцев её пряди волос на висках, проведя пальцами в сторону уха и заправив их осторожно, нежно.       Сольхён, чье сердце трепещало в этот миг, не отрывала от него взгляда и смотрела в глубину глаз, где больше не видела тьмы и боли.       Юнги приблизился еще немного, столкнув их лица на расстоянии всего одного миллиметра. Опасно близко. И опасно горячо. Смешивая дыхание. Разделяя его на двоих. Наблюдая за губами напротив. Осязая на себе каждый выдох.       Юнги дрожал. Возможно, потому что было слишком горячо на кухне. Возможно, потому что было слишком холодно в душе.       Из глаз не вырывался один единственный образ. Горящие глаза. Аккуратные руки с красивыми пальцами. Чистая кожа. Нежные прикосновения... Прямо как...       Как эти...       Открыв глаза, он видел руки Сольхён с таким знакомым блестящим кольцом на среднем пальце, лежащие прямо на его плечах. И он, держащий её талию, притягивающий ближе. Кажется, совершал преступление. Против себя. Против своих принципов.       Но притягивал ближе. Прикрыв глаза, почти соединяясь одним дыханием с ней.       И когда их взгляды встретились, Юнги потерял улыбку. Всего на секунду. Испугавшись. Но одолев волнение, открыл глаза снова и улыбнулся так тепло, так легко и нежно.       — Кольцо, которое...       — Ты подарил... — продолжила следом, подхватив настрой, — Да. Я надела его сегодня. Для тебя.       И её улыбка. Кажущаяся такой глупой и бессмысленной в этот момент.       Он, утопающий в собственных мыслях, теперь был вынужден утопать в её глазах, затягивающих, уносящих и привораживающих.       И в этот же момент по сердцу резало что-то неизвестное, тяжелое, лежащее огромной тайной, неизведанной и больной.       Почти дотянувшись, Юнги закрыл глаза, поддавшись моменту, этому крошечному мигу, когда казалось он мог сделать всё что угодно и то, что хотел, то, что давно должен был.       Но жар на губах исчез в тот же миг, когда, кажется, ему привиделось мерцание света за окном и вокруг.       Тут же подняв голову, он понял, что показалось.       Всего лишь мимолетное видение.       Сольхён, почти достигнув желанного, отстранилась так, словно не была напугана или огорчена. В её глазах загорелось смущение. Отчего-то.       — Прости... Мне показалось... — единственное, что пришло в его голову после провала с попыткой уйти от ответственности.       Юнги смотрел на неё так, будто не был только что в её руках, и будто она не была в его руках.       Сольхён смотрела так, словно не она только что готова была проститься с жизнью, и не его только что смогла уломать и завлечь так, как никогда раньше.       Юнги тут же сел за стол от неловкости.       И она последовала его примеру, чтобы не показаться глупой еще больше.       Они ужинали молча, лишь иногда поглядывая друг на друга, как коллеги.       Она убеждала себя в этом.       И Юнги убеждал себя, пока жевал рис, что смотрел на неё лишь как на коллегу, которая пригласила его на день рождения.       Ничего больше...       Наверно.

***

      Когда кухня была убрана, Юнги почувствовал единственное желание – лечь и уснуть. Но он должен был сходить в душ. Помыться, очиститься от лишних мыслей. Прийти в себя.       И он почти смог. После душа. Теплая вода хорошо помогает прийти в себя.       И когда он вышел, освободившись от внутренних переживаний, всё произошедшее не казалось больше странным и неправильным. Оно казалось незавершенным.       Когда Сольхён, гуляющая где-то в гостинной со включенным светом, убираясь, пока стелила постель, была поймана в плен его взгляда, она словно лично почувствовала его спиной, остановившись и выпрямившись в тот миг, когда чужие руки оказались на талии снова.       Нет... Не может...       — Юнги... — почти жалобно, говоря всем видом, что она не такая и так нельзя.       — Тише... — лишь один звук у самого уха, руки, держащие на месте, не позволяющие повернуться. И низкий голос.       Мурашки, пробежавшие по телу Сольхён, заставили её закрыть глаза. На секунду.       — Юнги...       Но Юнги не мог не делать. Не мог не дышать рядом вот так. Не мог молча уйти.       — Я дышу благодаря тебе... А сейчас ещё и дышу тобой... Это так окрыляет, заставляет проснуться, — неожиданным признанием произнёс тихо, сам не веря в это. — Прошу, скажи, что не исчезнешь...       И это было главное. Было самым важным.       Он ждал. Надеялся.       И Сольхён, оживившаяся, словно в её сердце проник пархающий мотылёк, улыбнулась уголками губ. Она выдохнула и прошептала на одном дыхании:       — Не исчезну, Юнги...       И этого было достаточно. Всего три слова. После стольких терзаний и игр в молчанку.       Юнги, развернув её одним резким движением, начал двигаться на диван, прислонившись лбом к её лбу и улыбаясь почти незаметно.       Когда его колени уперлись в диван, а девушка упала к подушкам, он наклонился следом, потянувшись к губам, раскрывшимся так идеально вовремя.       Всего одно касание.       Всего один жар.       Всего одно дыхание.       Захват губ, ощущение сладости, напряженные движения навстречу, неуверенные поцелуи...       Казалось, он сходил с ума. Здесь. С ней. В этом плену.       И ему было хорошо. Наверно, это было его спасением. Его выходом из мира, окутанного тьмой и болью.       Он почти схватился за её одежду, чтобы стянуть, как был остановлен очередным мгновением.       Видение.       Свет словно погас. Дольше обычного.       Он не мерцал. Он приближался. Неся с собой что-то страшное.       И в сердце забралось поганое чувство очернения, усталости и обиды.       Он не дышал. Лишь прислушивался. Но ничего не слышал.       И перед ним всё тот же взгляд. Те же горящие губы. Плен, из которого не уйти.       Он потянулся, столкнувшись губами снова. Но проникнуться снова не получилось, когда в кармане зазвонил телефон.       Вытащив его на ходу из кармана и оторвавшись от губ, чтобы посмотреть кто, он увидел сообщения от Джина, пропущенные звонки, и тут же выпрямился, нахмурившись.       — Чёрт...       — Что снова не так? — Сольхён не была удивлена. Она была разбита.       Юнги сожалеюще посмотрел на неё и лишь наклонился, чтобы поцеловать в лоб, а затем снова в губы, чтобы уйти.       Он ушел на кухню, проверяя сообщения.       И в это время Сольхён услышала звонок в дверь. Юнги долго не двигался из кухни. И, конечно, она должна была открыть сама.       Направившись к двери, она открыла и остановилась взглядом на глазах, которых не знала. Они были полны...       Отчаяния...       И – внезапно – наполнились волнением.       Юнги позади крикнул что-то на подобие вопроса «Кто там?». И когда это произошло, когда ее сердце наполнилось теплом от чувства того, что только что было между ними, она глупо улыбнулась, на секунду опустив взгляд от своих мыслей, а затем, вернув его, заметила в глазах неизвестного человека вопрос.       — А... Благодарю вас... — приняв из рук парня посылку, та быстро закрыла дверь и вернулась в гостинную.       Юнги, стоя на кухне, услышав шаги в коридоре, вышел следом и пошел за ней до дивана, заметив в руках что-то непонятное.       — Посылка?       — Да. Но я не помню, чтобы что-то заказывала, — пожав плечами, Сольхён вернула к нему взгляд, полный нежности, и получила в ответ такой же.       Юнги, не успев присесть рядом, огляделся, как только по-настоящему увидел, как свет погас, стал мерцать, а лампочки стали издавать звуки искрения.       Здесь что-то явно было не так...       Что-то словно... Было так близко.       Если бы он только мог знать что.

***

      Чимин не мог долго сидеть там, где не было смысла. Они не могли поговорить обо всем. Но точно могли поговорить о том, что было важно.       И стоило ему раскрыть рот, чтобы сказать что-то, как вдруг Тэмин сам оказался рядом, очень близко, смотря в глубину глаз.       Его рука расположилась на его колене.       — Чимин... Прости, что сейчас тебе... доставляю неудобства и заставляю что-то делать...       — Всё в порядке, — вытирая слёзы с лица и убирая повязку с шеи, — Говори.       — Я должен уехать на работу. Там завал. Прости. Тебе нужно остаться на какое-то время одному. Но я обещаю, что завтра вечером уже буду дома. Но... Это не всё...       — Что...?       Чимин не мог видеть его истинных эмоций, но заметил одну – он жутко переживал о чем-то. И явно не о работе.       — Не мог бы ты... Передать кое-что одному человеку... Это важно. Я просто не успел. И думаю, не смогу отпроситься или послать кого-то другого. Пожалуйста...       — Стой... Что? Ты... Просишь меня отвезти что-то кому-то, при этом оставляя меня одного здесь на целый день до завтра?       — Тебе даже не придётся скучать. Сейчас поедешь и отвезёшь, а затем вернешься и отдохнёшь тут один. В одиночестве тебе будет проще думать.       Тэмин, почти сжимая его руку, которую успел схватить, смотрел преданно и умоляя. Он почти плакал.       — Чего ты от меня хочешь теперь? Чтобы я стал посыльным?       — Нет... Что ты... Я очень тебя ценю и люблю, Чимин. Но сейчас мне нужна твоя помощь. Я обещаю, что больше ни о чем не попрошу.       Стоило ли соглашаться, когда его решение ещё не принято?       Что могло дать это согласие? Едва ли его бы благодарили должным образом.       — Что нужно отвезти? И куда?       Тэмин, выдохнув с облегчением, сначала поцеловал его руки, а затем крепко обнял. Когда Чимин попытался вырваться из объятий, ему вручили коробку. Маленькую. Обернутую во что-то нежное и красивое.       — Это что? И кому?       — Там всё написано. Поедешь по адресу. Это для сестры, забыл привезти ей. И заедь потом за тем журналом, о котором говорил. Хочу увидеть его.       Тэмин был серьёзен, пусть и улыбался, как самый счастливый ребёнок. В его глазах сияла радость. Такая, словно ему подарили лошадь, о которой он мечтал.       — Ладно...       И он не имел иного выхода. Ему просто нужно на время уехать. Побыть в поездке.

***

             Если бы он только знал, куда приведут его чужие просьбы. Если бы только он знал, что судьба снова приведёт его к злосчастному месту под названием «дом». Но вряд ли теперь это можно было назвать домом... Ведь его и не было больше практически...       На самом деле, ему стоило взорвать это место. Чтобы никогда не видеть. Никогда не возвращаться.       Но следуя по маршруту, Чимин всё же всматривался в дома, в архитектуру зданий, таких знакомых, таких родных... Но таких тяжелых, несущих в себе самую тяжелую ауру.       И он знал, что здесь ему быть нельзя еще больше, чем в Сеуле.       Ведь именно отсюда началась его жизнь. На ней и оборвалась.       Пробегая взглядом по витринам магазинов, по ночной набережной, подсвеченной яркими огнями, Чимин слегка дрожал от холода и волнения.       Впервые за столько лет в этом месте.       Стоило ли оно вообще того?       Он собирался узнать.       Подойдя ближе к дому, у которого он когда-то уже проходил, он остановился. Знал, что дальше только смерть. За этими вратами его прошлое и ужас тех юных дней. Когда он ещё мальчишкой пытался сбежать.       Проходить туда казалось самым сущим адом. Он бы не смог. Не одолел себя никогда, если бы не знал, что там больше никого нет.       Благодаря ему, теперь там больше нет человека, которого он столько лет боялся.       И он прошёл к вратам, успокоившись. Отперев их, прошёл дальше, следом до самых дверей дома.       Особняк встретил его тем же мраком и пустотой. Оттуда веяло холодом и ужасом.       И, кажется, он проник в его душу, когда он пересёк порог дома.       Те же люстры, те же ковры, диваны, кресла, проходы между комнатами.       И одна его. Маленькая. Не заметная.       Внутри такая же потрепанная, не убранная. С разбросанными игрушками, книгами, одеждой. Мрачная.       Раскрытый шкаф, открытые тетради...       И всё словно было еще вчера. Никуда будто не исчезло.       Он затормозил, заметив тот самый уголок у шкафа, у которого он по привычке засиживался, будучи маленьким и глупым мальчиком, когда думал, что это безопасное место, где его никто не тронет. Просто прислоняясь спиной к стене, сидя под окном, за шкафом с книгой в руке, он... без мечты, без какой-либо надежды на свободу, спасение, счастливую жизнь...       Мог ли он тогда знать, кем станет после?       Что теперь он придёт в это место, чтобы просто вспомнить о былых днях, которые никогда не вернутся...       Что он больше не будет слугой, проданным в чужие руки, и сможет решать свою судьбу сам...       Что...       Ему никогда больше не будет так больно, как раньше.       Он больше не позволит этому повториться. Он не будет повторять прошлых ошибок. Не ступит на этот путь. И никогда не пройдёт весь этот ад снова.       Никогда.       Он осмотрелся, с долей сожаления о том, что ему пришлось однажды жить в этом доме с такими условиями, и развернулся к кровати, всё так же оставшейся расправленной с момента, как он был здесь в последний раз.       Дойдя медленными шагами, он осторожно присел на край, опустил голову и повернул голову к подушке, на которой когда-то были напрасно пролиты все его горькие слёзы, которыми приходилось захлёбываться в одиночестве от страха, от злости и обиды на жизнь, на людей вокруг.       Прямо на этой подушке он в последний раз ощущал себя беспомощным и брошенным, никому не нужным. После того дня... это поганое чувство стало исчезать. Впервые за все семнадцать лет он не ощущал боли и прожигающего чувства страха. Здесь это закончилось.       Только он не знал, что спустя какое-то время, отпустив это прошлое, он столкнется с чем-то, что сделает живым, а затем безразлично и жестоко убьёт, разбив на части, вырвав из него сердце на другой кровати.       Где бы он ни спал... Где бы ни лежал... Он всегда был крошечным, беззащитным, не нужным, брошенным.       Теперь, лёжа тут снова, но с иными ощущениями, Чимин не чувствовал ничего из этого.       Наверно, потому что эти дни прошли и ему больше не нужно было прятаться. Не нужно было укутываться в этот несчастный плед, чтобы спрятаться от всего мира.       Теперь он лежал здесь как обычный человек. Как просто Чимин, у которого никогда не было всего того ужаса в жизни, не было окровавленных рук и сердца, слёз на глазах и страха в душе.       Он просто Пак Чимин.       Вовсе не опасный преступник.       Больше не невинный ребёнок, но и не глупый взрослый.       Прижимая ноги к груди, выдыхая из легких воздух, он открыл глаза и сжался в комочек, ощутив, как мурашки пробежали по коже. Ему хотелось сжаться до точки и исчезнуть, не чувствовать этого давления, которое, как бы он ни старался избежать, не оставляло его нигде ни на минуту.       Он всё ещё тот Пак Чимин, лишённый семьи, друзей, мнения, свободы, лишённый даже собственных чувств...       Поднимаясь и присаживаясь на кровати, он мечтал оказаться где угодно, только не снова в этом месте. Ему не становится лучше здесь. В месте, таившем его самые большие страхи. Здесь, где всё так же не было тёплого света, не было ничего, кроме напоминаний о боли и тишине его самых ценных лет жизни.       Встав и поправив за собой постель, он нашёл взглядом на столе с учебниками и светильником тетрадь, в которой остались его рисунки. Не имевшие смысла. Не имевшие даже цвета.       И рядом с тетрадью баночка с лекарствами. Единственным спасением от этого шумного мира.       Он схватил пару тетрадей, лекарства и дневник, в котором хранились все его мысли, и направился к выходу со всем этим.       Он знал, что путь не окончен. Что эта темная дорога приведёт его в неизвестное место и он должен выполнить просьбу Тэмина. Но после... он не знал что будет делать. Куда пойдет, что станет делать здесь, где каждое место напоминало о травмах?       Сглатывая слюни и гнев всю дорогу, он наконец остановился напротив того самого дома, куда его привёл адрес, который ему дал Тэмин.       Небольшой дом на окраине города в весьма тихом районе, где во всех домах поблизости уже не было слышно никого. Вероятно, все спали. И только в этом доме горел теплый свет, притягивая его взгляд. Он шёл на этот свет, не вглядываясь в окна, не загадывая наперёд, что должен сказать, когда ему откроют.       Но дверь открылась слишком внезапно. Глаза не успели привыкнуть к яркому свету, не успели найти глаза человека, освещённого сиянием, словно сияние позади ангела, спустившегося к нему.       Он, раскрывший губы, с замершим взглядом на темных глазах, длинных волосах, был удивлён, что встретит девушку. С необычайно красивой внешностью и приятной аурой. От неё исходило не просто сияние и тепло, она светилась странным и непонятным счастьем, которое отражалось в блестящих глазах. И он, готовый улыбнуться так непривычно в ответ, вдруг заметил шевеление губ, медленный взмах ресниц, улыбку и...       Там...       Прямо за спиной девушки...       Силуэт человека с очень... знакомыми чертами лица...       Это был он.       Это определённо был он.       Человек со слегка завитыми и падающими на глаза прядями черных волос, светлой кожей, легким румянцем на щеках, с изумительно ровными бровями, с заинтересованным взглядом, который падал на экран его горящего телефона.       Замерев, он не мог шевельнуться. Не смел. Не тогда, когда его проклятье оказалось на столь близком расстоянии от него. Всего в нескольких метрах. За чьей-то спиной, отвернутый, стоящий за порогом одной из комнат, читающий что-то в телефоне.       Почувствовав, как в кончиках пальцев стало покалывать, Чимин незаметно сглотнул, отшатнувшись на жалкий миллиметр.       Это лицо...       — О, благодарю вас, — послышался на фоне голос девушки с нежной улыбкой, как только он протянул ей коробочку.       Чимин смотрел на неё больше не удивлённо и потерянно. Он смотрел, изучая, сопоставляя в голове то, что... Нет. Не могло быть такого. Не могло. Нет. Невозможно.       Нет-нет-нет...       Юнги не мог быть сейчас здесь. В нескольких шагах от него, в доме какой-то девушки, для которой он привёз...       Подарок...?       Судя по её виду... на день рождения?       Нет. Определённо нет. Это шутка Вселенной.       Он бы никогда не оказался в этом месте, с этой очаровательной и... счастливой... девушкой.       Но он в этом доме. С незнакомкой. В её день рождения...       Рука, протянувшая только что подарок Тэмина в руки девушки, содрогнулась. Чимин взглянул на собственное запястье, изуродованное шрамом с надписью «13».       День, который он ненавидел больше всего в этой жизни. День, который никогда не имел значения для него от самого рождения. День, о котором он не помнил. День, который принёс столько боли и каждый раз напоминал о боли.       Его день рождения был самым ужасным днём в его жизни.       Но для кого-то он был важным праздником. Для кого-то он имел значение. Для кого-то этот день был самым счастливым, ведь рядом был... он...       Юнги рядом с девушкой?       Он... Пришёл к ней...       Чимин опустил взгляд вместе с рукой и почти потянулся этой же рукой к сердцу, которое кричало ему «Беги!», «Уходи из этого ада!».       Только вот взгляд упал на обувь, стоящую на полках с женской на равне. Словно так было нужно. Словно это было их место.       Обувь Юнги стояла рядом с сапожками девушки, будто они... стояли там всегда.       Чимин сделал глубокий вдох, не сумев сообразить ничего более, кроме единственного, от чего сердце сжималось и разрывалось на куски снова в тысячный раз, обливаясь кровью и грязью, в которой его оставил когда-то этот человек...       Он не пришёл к ней в гости...       Он жил в этом доме. Вместе с ней.       Задыхаясь, окончательно теряя рассудок, Чимин бежал прочь из логова дьявола, от него самого, от прошлого, разбившего сердце снова, бежал туда, куда мог.       Тьма, окутывая и толкая его в неизвестность, забирала его сознание себе, поселяя в нём неразборчивые тревожные мысли одну за другой. И он, бредя по улицам, заплутав, оказался почти на открытой трассе, где с бешеной скоростью неслись машины с обеих сторон.       Но было так плевать. Так плевать на машины, на леденящий ветер, на дорогу, на собственные мысли. Он просто ненавидел себя в этот момент. В этот чёртов момент, когда хотелось сжечь себя вместе со всем, что у него было.       Вытирая слёзы, льющиеся по щекам, рукавом куртки, Чимин ускорял шаги и брёл ногами вперёд, не видя ни света от фар машин, ни света фонарей на этой огромной дороге, уносящей его всё дальше от горящего города.       Он не хотел видеть. Не хотел знать. Вспоминать тот ужас, что ему пришлось прямо сейчас испытать, когда он смотрел в эти глаза, полные счастья, благодаря ему, благодаря тому единственному человеку, который спас его, назвав своим, и просто не верил в то, насколько низко действительно упал этот человек...       Сердце так сильно сжималось каждый раз от малейшей мысли о нём.       Он ведь клялся, что забыл. Что не будет думать никогда.       Почему снова он?       Почему снова эта же ноющая боль в области сердца!?       Вытащенные из груди кинжалы словно заново всадились по самые органы, плотно засев там и пролив кучу крови. Голову разрывало от противных представлений о том, кто могла быть та девушка...       Нет.       Он больше не станет об этом думать и напрасно переживать.       Ему нет дела. Никогда не было. Просто не было. На самом деле. Никогда.       Это всё лишь прошлое. Лишь страх. Забытый. Но снова напомнивший о себе. В лице человека, которого он...       Который уже выбрал кого-то другого.

***

      Чимин не видел ничего от слёз, наполнявших его глаза. Он не разбирал ступенек на лестнице, не видел преград и углов, заворачивая по коридорам этажей, когда поднимался в свою квартиру.       Там, где горел свет в конце, он знал, что найдет покой. Что уткнется лицом в подушку и больше не заплачет. Что не будет представлять горячие руки на своих плечах. Что не станет снова закидываться таблетками в ванной, пытаясь убить своего внутреннего монстра. Он не станет убивать голос своей совести, который кричал о правде и молил никогда больше не приближаться к страшному прошлому, такому же изуродованному, как его сердце и душа.       И он нашёл кровать. Нашёл подушку, в которую упал почти сразу, не снимая вещей, лишь высвободившись из обуви.       Слёзы текли сами...       Он не мог их остановить и не мог заглушить внутренний крик, которым хотелось разрывать всё вокруг.       И лишь когда щелчок двери послышался позади, он замер, вместе со всем нутром, чувствуя, как снова упадёт в яму собственной лжи, если не сделает то, что должен был с самого начала.       Он просто не мог. Не смел. Так глупо надеясь и...       Чёрт. Так глупо. Так бессмысленно глупо!       Слыша, как позади хлопает дверь и срабатывает блокировка, как только Тэмин оставляет обувь на полке и направляется к ванной, чтобы вымыть руки, он жмурится сильнее, пытаясь стереть из мыслей чужой образ.       Ком в горле и тяжесть в голове заставляют его подняться, чтобы наконец начать что-то делать. Он просто должен. Спустя столько лет. Он просто обязан переступить через себя.       В благодарность за всё. За помощь. За любовь. За преданность.       Тэмин заслуживал больше, чем кто-либо.       Он был лучше, чем кто-либо.       Он был нужнее кого-либо.       Он не был Юнги.       И неизвестно, сгорая от этого или воскрешаясь, Чимин медленно снимал с себя вещи, стоя у кровати, ожидая, когда дверь ванной откроется.       Как только Тэмин вышел из ванной, выключив свет и остановившись в темном промежутке между ним и кроватью, которая ожидала его, он заметил его.       Чимина, покрытого отблеском света луны. С манящим взглядом, самым нежным, что он мог видеть. Стоял одиноко перед его стороной кровати, которая никогда ещё не тянула его к себе, как сейчас.       Чимин, почти не заметный среди тьмы этого спального уголка их маленькой квартиры, сиял, как сама луна. Плачущая, одинокая, разбитая.       И он шёл навстречу. Он остановился, ощутив касание их рук. Когда пальцы Пака задели его и передали разряд тока. Он готов был уже отступить, чтобы обойти и лечь на другую сторону, как вдруг Чимин сделал шаг в сторону, не дав отойти. Словно перекрывал дорогу, не хотел отпускать.       И он, смотрящий в темные зрачки, едва видимые в ночи, ощущал запах. Запах свободы, запах нежных райских цветов, которыми всегда был окутан этот парень.       Горящие неприкрытой тоской глаза несли в себе столько печали и сожалений, что казалось, он передавал ему свою боль и просил о помощи.       — Тебе плохо, Чимини? — осторожно прошептал Тэмин, не отстраняясь, но стараясь не соприкасаться с его телом.       Чимин дрожал. То ли от слёз. То ли от обиды. Что прямо сейчас, когда кому-то не нужно было прикладывать усилия, чтобы привлечь к себе его взгляд, он стоял здесь брошенным самой Вселенной и ненавидел себя за то, что впервые должен был просить о том, о чем даже не мог сказать.       — Я... — он замер, подняв взгляд, чувствуя, как сердце предательски трепещет, — Я так сильно скучал по тебе...       Его мысли, как и сердце, таяли медленно, готовясь быть отвергнутыми. Но в этот раз, словно впервые, он почувствовал тепло. Жар чужой ладони на щеке, утирающей его слёзы.       Его руки почти сразу расположились на груди Тэмина, ощутив прилив нежности. Он знал, что это его безопасное место. Единственное безопасное место в этом мире.       И он шёл к нему. Чтобы снова спрятаться от всего мира. Чтобы довериться ему. Чтобы там забыть о плохом.       Тэмин, замерший в секунде от одного лишь взгляда, от одного желанного дыхания, приблизился к лицу напротив и раскрыл губы, ощутив на них чужие – мягкие, слегка солёные от слёз, но такие нужные и податливые.       Чимин не знает, в какой миг его руки оказались обвитыми вокруг шеи Тэмина. Он не помнит, когда сказал ему «да» и дал зелёный свет. Не помнит, в какой момент они оказались уже голыми в постели, разгоряченные, с искусанными губами и полным безумием в глазах.       Но он помнит отчетливо лишь одно.       Лицо Юнги в том самом доме, находившийся в нескольких шагах от девушки, которая однажды ворвалась в их жизнь и отобрала у него его любовь.       Его Юнги.       Юнги, который всегда принадлежал лишь Чимину.       Он не знал кто она и откуда.       Но знал, что она – следующая, кого его внутренний монстр уберёт с пути.