House of cards 2: retribution

***

Не улыбайся мне, Освещай меня, Ведь я не могу приблизится к тебе. Нет имени, которым бы я мог

позвать тебя к себе.

BTS – The truth untold.

***

      Хосок не спит ночь.       До самого утра его преследуют мысли о брате. О том, как всё могло бы закончиться, если бы он не ворвался в эти двери, не почувствовал бы неладное, если бы просто вовремя не оказался там – где тело Чонгука почти оледенело в этой воде, постепенно превращаясь в труп.       Безжизненное лицо, отсутствующее дыхание и ледяные руки...       Он помнит каждую деталь.       Звонки, крики, медбратья, ворвавшиеся на скорости в дом, увезшие его на каталке до самой машины и следом до больницы, снова звонки, помутнение. Сокджин. Он приехал первым. Как и всегда.       Его встревоженно-опечаленный взгляд пробил все эмоции в Хосоке в ту ночь. Казалось, будто они оба понимали, что произойдёт после.       После того, как все остальные узнают.       После того, как об этом узнает Тэхён.       После того, как... следователь узнает обо всём.       Конечно, он не мог думать ни о чем в ту ночь, но не сейчас... Сейчас он просто обязан включить мозг и начать думать. Если он не сделает этого, то завтра они окажутся не в больнице, а за решёткой. И срок будет реальный, а не прогнозируемый.       Следователь ищет причины, чтобы докопаться и закрыть их бизнес. И у него почти удалось достичь своего. У них отняли часть владений. Юнги лишили всего имущества. А сейчас вот ещё Чонгук...       Если им удастся довести ещё кого-нибудь до больницы, они запросто отберут у них и порт.       И этого допустить нельзя.       Конечно нельзя, вот только...       — Какое-то время нам лучше не светиться на работе, — говорит стальным голосом Джин.       Хосок поворачивает голову к нему, но не спешит отвечать. Понимает, что он прав. Полностью.       Им нельзя не просто светиться. Им лучше вообще не появляться на людях в такой момент.       — За нами гонятся СМИ. Стоит только слуху появиться, мы станем известны на весь мир за счет одного лишь инцидента. Позора в суде три года назад нам хватило. Надеюсь, ты понимаешь, какова цена огласки.       Он поднимается легко и быстро покидает палату, зная, что Чон останется здесь, продолжит, не моргая, смотреть в стену и ничего не ответит. Потому что им обоим больше нечего себе ответить.       Они достигли финиша.

***

      Когда Юнги поднимает взгляд, всё, что предстаёт пред ним, кажется ему таким же. При том же самом свете, каким он был при первой ссоре. Такие же глаза, горящие напротив. Такая же улыбка, от которой невозможно оторвать взгляда.       Сольхён всегда была такой...       Спокойной, улыбающейся во мраке, понимающей, когда тяжело на душе, сильной, не поддающейся чужому гневу, но срывающейся моментально, когда кто-либо пытался дотронуться её сердца.       И разве что только Юнги мог его коснуться. Он знал. Видел все эти длительные взгляды в его сторону, замечал не раз, как дышали рядом, и слышал, как отзывались каждый раз о нём на работе.       — Брат говорил, что ты хвалила меня...       — Что? — Сольхён тут же оставляет подарок в стороне, положив вторую ногу на диван и приняв позу лотоса. — Ты о чём?       Она хмурится. Будто никогда не говорила ГымДжэ о том, насколько изменился Юнги, каким сильным и спокойным стал рядом с ней. Будто никогда не хвалила его перед коллегами.       Ухмылка Юнги говорила всё за себя. Он определённо подловил её снова. Но едва ли это означало, что ему не нравилось. Кажется, совсем наоборот.       — И? Тебе понравилось слушать о похвале в свой адрес? — хитро улыбаясь, прищуривается та.       — Ну конечно, кому не нравится похвала? — хмыкает Мин, смотря на то, как красиво переливается свет гостиной в её зрачках. Это было завораживающе. — Мне даже показалось, что ты практически призналась ему в своей влюбленности в меня.       Неожиданный смешок заставляет Юнги засмеяться следом. Он прекрасно знал, что так оно и было.       — С чего ты вообще решил...       — Твои глаза, — перебил Юнги, — Они даже сейчас горят ярче, чем обычно. И ты мило пытаешься спрятать свою улыбку, когда буквально вся сияешь.       Сольхён, смутившись неожиданным раскрытием, уводит взгляд и пытается убрать рвущуюся наружу улыбку. Но они оба знают, что бесполезно.       Юнги улыбался. И она улыбалась вместе с ним.       Время словно затормозило в тот момент.       Улыбки исчезли. Остались лишь воспоминания о сказанных словах. Звук трескающихся на фоне дров в камине. Приглушённый свет. И странное чувство, преследующее его весь последующий день.       Словно что-то гналось за ним, как ветер, но догнав, в миг исчезло. Растворилось в воздухе. И теперь от него остался лишь легкий шлейф. Знакомого до боли запаха, который мог распознать только он.       И он распознал.       Догадки пришли к одному мнению лишь в тот момент, когда Хосок написал, что не приедет в гости и должен срочно решить кое-какие дела в Сеуле. Он предупредил об отъезде. Однако Юнги уже знает, что скрывалось за «делами в Сеуле». И догадаться можно было с самого начала.       Хосок ездил не по делам. Он ездил к Чимину.       К этому Пак Чимину, у которого не было смелости заявиться лично и появиться перед ними, чтобы говорить с Хосоком. Конечно же, он бы не смог. Испугался. Что столкнется с тем, кого не сможет вынести, не сможет обойти стороной, чей взгляд в секунду раздавит и испепелит его, стоит ему лишь мелькнуть рядом.       Запрещено. Нельзя. На этой территории Чимин никогда не появится.       Но Юнги найдёт способ с ним связаться. Больше не привезёт его домой. Только если он сам однажды не заявится...       И хоть это мало вероятно, Юнги найдёт. Они встретятся и на этот раз Чимин не сбежит от разговора.

***

      И первым, кому он звонит, становится Хосок.       Конечно, никто не знает о Чимине больше, чем этот человек. И, если опустить тот факт, что он всё это время скрывал от него правду, в целом, Юнги готов опуститься до того, чтобы самому выпросить информацию. Потому как, скорее всего, Хосок не намерен раскрывать эту правду.       Он отвечает не сразу. Тянет время, заставляет злиться, или...       — Я был занят.       — Конечно. Уверен, твои дела намного важнее моих, но сейчас мне действительно нечего терять, дружище, — переходя дорогу от дома, Юнги говорит быстро, словно боится не успеть куда-то, или к кому-то.       — Даже жизнь, которую ты обрёл за счёт бессонных ночей одной девушки? Настолько нечего терять? — по ту сторону раздаётся смешок.       Юнги раздражается.       — Чон Хосок, не зли меня, мои нервы ещё не в полном порядке, чтобы ты мог издеваться глупыми шутками. Лучше скажи, где мне искать человека, которого ты так заботливо прикрываешь.       Он садится в машину и заводит её, в тот момент, когда слышит усмешку друга в трубке.       — Как много вы все успели обо мне узнать, — злобно цедит сквозь стиснутые зубы. Юнги уверен, что тот улыбается фальшиво.       — Кто ещё догадался о том, что ты лжец и любитель прикрывать преступников?       — Я никого не скрываю, не прикрывал и не надо говорить мне о том, что говорит мне почти каждый второй. Юнги, умоляю, только не ты и только не сейчас. У меня, правда, нет желания вступать в споры с тобой. Я не знаю, где и как твой Чимин, которого ты почему-то так жаждешь увидеть, и знать не хочу.       Юнги не верит. Он знает, что тот лжет. Конечно, потому что кое-кто надавил.       — Тобой что, шантажируют? Что такого Чимин знает о тебе, что ты мне врешь, говоря, что ничего не знаешь?       — Я не знаю, Юнги. Не знаю! — перекрикивая. — Клянусь, что сказал всё, что знал. Больше мне сказать нечего. Я вообще не понимаю, зачем ты пытаешься его найти. Что будет, если найдёшь?       — Не твоё дело, — похоже, он снова начинает злиться, сердито выплевывая последнее, перед тем, как отключиться и выйти из машины.       Он останавливается напротив дома Сокджина. Но заметив, что машины рядом нет, тут же набирает его номер.       Спустя несколько минут гудки прерываются неожиданно севшим голосом:       — Я ведь просил не беспокоить...       — Куда вы все сегодня подевались? Хосок уехал по делам. А тебя где носит!? Именно когда вы все мне так нужны, вас нет в городе.       — Я в городе. Занят делами.       Юнги прыскает в трубку, уводя взгляд.       — Ну конечно... Чего ещё я ожидал?       Он чувствует вибрацию телефона, отстраняя его от уха и вчитываясь в текст нового сообщения.       От кого: номер скрыт       Ты смог узнать, где находится Чимин?       Я надеюсь, что ты не вернёшься с плохими новостями и не заявишь, что объект твоей слежки просто сбежал.       Чёрт.       Юнги сжимает телефон в кулаке и выпускает воздух сквозь зубы, представляя лицо человека, которого прямо сейчас готов задушить.              Он найдёт его. Ещё как найдёт. И заставит понести наказание за всё.       — Нет, в этом мире тебе так просто от меня не отделаться, Пак Чимин... Я не позволю тебе жить спокойно, после того, как я едва не умер из-за тебя...       — Что ты несёшь, Юнги? Ты вздумал его убить!? — внезапный голос из телефона заставляет его вернуться к реальности.       — Не волнуйся. Он так просто не умрёт, — снова возвращаясь в машину, прикладывает телефон к уху и заводит двигатель. — Я кладу трубку. Как вернёшься домой, дай знать, нам нужно будет поговорить кое о чем.       — О чем ещё? О том, как ты планируешь убить Чимина? Ты что, узнал, где он находится?       — Чего ты так удивился, будто сам знаешь, где он?       — Не неси ерунду. Мне-то откуда знать!?       — Тогда до встречи. Разговор будет серьёзным.       Выключая телефон, он бросает его на соседнее сиденье и разворачивается в сторону трассы.       Сегодня он должен поехать и всё узнать. И если на этот раз он его на найдёт, тогда всё будет закончено. Он больше не станет искать и пытаться что-то узнать.       Но если этот план сработает и ему расскажут, где находится Чимин...       Тогда всё решится. Юнги сделает то, что должен был сделать с самого начала.

***

      Хосок закрывает дверь после того, как пропускает в дом Сольхён.       Неожиданно.       Её взгляд, с которым пришлось столкнуться спустя столько дней – опустошённый, но встревоженный – не смог заставить разум Чона замолчать.       И этот взгляд никогда не становился таким, если поводов для внезапных разговоров не было.       Повод был. Не просто повод.       Конкретная причина.       — Пак Чимин... — неуверенно начала девушка, присев на диван напротив Хосока, — Этот... парень...       Хосок видел это – то, с чем не смогла бы справиться любая девушка, которая узнала о том, о чем не должна была. Это было горящее любопытство, которое имело место быть, учитывая всё, что происходит между ними в последние дни.       Что могла знать эта девушка, когда только познакомилась с Юнги, о котором знала лишь то, что он мог выдавать? Что она могла думать и представлять, когда Юнги не давал шанса копать на него информации кому бы то ни было? Что она могла узнать, даже находясь к нему так близко?       Навряд ли что-либо важное.       И потому сейчас, видя, как её разрывает от желания узнать больше, узнать, кто вообще такой Пак Чимин, он и сам теряется в вопросах, насколько это вообще правильно сейчас, раскрывать то, что является даже не его личным делом.       — Он... ваш общий знакомый? — поднимая взгляд, сглатывает держащуюся от напряжения во рту слюну.       Он хочет ответить «да». Поскольку, кажется, с самого начала ничего не говорил на эту тему и даже не пытался прояснить то, во что Сольхён пришлось влезть не по своей воле. Её любопытство и внезапные допросы оправданы.       Но он хочет ответить ей не потому, что просто задолжал ответы. А потому что среди всей этой темноты, в небесах, где тьма скрывала сияние звезд, прикрываясь тучами, он видел в её глазах боль. И понимание этой боли его гложило больше, чем он мог себе представить в самом начале.       Было ли это началом того, что он стал таким... Или того, что таким стал его друг...       Он не знал.       Лишь шёл вперёд и без оглядки. Не видел света впереди, но и не заглядывал в прошлую тьму, которая, как оказалось, не осталась в прошлом.       Она вернулась или всегда была рядом.       И эта тьма сидит сейчас напротив, блещет в чужих глазах. Таких же потухающих, какие он видел еще месяц назад.       Но что-то в этих глазах было другим. Совсем другим.       И, наверно, лишь поэтому ему хотелось сейчас сказать «да» и открыть дверь для этой тьмы в собственную душу, у которой та остановится не по своей воле.       — Он не общий знакомый, — наклонившись, поставил оба предплечья на колени и соединил пальцы обеих рук.       Он решил, что если и начнёт говорить правду, то расскажет её всю, какая она есть. Какой бы горькой она не показалась.       — Он наш слуга, — получив контакт с чужими глазами, проговорил в полголоса.       Сердце от упоминания прошлого, лишь от того, как разум терялся от воспоминаний, стал биться в тысячу раз медленнее и быстрее одновременно. В нём поселилось нечто тяжёлое. Но, возможно, теперь ему не придётся нести эту тяжесть одному.       — Был нашим слугой, когда мне передали его по завещанию предки. Порт, дома, земли, плантации, всё, что у нас есть, это дали нам наши предки. И когда пришло время забрать ещё и слуг, среди них оказался Чимин.       Спустя минуту тишины, переварив услышанное, Сольхён опустила взгляд и медленно поджала губы, не находя слов, чтобы описать то, что начинает потихоньку поселяться в её груди.       Это странное беспокойство. Словно ожидающее её конца.       — Вы... — и Хосок чувствует, как та ступает на лезвие, медленно шагая к пропасти, — должны были забрать его жить с вами?       Но он никогда не думал, что это будет так сложно и для него.       Едва ли он вообще мог предположить, что окажется в таком положении.       — Да, — выдаёт тихо, почти не слышно. — Так было нужно.       И она кивает в ответ. Словно понимая, о чем вообще речь и почему людей берут во служение, и словно вся эта тема вообще её не раздражает.       Тишина затягивается. Ни у Хосока, что только что готов был к чему угодно, ни у Сольхён, у которой было тысячу вопросов, не остаётся выбора, кроме как просто проглотить сей факт, как нечто из прошлого, о чем давно забыли.       — Он сбежал?       О нет. Он не просто сбежал. Он их уничтожил. Сделал такими, что теперь из них, сколько ни пытайся, не собрать прежних друзей.       Юнги больше никогда не будет собой.       А Хосок больше никогда не сможет по-настоящему назвать себя его другом, но всю жизнь будет держать тайную обиду на друга за то, что было причинено даже не ему.       И, кажется, этого не смогут сделать они оба.       Они оба никогда по-настоящему не простят друг другу ошибок прошлого. Особенно когда это прошлое вернулось и может столкнуться с тем настоящим, в котором им двоим – прибитыми волнами к берегу с ранениями – никогда не будет счастья.       Он разбился в аварии.       Юнги упал со скалы.       Они должны были всё забыть.       Но ни один из них не смог. Потому что не в силах ничего забыть даже с переломами головы. Потому что травма не в голове.       Эта травма в сердце.       Поэтому он опускает голову, выдыхает под утихающее сердцебиение и говорит:       — Не сбежал, — и говорит правду, — Он не смог, как и мы... Вернулся.       И чувствует, как Сольхён медленно перестаёт дышать. Смотрит долго и недоверчиво, словно пытаясь найти подвох, найти крупицу лжи, но верит каждому слову и разбивается изнутри, пусть и держит маску хладнокровия.       — Как... вернулся? Разве у вас не было суда? Разве его не посадили? ГымДжэ сказал, что мальчика посадили с его подельниками из лаборатории.       Хосок поднимает взгляд. И тот леденеет, когда до него доходит суть сказанного.       Значит, вот как брат Юнги решил закрыть это дело и огородить Юнги от сплетней?       Это так Юнги убеждал Сольхён и всех вокруг, чтобы не казаться в их глазах ублюдком и не раскрывать правду?       — Такого не было, – разрывая воздух, пропуская в него всю свою злость и обиду, говорит Хосок.       И глаза девушки в этот миг – стеклянные, не верящие – замирают. А слёзы из них льются так же быстро и неожиданно, как проходит та секунда, когда он произнёс это.       — Ты пытаешься верить в то, что тебе сказал Юнги. Пыталась верить и поддерживать его, даже не зная, что произошло. А теперь, узнав правду, боишься, что идеальный Мин Юнги исчез и... ты больше не сможешь ему верить, не так ли?       Больше всего он хочет верить в это. Хочет видеть эту жаждящую мести горящую ненависть в её глазах, как в собственных. Хочет, чтобы из них не лились слёзы, а рвались ярость и холод к Юнги. Хочет запомнить тот момент, когда Сольхён сама отвернется от него и наконец уйдёт.       Но в какой-то момент понимает, что видит вовсе не ненависть...       В её глазах загорается огонь. Тот самый, о котором он не вспоминал уже очень давно. Тот самый, из-за которого ему хотелось уничтожить Юнги или её саму.       Она не уйдёт. Она будет бороться.       И это то, что осознавать хочется меньше всего на свете. Потому что, чёрт, он просто не выдержит.       Его предаст последний человек, которому он доверял.       Он видит, как она встаёт, не задерживаясь ни на минуту, уходит к входной двери и следом хлопает ею, выходя из дома без прощаний.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Только не это.       Она ведь не станет...

***

      Юнги едет по адресу, что ему дал директор школы. И он отчаянно верит, что он не соврал.       Он ехал несколько часов до Сеула. И за это время уже стемнело. И пусть путь был не легким и выматывающим, он того стоил. По крайней мере, он уверен, что это так. Что-то подсказывает, что он не ошибся и тот человек сказал правду, направил его по нужной дороге.       И вот, он почти здесь. У самых врат в город. В то место, куда однажды ему пришлось поехать, чтобы спасти Чимина от неверного решения. В то место, где Чимин не смог подружиться с одноклассниками и подрался с одним из них прямо в школе, став центром всеобщего внимания, тысячи сплетен и обсуждений. Он здесь...       В месте, которое Чимин должен ненавидеть. И он должен быть в очень ужасном состоянии, чтобы приехать жить в этом городе, где он совершил самое тяжкое преступление в своей жизни.       Когда он подъезжает к нужному кварталу, то почти сразу видит высокоэтажное здание. Он спешит, потому что собирается поговорить с Тэмином, прежде, чем тот уснёт.       Добравшись до нужного этажа, он с дрожащими руками стучит в дверь, переминается с ноги на ногу, а после слышит, как к двери с обратной стороны кто-то подходит. Стоит какое-то время, а после отпирает замок. Ручка дергается.       В одном халате, с мокрыми волосами. Тэмин встречает его так, будто был только что исцелован кем-то. Слегка запыхавшийся, взволнованный, перевозбуждённый и... искусанный.       На нём метка. Чёрт. Юнги видит её и уже думает о том, какой он идиот, раз приехал в такое время, зная, за каким время провождением может застать человека, как вдруг слышит сладкое щебетание из дальней комнаты.       В коридоре и в самой квартире довольно темно, стоит романтичная атмосфера. И сердце отчего-то замирает, когда он распознает в этом голосе его...       Своего Чимина.       Это он. Точно он.       Но то, что именно он кричит, задевает всё нутро Юнги и пробуждает в нём зверя.       — Тэмини, кто это? — доносится нежный голосок из комнаты и Тэмин оборачивается, чтобы выкрикнуть в ответ:       — Жди меня в комнате, малыш. Это просто соседи, — поворачивается к Юнги и резко меняется в лице. Он явно недоволен ночным визитом. — Чего вам надо?       У Юнги перехватывает дыхание в эту же секунду. Потому что, чёрт возьми, там Чимин. Там его Пак Чимин, который ждёт в комнате... Тэмина. И, к сожалению, он ничего с этим сделать не может. Ни с собой, ни с ситуацией. Она критичная. Опасная. Кажется, Мин уже на грани и точно выплеснет всю злость, как лаву, если ему не объяснят в чём тут дело и отчего Чимин вдруг живёт у Тэмина.       И что больше бесит – он назвал его малышом. Чимин, конечно, малыш, но только для Юнги. И он не может терпеть, когда его так называет ещё кто-то.       Нашёл мне замену, значит, отродье дьявола?!       Он сжимает кулаки, стиснув зубы, но не показывает истинного монстра в себе. Этот монстр проснулся. И уже давно идёт по следам Чимина, чтобы найти, заглянуть в глаза, вцепиться в его тело и уничтожить.       Но нападать сейчас будет неразумно. Хотя очень не хотелось уходить и оставлять их наедине, да ещё и когда у них что-то намечается.       И только на ничтожную милисекунду он представляет этого развратно прекрасного Чимина сейчас, лежащего на постели.       Боже, это сводит с ума.       Чимин уже давно не ребёнок. Он, наверно, вырос. Изменился. Стал ещё красивее...       Юнги хочется заматериться, послать этого ублюдка подальше, чтоб не видеть лица его и не слышать голоса противного, но он принимает сейчас поражение. Его здравомыслящая сторона говорит ему остановиться и отступить. И он отступает. Медленно, молча и не сводя взгляда с хитрых глаз.       Глаза напротив наполняются энергией, он ухмыляется, кажется, собственным мыслям, и всё же закрывает дверь, когда Юнги шепчет тихое «ничего», хотя его «ничего» не означает ничего хорошего.       Но после закрытия двери вместе с громким хлопком он слышит голос дьявола внутри, пробудившегося от одной лишь мысли, что этот малолетний придурок нашёл укромное место рядом со своим другом, то ли спрятавшись за его спиной, то ли просто найдя развлечение на время, пока нет Юнги. Дьявол душит и травит разум.       Этот друг давно ему не друг.       Они очень давно вместе.       Дьявол шепчет ему снова и снова.       Взломай эту чёртову дверь, открой, зайди и забери эту дрянь с постели! Он принадлежит тебе. Ты его хозяин. Забери его!       Но он тут же нервно мотает головой, не решаясь ломиться в чужую квартиру. Если Чимин там и ему хорошо, значит, так было нужно. Может, сейчас ему лучше оставаться за этой дверью. Не спешить с выводами. Не делать резких движений и никому не вредить.       Но оставаться с Тэмином я тебе не позволю...       Он стоит так некоторое время, пока сердце не сжимается от съедающей боли. И боль эта пронзает всю душу, режет на части, заставляет истекать кровью. Он не дышит. Только потому что глаза заполняются огнём и он видит эту постепенно приближающуюся неизбежную участь их двоих.       Кого-то из них точно ждёт смерть. Либо Юнги смирится и исчезнет из жизни Чимина, как сделал это он, либо однажды поймает его и убьёт прямо в этой квартире, дабы не оставлять его другим. Раз не ему, то тогда вообще никому.       Накинув капюшон, он заходит в лифт и спускается на пол, скатившись спиной по стене. Садится в углу и думает, что мог бы сделать этот самый шаг навстречу. Что, если завтра шанса уже не будет?       Но тормозит себя мыслью, что Сольхён ему позвонит и попросит довезти до дома. И он очень устал за сегодня. Он не может позволить себе перенервничать в конце дня от переизбытка чувств и сотворить какую-нибудь очередную херню. Нельзя.       Возвращаясь к лифту, он беглым взглядом читает входящее сообщение:       От кого: Сольхён       Я вышла из дома Хосока. Заберёшь?       Из дома Хосока...?       Но разве он...       Чёртчёртчёрт.       — Боже, и почему я не догадался? — бормоча себе под нос, Юнги тяжело вздыхает и выходит из лифта, направляясь к своей машине.       Он просто уедет. Просто должен.       Юнги садится в машину, потому что выбора нет. Нужно ехать за ней.       Но только в какой-то момент чувствует вибрацию в кармане джинс и достаёт телефон обратно, читая новое сообщение:       От кого: Хосок       Если хочешь узнать, где и с кем Чимин, приезжай... Думаю, вам пришло время поговорить...       — Как вовремя, мой друг. Ты как всегда вовремя...       Юнги думает. Он не собирался, но думает об этом всерьёз, предполагая наперёд, что завтра об этом и не вспомнит. Очень хочется избить, убить, разжечь огонь и уничтожить всех, кто к этому причастен и посмел отобрать у него Чимина.       В какую-то секунду мозг тормозит. Он делает выбор и печатает сообщение:       Кому: Сольхён       Я еду. Жди.       И уезжает.       Потому что видеть Пак Чимина сегодня он хочет меньше всего.

***

      Когда проходит недели две, он всё еще не чувствует себя успокоившимся, потому что все эти дни думал о нём и по-прежнему хотел поговорить. Но только сейчас задумался о том, а что он скажет при встрече? Сможет ли связать и двух слов? Не растеряется ли, когда увидит знакомые глаза? И сможет ли быть настолько честным с самим собой, чтобы всё же не устоять перед ним?       Не сможет. Он не знает как быть. Он в полной тревоге. И сейчас даже бокал вина не делает ситуацию легче.       Он мечется. Бьётся в хаотичных мыслях, от одного края к другому, разбивая голову и кулаки об стену, не приходя к таким чертовски необходимым ответам. Хочется забыть всё и вернуться в Сеул, найти работу там, снять жилье, и однажды просто выследить Чимина. Потому что иначе им не увидеться. Случайности больше не произойдёт. Чимин к нему не вернётся.       И эта мысль сжигает его душу, когда он выходит из кабинета, закрывая его на ключ, когда впервые не прощается с коллегами, когда садится в машину, едет домой, приезжает домой, идёт в душ, и когда садится на кухне за стол, смотря в пустоту. Примерно такой и видит он свою жизнь сейчас. Пустой. Абсолютно ненужной, неважной.       Делать из этого трагедию он не собирается, и плакать по этому капризному подростку – тем более. Но в душе всё таки остаётся осадок от увиденного две недели назад.       Две недели прошло с момента, как он увидел Тэмина и услышал голос Чимина из его квартиры. Две недели прошло с момента, как он ушёл оттуда, ничего не сказав и не сделав. Две недели, как его штормит на работе и дома от мыслей о нём. Две недели он не вылазит из его головы, потому что буквально опьянён им. Две недели... он ищет способ вернуться и не убиться окончательно от ревности.       И сейчас, когда нет никого вокруг, кто мог бы помочь и утешить, он находит умиротворение в компании какого-то дорогого вина, который привёз Джин. Но за последний месяц он под давлением сомнений и волнений выпил через чур много. Эта бутылка была отложена, как подарок. Он не хотел её трогать, пока они не соберутся все вместе. Но теперь уже плевать. Рано или поздно, он все равно бы выпил его.       Рано или поздно, он всё равно бы ушёл... – внезапно приходит в голову и он выдыхает с ещё большей тяжестью в груди, ощущая, как мозг заволакивает дым.       Ему срочно нужно выйти на свежий воздух.       Он бежит на террасу и вбирает в лёгкие больше холодного воздуха. Тело морозит от прохладного ветра, но он терпит. Противно дрожит, но терпит. В душе настолько сильный пожар, что его не потушит уже никакой холод. Его потушит только Чимин. Его любовь. Его ласка. И искреннее признание прямо в губы...       Но только этому не быть. Его здесь нет. Он не приедет. Он с другим.       Покидая террасу, он оставляет пустой бокал на столе и уже безжизненно направляется в свою мрачную и такую же холодную комнату, чтобы навсегда забыть о проблеме, существующей в его голове целых три года.

***

      Джин просыпается каждый день раньше обычного. Не видит свежего кофе по утрам. Не принимает долгого контрастного душа, как привык, быстро умываясь холодной водой. Надевает один и тот же чёрный костюм, застёгивая свои единственные часы, заводя одну и ту же машину каждое утро в одно и то же время, заезжая в один и тот же участок.       Только чтобы посмотреть снова в те же глаза и просить об одном:       — Прошу, подумайте хорошо, господин следователь. Вы ведь прекрасно знаете, кто с этого выйграет больше... Ни нам ни вам ничего не достанется.       Со всем своим даром убеждения он чувствует, как слабеет с каждым днём, даже если в его глаза – прямо как сейчас – смотрят с доверием и почти обещанным согласием. Он знает, что проигрывает. И делает последнее, когда следователь по-прежнему отвернуто стоит у дальней тумбы и поливает свой цветок, незаинтересованно вслушиваясь в слова.       Он подходит ближе. Бросает взгляд на открытое дело на столе и говорит тихо:       — Неужели жизнь никчемного ребёнка из лаборатории вам важнее, чем ваша работа?       — Что?       Срабатывает. Да. Наконец-то это срабатывает.       К нему оборачиваются. С интересом, с хмурым взглядом, но с полным вниманием с глазах.       — Я прошу вас обдумать ваше решение... Ведь то, что произошло три года назад непосредственно касается и вас. И поверьте, лучше будет, если об этом никто не узнает...       Он не давит. Совершенно нет. Он лишь просит. И впервые говорит спокойно, тихо, боясь, что лишнее слово будет стоить ему многого.       — Я не принимаю никаких решений. Я уже сказал, что это решение принято судом. Вы обязаны его исполнить. Иначе судиться придётся очень долго. И на этот раз вас не спасёт ничего. Сядете все до единого.       Нет. Джин никогда не позволит этому случиться.       Даже если ему придётся рискнуть своей жизнью.       — Человек, убивший стольких людей, сбежавший из лаборатории, сейчас вам не так интересен, как наше чертово имущество!? Почему вы прицепились к тому, что на самом деле не имеет никакого значения на фоне всего произошедшего? Наше имущество никогда не сбежит. И никого не убьет. А вот Пак Чимин реально опасен. Он должен быть изолирован от общества. Почему же это решение суда вы не исполняете?       — Господин Ким, я прошу вас успокоиться и не давить на меня. Я не имею права решать, когда всё зависит от суда. Как постановит суд, так и будет.       Следователь тушит сигарету в пепельнице. А Сокджин окончательно теряет контроль.       — Тогда почему Чимин на свободе и его ищет вся полиция города!? Почему вы не прилагаете усилий и не пытаетесь его найти вместе с ними, а вместо этого перебираете никому не нужные бумаги?       — Сбавьте тон. Уверяю вас, это не самая верная линия поведения.       Джин взрывается. Он не уйдёт так просто, пока своего не добьётся.       — Послушайте, я...       — Нет, это вы послушайте, — обходя стол, становится прямо перед ним, — Я не хочу тратить ни ваше ни свое время, поэтому скажу. Суд постановил, что Чимин будет содержаться под наблюдением лаборатории до момента, пока не исцелится и пока не будет полностью обследован. А что, если он не сбежал, а просто выздоровел и его отпустили, поскольку решением суда не было оставлять его там навечно?       — И поэтому по всему городу развешаны ориентировки лаборатории, которые так сильно жаждят вернуть его? — Джин не унимается. Он продолжает давить взглядом, говоря, что ему лучше не стоит идти против закона.       Следователь вздыхает. Довольно тяжело и громко, уводя взгляд.       — Лаборатория подписала соглашение о том, что в скором времени они вернут его, как только Чимин поправится. Почему вы так переживаете о нём? Ваша забота это ваше имущество. Разве нет?       — Именно поэтому и переживаю, господин следователь. Потому что Пак Чимин и был нашим имуществом. Слугой. Если вы не забыли. И с момента совершеннолетия должен перейти в наши руки.       — Так вы переживаете из-за этого?       Джин хмыкает. Будто всё действительно так просто.       — Я переживаю не о том, что не смогу его вновь заполучить. Я переживаю о документах и об имуществе, которое вы намерены отнять у нас. Его вы тоже отберёте?       И следователь умолкает, на минуту задумываясь. Он думает долго. Молчит. А после поднимает взгляд и кивает.       — Получается, так. Он ведь тоже ваше имущество. Если, конечно, документы всё ещё у вас.       Джин не знает. Он не уверен. Именно поэтому его потряхивает. Ведь, если документы на Чимина не у них, то тогда...       — А если они не у нас...?       Следователь кидает на него долгий, изучающий взгляд, словно подозревая.       — В таком случае, Пак Чимина придётся вернуть тому, у кого находятся эти документы. И поиски прекратятся.       И... Джин совершенно не знает что с этим делать. Если раньше он точно знал всё обо всех, то сейчас не имел ни малейшего понятия даже о том, где сейчас его дом и не выгонят ли его завтра.       У Юнги. Они могут быть по-прежнему у Юнги. И если нет, то...       У Хосока.       Они единственные, кто мог забрать их и спрятать. Ведь иначе они бы не были так спокойны.       Поэтому он едет к Юнги. Они должны поговорить снова.

***

      Открывая дверь в дом, Джин проходит первым, а за ним и Хосок, осматриваясь.       У Хосока автоматически, словно с призрачным ощущением, появляется едкое, прокалывающее грудь насквозь желание заглянуть в ванную, как тогда...       В доме Чонгука.       Он надеется, что стоящая в доме тишина не будет такой долгой. И Юнги покажется. Потому что...       Потому что, чёрт, он звонил не так давно. Хоть и прошло две недели.       Но гостинная оказывается пустой. Настолько, что кажется, будто в ней никто и не жил.       Юнги так и не вернулся в свой дом?       Ни разу...?       Хосок тормозит взгляд на журнальном столике и диванах, возле которых ему стало плохо, а Юнги его спас.       Юнги его спас.       А Хосок не смог...       Ни разу не смог.       И он тормозит взгляд. Немедленно. Потому что в голове прорисовывается видение. Точнее, лёгкое напоминание о том, кто ещё бывал в этом доме.       А что, если...       — Хён, я... Я, кажется, знаю, где может быть Юнги, — говорит сразу после, как отмирает и поворачивает голову к старшему.       Джин сглатывает в судорожном ожидании.       — Поехали, я покажу дорогу.       И выходит из дома, зная, где точно найдет его.       Зная, где находится единственное укрытие Юнги.       И они едут в тот самый дом, о котором Джин ничего не знал всё это время.       — Ты не знал, что он живёт у Сольхён? — уже за рулём говорит в трубку Хосок.       — Я знал, что его выселяли, но не думал, что заставили переехать... Он ведь проходил терапию в Тэгу, а после приехал обратно в Пусан... Неужели снова уехал в родной город?       У Джина не встают на места пазлы целой картинки. Потому что, чёрт возьми, от него скрыли главное! Это было важно.       И чему удивляться, если они продолжают всё друг от друга скрывать?       — Юнги никогда после суда не посещал свой дом в Пусане, — говорит спустя долгую паузу Хосок, набравшись смелости. Окажись он сейчас перед лицом Сокджина, никогда бы не осмелился сказать то, что было на языке. — Он о нём уже забыл...       И, к огромному, давящему сожалению, не сходящему с места в его груди с того момента, как он видел эти глаза в последний раз живыми на скалах, он всё ещё помнил обо всём, что было связано с ним и его другом, с тем, что они натворили оба, с тем, что в месте, где оказался кто-то другой, должен был всегда быть он, как лучший друг, как брат.       — Забыл...?       — Он не помнит об этом доме. И даже не знает, что его у него отбирали... Он после выписки поехал сразу в Тэгу со мной и братом. Там мы его восстанавливали. И... я... хотел тебя позвать... Но думал, что ты расскажешь ему о том, что его дом выставлен на торги.       Джин понимает. Впервые понимает. И не хочет осуждать. Потому что Хосок делал это ради друга. Чтобы тот не переживал.       — Ты всё сделал правильно. Не переживай. Юнги было лучше в Тэгу и я рад, что он восстанавливался в покое, не зная ни о чем. Возможно, он бы... просто не смог встать после такой новости.       — У нас ведь ещё получится отстоять свои права на имущество, хён?       Джин не знает, что сказать прямо сейчас. Он не находит никакого ответа даже в глубине души. Потому что всё, что там находится – шторм. Не прекращающийся. Уносящий его мысленно всё дальше от этого места. Сносящий на своем пути всё.       Но он уверен, что не опустит руки.       Что продолжит делать всё ради друзей.       Чтобы им не пришлось пережить этого ужаса снова.

***

      Юнги не ждёт этой встречи, не мечтает о воссоединении и давно забыл про идею посетить гребанного Тэмина снова. Никаких вдруг, а что если, а может быть... Он просто забыл об этой идее. Навсегда.       Ну или...       Нет. Не совсем забыл.       Возможно, он мог бы давно всё решить. Но он выбрал просто продолжать жить. Будто ничего и не было. Будто это никогда не ранило его больше, чем всё, что происходило в его жизни до и после.       Сегодня его пригласили на встречу. И он бы пошёл. Будь это деловая встреча. Но это встреча романтического характера. И не то чтобы он в кого-то влюбился и согласился пойти на свидание, но он абсолютно точно не помнит момента, когда сказал «да». Возможно, он был пьян, был зол, был не в себе. Но каким-то образом из его уст вылетело определенно точное и уверенное «да».       И он должен пойти. Должен пойти и показать всем, что здоров, что жив и в порядке и его не одолевают глупые мысли, потому что он не глупый. Он должен был пойти и улыбаться, натягивая даже против воли ту улыбку, которой сам видеть не хотел. Но был уверен, что она подействует и больше не заставит глаза напротив плакать. На этот раз он больше не должен этого допустить. Он просто должен пойти и сказать, что он в порядке. Доказать. И позволить себе отпустить прошлое, которое давно пора забыть. Он должен отпустить. Должен улыбаться. Должен жить дальше и сегодня, несмотря ни на что, пойти на эту гребанную встречу. Должен. Потому что обещал.       И он не глупый.       Он не ворошит прошлое и не гонится в слепой вере догнать и вернуть это прошлое. Он пришел к ней. Натянутая улыбка, сияющие в притворстве, что всё в порядке, глаза.       И так же не помнит того, как пришел в это шумное место, где еще не было Сольхён. Помнит лишь момент, когда осмотрел осудительным взглядом находящихся вокруг и тихо выдохнул. Помнит вспышку. Как заметил среди других знакомую макушку, как выследил его, пристально наблюдая за движениями, всё так же скромными, но прекрасными. Как, проходя вглубь, чувствовал усилившееся напряжение, но спустил это на смену обстановки после работы.       Однако в этой толпе людей, где все чувствуют себя комфортно и свободно, он ощущает прилив паники. В эту самую минуту голову кружит от осознания, что он в нескольких метрах от заветного прикосновения. Он может подойти, рассказать о чувствах, поговорить на чистоту, забыть о страхе и переживаниях, но сердце будто упирается и начинает замедляться в момент, когда он замечает чужие руки на талии его мальчика...             Чёрные уложенные аккуратно волосы, чистое сияющее личико с недрогнувшим выражением лица, когда к нему – явно с желанием подкатить – сели вплотную за бар и предложили угостить коктейлем. На что он то ли смущённо то ли стыдливо увёл взгляд, но не скрыл улыбки.       Чёртовой, проклятой улыбки, которая...       Он был в ярости, увидев его с кем-то. Да. На этот раз он хотел подойти и показаться ему на глаза, чтобы тому стало стыдно. Настолько стыдно, что он бы убежал прочь и никогда не смел даже мерещится ему.       Потому что он мерещился.       Но когда Чимин явно его заметил, то уходить и прятаться не стал. Ему не было стыдно. И он не прятался от взглядов.       У Юнги в глазах плясали черти, шепча «убей его». И он шёл к ним. Уверенно, медленно и надвигающейся бурей смотрел только на цель.       Чимин напрягся и отошёл от барной стойки к коридору, где Юнги тут же поймал его и прижал к стене.       И... всё. На этом его попытки сбежать от самого себя рухнули.       Он сдался.       — Значит, всё-таки сбежал? — крепко держа чужие запястья, вывернув их за его спиной, прошипел над ухом.       — Отпусти, мне больно! — шипит парень, дёргая руки.       Внезапно.       Вот как?       — Больно? — с усмешкой удивляется Мин, продолжая сдавливать его руки. — А шляться по клубам, я смотрю, тебе не больно. И давно ты на свободе?       Чимин молчит, отвечать не хочет. Да и считает, что никому не должно быть дела до этого. Но руки действительно сильно болят от миновской хватки. И терпеть это он уже не может, толкает ногой его в колено и вырывается из рук, но бежать не успевает. Юнги прижимает вновь его к стене, хватая за плечи.       На этот раз обеими руками и сдавливая из тех сил, что проснулись в нём, как только до него дошло что происходит – он не спит и ему не мерещится.       Это он. Чёртов Пак Чимин, который сбежал и теперь мазолит ему глаза, осмелившись появиться здесь.       Хах. Как глупо.       — Чимин! — уже с повышенным тоном рычит Юнги, не боясь, что их услышат.       — Не смей называть меня по имени своим поганым языком! — Чимин прожигает взглядом глаза Юнги, ощущая, как неожиданно трепещет сердце и закипает кровь.       — Ах поганым, значит? — вскидывает брови в удивлении, но больше не может себя сдержать в гневе. Он приближается к его лицу, дышит отрывисто и шепчет в самые губы, смотря на то, как Пак их неуверенно поджимает и облизывает. — А раньше тебе он нравился...       Юнги, не оставляя между ними ни единого миллиметра, абсолютно не осознавая того, что творит, делает то, от чего себя же и будет ненавидеть до конца своих дней.       Он резко впивается своими губами в его и чувствует всю ту нежность и боль, что испытывал раньше. Только этот поцелуй слаще. Он жадный до кипящей крови, до ярких молний в глазах и до болючих покусываний. Он рвёт и мечет, пользуясь моментом слабости и внезапной вспышки. Помутнение сработало как слабительное. И не только у него. Его тут же обдало жаром, а сбитое и учащенное дыхание напротив придавало сил стоять дальше и вжиматься в податливое тело, раскрывающееся снова, как молодой росток, перед ним одним.       Но что-то идёт не так.       Что-то рушится...       Он слышит вздох, как только они отстраняются.       Чимин кратко поднимает взгляд и теряется в омуте этих глаз. Он отстраняется лишь когда ему позволяют это сделать.       У Юнги явно поехала крыша, он не планировал говорить это и делать это. Но сказал то, что сказал. Сделал то, что хотел...       И у Пака зрачки в секунду расширились, но он не поддавался временному помутнению рассудка и просто молчал, стараясь сейчас избежать встреч взглядами. Только вот было поздно. Юнги его буквально наизусть выучил. Сейчас всё было видно по его нервным сглатываниям и попыткам увести взгляд.       Вспышка гнева прошла и из всех ощущений остатком бились лёгкие волны обиды. Никакого смущения, стеснения или желания. Животный рык, вырвавшийся из гортани Юнги, моментально вывел Чимина на поверхность из-под толщи вод черного океана. И любые мысли о нем, как о бывшем парне, который к нему сейчас прикасается снова, исчезли в секунду. Его буквально выкинуло лицом в песок.       Прикосновения сразу стали не такими нежными и вся романтизация момента спала, как временная температура. И куда-то резко улетело настроение, которое минуту назад бушевало в груди и подталкивало самому сделать первый шаг.       Гнев и только гнев горел в этих глазах напротив. И вряд ли стоило ожидать чего-то иного.       Чимин вдруг встрепянулся и гордо поднял голову, сделавшись откуда-то таким важным и непробиваемым.       — Отпустите... иначе я вынужден буду...       Ого... Уже на вы?       — Что? — не желая дослушивать, Юнги грубо перебивает его. Кажется, сейчас он даже имел наглости усмехнуться, приблизившись через чур близко к лицу этого дьявола. — Пожалуешься своему папочке? Ах да, ты, наверно, не знаешь кому из них побежать плакаться... — наигранно и вполне убедительно давит тот, продолжая выводить из себя Чимина. — Своему безумному отцу или любовнику, с которым спишь? Или, может, сразу обоим? Один прибежит меня побить с превеликим удовольствием, а второй поможет меня убить и запрятать в дурку, да?       Ужас и непонимание в глазах Чимина разростаются с каждой секундой и с каждым осознанием того, насколько жалким стал Юнги, которого он когда-то знал. И ведь сейчас было совсем не плохо, когда они были близки, стояли друг перед другом с явным желанием обнять друг друга, прижаться, как тогда, и смотрели с неистовой тоской. Всё было прекрасно, когда он сам поцеловал его, что не могло не понравиться. Чёрт, да он готов был взвыть под ним хоть в эту секунду. Но всё в миг разрушил, как смерчь, Юнги.       — Иначе я вынужден буду расценивать это как нападение на сотрудника, — глаза вдруг заблестели от слёз, в которых накопилась вся обида за прошлое. Он смотрел на своего некогда хозяина, друга и любимого человека, как на совершенно незнакомого. И ведь всё почти говорило само за себя: они чужие отныне и навсегда, и вряд ли что-то это изменит. Только вот глаза не врут. И в глазах Чимина – самая настоящая, непритворная, но хорошо прикрытая тоска.       — Сотрудника? — на лице Юнги вдруг расцветает нервная усмешка. — Так ты здесь работаешь... Ну что ж, похвально. Хороший карьерный рост.       И ноги сами начали идти назад, спеша скорее выйти из здания и забыть, что вообще сюда приходили. В голове крутились непристойные мысли, но он отмёл их снова, зная, что Чимин...       Хотя нет, Чимина он уже совсем не знал. Кто он, какой, почему, с кем, из-за чего и для чего?       Не знал. И не хотел знать.       — Желаю удачи, — бросив напоследок, не веря собственным ушам, он развернулся и с ужасом на лице направился к выходу, где его уже встречали двое крупных мужчин в формах.       Не сильно на них отвлекаясь, Юнги схватился за шею и начал поглаживать одно и то же место, сжимая и разжимая пальцы. Хотелось себя задушить и проглотить язык, чтобы никогда больше не оказываться в столь глупой ситуации. И зачем он только начал этот разговор?       Он не глупый. Он ведь не...       Чёрт.       Мужчины в формах остановили его одной рукой и преградили путь, заставив того поднять голову и схмуриться в ответ.       — И? Как это понимать? — выжидающе повышает тон голоса Юнги, когда понимает, что остался один в этом тёмном коридоре, где почему-то перестали проходить люди. Обернувшись, он не нашёл Чимина и стал сильно нервничать. Если это его шутки, то он скоро получит за всё, пусть только появится ещё раз перед ним.       — Вас не велено было отпускать без разрешения босса, — грубо отрезав, мужчина принял исходное положение и сцепил руки позади поясницы.       — Дождитесь его, и после его разрешения вы сможете покинуть здание, — добавил второй, смотря вдаль и встав в таком же положении.       Юнги рыпаться не стал и буянить тоже. Но в голове созрел вопрос:       — А ваш босс, часом, не эта мелочь пузатая, которая со мной только что говорила? — скорее на грани гнева, чем усмешки, проговорил он, надеясь, что это не так. — Если это реально он, то отпускайте меня спокойно, потому что и он тоже особо не желает моего присутствия здесь.       Но далее ответов уже не было. Охранники продолжили стоять в тишине и наблюдать за периметром.       — Ясно, — смрившись с тем, что это бесполезно, Юнги встал около стены и прислонился к ней спиной, сложив руки на груди.       Смотря через весь коридор на дальний зал, он слышал музыку и видел, как весело тем людям внутри. А ведь когда-то и он посещал такие места чисто ради забавы, чтобы разгрузиться. А сейчас он безработный бомж, у которого на счету хватает едва только на еду и почасовое проживание в чьей-нибудь квартире. И сейчас он стоит в коридоре неизвестного клуба в совершенно другом городе и ожидает хозяина заведения, чтобы просто уйти. А ещё в этом же месте работает одно чудо под названием «Пак Чимин», словно сама судьба насмеивается над ним, из раза в раз делая больнее.       Но, к счастью, долго ждать ему не приходится и, как только шум в клубе спадает и музыка стихает по мере уменьшения количества посетителей, он замечает человека в деловом костюме и вдруг выпрямляется, встав с пола. Оттряхнувшись, он протягивает руку, но на лице того мужчины не проявляется даже капля доброжелательности.       — Что тут происходит? — внезапно спрашивает он, подойдя к охранникам и косо глядя на довольно знакомого посетителя. — Вы не видите? Человек уйти хочет. Отпустите.       Охранники, не теряя ни секунды, тут же отходят от двери и пропускают Юнги. А тот вкопанным стоит на месте и не особо понимает что происходит.       Он помнит этого человека. Помнит его глаза. И голос...       Это...       Это ведь не может быть он?!       Не может?       Он...       Это тот самый человек, который только что буквально клеился к его Пак Чимину, зажатому между столиком и его ногами! Какого хрена!?       Чимин... спит не только с Тэмином, но и с этим 40-ка летним стариком...?        Хотя... Ему не должно быть дела. Совсем. Никакого.       Он обещал себе.       С кем бы он ни спал, пусть... пусть делает что хочет.       Ему нет абсолютно никакого дела, перед кем стелится Чимин.       Юнги покидает клуб и решает больше не возвращаться. Никогда.       И слежку не ведёт. Все мысли о слежке и желании наблюдать хотя бы со стороны разом испаряются, когда до его едва здравого разума доходит, что он не должен так унижаться. Чимин выбрал свой путь. И лучше всего будет оставить его в покое навсегда. Теперь их пути не сойдутся. Он принадлежит сам себе.

***

      Хосок находит только одну единственную причину, по которой ему приходится молчать уже вторые сутки. Он проводит линии между каждым из них и пытается выловить место столкновения, где и почему они могли бы встретиться. Потому что... Потому что просто невозможно сидеть на месте и смотреть, как за окном в оглушающей тишине застывает даже воздух, не давая ни намёка на шевеление ветвей деревьев, за которыми он усердно наблюдает уже второй час.       И они должны действовать. По крайней мере, до момента, пока ещё кто-нибудь, в роде Джина, не пришёл и не сказал, как им стоило бы быть осторожнее в этот раз и не попадаться на глаза полиции, если они не хотят стать игрушкой в чужих руках. Будто бы сейчас они ими не являются.       Но Хосок молчит. Терпит то, во что даже верить с трудом удаётся, но верит и молчит. Ведь где-то там – за стенами охраняемого и закрытого места – находится его брат, лежит без сознания и всё ещё не приходит в себя, а врачи вокруг него разводят руками и не дают никаких прогнозов. Снова.       Это происходит снова.       Юнги лежал так же. Не просыпался. Не было ни единой надежды, когда все отпускали руки и плакали, молясь, чтобы завтрашний день принёс облегчение и снял с их плеч груз. Он помнит каждый день и каждую ночь, когда не мог даже сомкнуть глаз, ожидая, что Юнги обязательно проснётся. Потому что он должен был. Должен был вернуться и объясниться перед ним для начала, а после взять ответственность за то, что им приходилось сходить с ума в неведении и слезах, а он собирался покончить с собой и уйти.       Теперь, когда там находится его брат, он не сможет даже попытаться сомкнуть глаза. Ибо сердце его разрывает на части от всех тех же ощущений, как и с Юнги, когда в голову не лезло ничего, кроме этих громких и обаинительных «Это был ты! Ты лжец! Ты всё испортил! Всё из-за тебя! Это началось из-за тебя!» и самый уничижителбный взгляд в его жизни, смотрящий уже не с презрением, а с самым настоящим ужасом и недоверием в глазах. Там были ребята. И они всё видели. И они это помнят. Но Хосок – тот, кто никогда не сможет этого забыть и простить себе.       Потому что он виноват в том, что случилось с Юнги.       И виноват в том, что случилось с Чонгуком.       И раз выхода нет, раз надежды нет, раз он даже не смеет больше просить прощения, он просто попытается в последний раз исправить то, что натворил. Взять в свои руки и, наконец, довести до логического конца. В случае, если... случится самое худшее, он бы смог хоть немного, хоть на секунду не считать себя уродом, испортившим всё и попытавшимся всё исправить.       Поэтому...       Он медленно поднимается. Выключает телефон, отправив сообщение, и идёт к выходу, зная, что не вернётся, не сделав то, что должен.       И если у него получится... если только получится уловить хоть крупицу на светлое будущее, он больше не отправится в это место и забудет всё.       Как Юнги и просил его сделать с самого начала.

***

      Дверь распахивается неожиданно быстро. Он не успевает одуматься и придумать что сказать и лишь улыбается так, как привык всегда. Миролюбиво.       — Проходи... — звучит скорее с вопросом, чем утвердительно, но он проходит.       Чимин отходит недалеко. Лишь останавливается у дивана и разворачивается, сложив руки на груди.       Еще несколько месяцев назад, когда у него единственного не было никакого шанса на то, чтобы видеть Юнги и говорить с ним, Хосок был тем, кто предложил намного больше, чем имел право. И он отвёл его туда. К самому логову дьявола, к тому, кто мог убить, если бы сам не был на грани жизни и смерти. А после предложил подойти и протянуть руку в пасть монстра, зная, что, как бы сильно тот не хотел, всё равно бы ничего не сделал.       Потому что не помнил ничего.       Чимину, находившемуся тогда в оцепенении, как и Хосоку, которого едва различал от врачей, он бы ничего не сделал. Хотя у Чимина и была вероятность в голове, что его могли узнать, но смолчать, сделать вид, что не узнали, чтобы запомнить, чтобы не спугнуть и, возможно, когда он попытался бы протянуть руку, он бы, может, и откусил бы её в самом деле.       Но с тех пор он не пытался, не смог. И смотреть в глаза, которые – он помнит – смотрели на него когда-то с ненавистью, теперь были стеклянными и не помнили ничего. Он словно оказался подо льдом. В ледяной воде. В вечной мерзлоте. Где не было шанса на отморозку и воспоминания. Он словно... оледеневший кусок камня, который ничего не мог вспомнить и выцепить даже краем сознания обрезки из прошлого, чтобы собрать кого-то похожего на Чимина.       И Хосок единственный, кто видел и знал как выглядел тогда обезоруженный Чимин перед обезоруженным Юнги. Юнги был сломлен. Ужасно. Он был беспомощен. И Чимин, хоть и не испытывал жалости, всё равно не мог удержаться от пары капель слёз, застрявших на ресницах, потому что он был сломлен так же и был единственным, кто помнил, как ощущается эта боль внутри, когда тебя проедает пустота и обволакивающее одиночество, пока в голове не может связаться ни единой мысли, просто потому что ты – всего лишь овощ, привязанный к коляске и не имеющий возможности самостоятельно передвигаться, и ты даже не можешь ощутить боль.       Тогда они были там. И имели схожие состояния. Чимин мог его понять и...       ...пытался.       Ведь он прибыл именно для этого. И именно поэтому пытался помочь.       Но... Что-то пошло не так. Образовавшийся в горле ком, скопившиеся в глазах слёзы и дикое желание вырваться из реальности заставили бежать. Убежать снова. Далеко. Подальше от него. Подальше от воспоминаний и глупойглупойглупой жалости.       Но уже не к Юнги. К самому себе.       И он сбежал. Он сделал всё, чтобы больше никогда...       Нет.       Он больше не будет.       — За чем бы ты ни пришёл, причин даже разговаривать у нас больше нет. Уходи, — говорит с ходу Чимин, возвращая Хосока к реальности.       — Стой. Выслушай...       И Чимин не собирался уходить. Он слушал.       — Пожалуйста, я знаю, как ты реагируешь на все эти темы, и я знаю, насколько тебе неприятно вспоминать, но... — он внезапно тормозит, обводя глазами лицо напротив, отражающее идеальную отстраненность и холодность, поражаясь, как в действительности схожи эти люди. — Но... Есть одно дело... В котором без тебя мы не справимся.       Он выдыхает в следующую секунду всё то, что просто не поместилось в одно дыхание и готовится произнести дальше то, что ещё более важно, но сбивается мыслью о том, насколько сейчас вообще уместно это просить. Да, он обещал не тревожить, не приезжать, но... Это действительно важно.       — И твоя помощь нам очень... очень... очень нужна. Пожалуйста. Пойми.       Чимин смотрит недоверчиво. Знает, что его может ждать после этой фразы, но упрямо выслушивает, потому что умеет это делать, в отличие от других.       Хосок чувствует как от напряжения между ними по коже ползут мурашки и холод пробирается вплоть до корней волос, заставляя замереть. Но говорит. Медленно и осторожно.       — Юнги... Он... — и делает выдох, хоть так сильно не хочет, зная и предчувствуя реакцию, что уже вырывается с лица Чимина, но предусмотрительно выставляет ладонь перед ним и шикает, прежде, чем Чимин успевает что-то сказать, — Стой. Молчи. Пожалуйста. Просто послушай. Юнги в беде. И я на этот раз не шучу, ничего такого. Я не прошу тебя поехать к нему прямо сейчас, но...       — Убирайся. Нет. Пошёл вон.       Чимин не дослушивает. Конечно. И обрывает речь так, что Хосоку хочется взвыть, заорать и заматериться, а потом связать его и посадить на стул, чтобы услышал. Хоть раз услышал и понял.       — Да пойми же ты...       И обрывается резким и оглушительным:       — Я не собираюсь ничего понимать! Убирайся!       В ответ ему указывают взмахом руки в сторону двери и даже топают в ту сторону, чтобы открыть и сопроводить прочь.       Хосок делает глубокий вдох и выдох, вознося взгляд в потолок, в котором не находит ответов. Он больше не может. Правда.       — Слушай, Чимин, ты ещё не знаешь ничего, но уже прогоняешь... — разворачиваясь к нему, но снова замолкая, потому что Чимин не стоит у двери, а уже направляется к нему и хватает за локоть, дергая в сторону двери так, что тот едва успевает удержаться на ногах и заметить куда летит от внезапного толчка.       Он не ударяется, но прилетает в косяк двери, успев задержаться руками, сразу же оборачиваясь к громко набирающему воздух через расширяющиеся ноздри Чимину, у которого едва ли только волосы дыбом не встают от того, что он уже с ног до головы заряжен гневом и желанием убивать. Его рука сжимается в кулак и угрожающе приподнимается, вновь разжимаясь. Он ловит в этом предупредительный знак.       — Уходи. Пока я не сделал ничего.       — Послушай... Правда...       — Я не хочу ничего слушать. Прочь.       — Чимин, — с нажимом.       — Пошёл... вон.       И он слышит, как чужое сердце забивается в бешеном ритме, грозясь выскочить. Но он не приехал, чтобы добиться ещё одного пациента в больнице. Как раз наоборот, чтобы спасти одного оттуда, он просто...       — Я просто хотел помочь брату. Всего лишь... дать себе шанс простить себя. Потому что брат не простит. Чонгук никогда не простит мне того, что с ним случилось из-за меня. И я никогда больше не посмотрю ему в глаза, хоть так сильно и пытаюсь взять себя в руки и говорю, что справлюсь. Я смог бы, но... Ты должен меня понять. Ты тоже... не посмотришь в глаза человека, которому причинил боль. И человек, причинивший боль тебе, не сможет посмотреть тебе в глаза, если встретится.       Он отстраняется от стены, пользуясь внезапной тишиной. За которой, конечно же, ничего хорошего не скрывается. Потому что Чимин всё ещё обозлённо дышит и смотрит. Уже не так яростно, но всё ещё сжимая кулаки.       — Ты ведь знаешь... Он не сможет.       Чимин не знает, к чему всё это говорят прямо сейчас и как это связано с его просьбой, но молчит и слушает. Потому что ему немного удалось перебороть себя и дать отдышаться, чтобы не сделать ничего глупого. И потому что ему до побеления костяшек сжатых кулаков хочется узнать, что же такого ему скажет этот человек, понятия не имеющий о том, что в крови Чимина сейчас бурлит и сжигает его.       — Юнги слаб. Он стал... беспомощным и... совсем не вникает в дела. Он даже не знает, что его имущество продают и скоро ему негде будет жить. Он... Он совсем один и... Ему будет трудно. Трудно идти заново по тому же пути. Потому что рядом нет тебя. Потому что раньше он делал всё благодаря тебе и ради тебя. Он находил силы, а сейчас...       — А сейчас что!?       И это жесткое что, прозвучавшее, как угроза или попытка подловить и заткнуть, возымела действие. Хосок замолк. Чтобы понять. Чтобы осознать, что сказал. Возможно, он действительно перегнул с преувеличениями, но... по факту ведь так и было...       Но, смотря на Чимина, он становится в этом не уверен.       Всё больше и больше. Пока длится эта пауза между ними. Пока их взгляды не могут оторваться друг от друга. И пока он медленно надвигается к нему, сжимая в кулак вторую руку.       — Ты... правда думал... что я сейчас расплачусь от твоих слов и побегу спасать твоего никчемного друга, которому, по хорошему бы, сидеть за решёткой или кормить червей под землёй, потому что он сам во всём виноват? Ты думаешь, я настолько глуп и наивен?       Хосок не дышит.       Черт. Он ожидал не этого. Совсем не этого...       — Я скажу один раз и лучше бы тебе послушать и больше не нервировать меня. Потому что я дважды не повторяю, — подходя ближе и устанавливая более чёткий и напрягающий зрительный контакт, делает глубокий вдох и выдыхает, когда Хосок от напряжения стискивает челюсть, слегка шевеля ею. — Человек, о котором ты говоришь, совсем недавно ещё бродил по клубам и, кажется, не собирался страдать о своей никчемной жизни и о каком-то имуществе. Но мне плевать. И было плевать, пока он внезапно не выследил меня, не схватил и не прижал к стене, словно маньяк, пытавшийся меня убить. Он смотрел так, словно не сожалел никогда, ни единой секунды в своей жизни, ни разу и не думал страдать о прошлом, не был болен и не был тем человеком, кто спрыгнул со скалы ещё год назад. Утверждая о своём друге, что он страдает и беспомощен, ты уверен, что говоришь о том, кем он действительно является?! Или это его новая личность, которая не помнит прошлого или забывает в нужный момент, я не знаю, но делает это так, будто он создаёт эти маски каждый день и уже никто вокруг не узнаёт его настоящего. Потому что его нет! Я не знаю и знать не хочу, почему ты так горишь желанием его защищать. Ты ведь пришёл за этим? Что ещё я должен подписать, чтобы ты отстал от меня со своим шизанутым другом? Я ничего не хочу. Давно. Ни от него. Ни от тебя. И мне плевать, какие у него там проблемы. Потому что я вижу перед собой человека, который радуется жизни, живёт спокойно в другом, новом доме и даже нашёл себе сожительницу чтобы не скучать или, может, не знаю, уничтожать и её жизнь, потому что больше никого рядом нет. Я не понимаю и не хочу больше пытаться понять этого человека, которого мне даже человеком назвать сложно. Просто нет дела до него. Жив ли он, умер ли, пытался ли снова себя убить, плохо ли ему, что с его имуществом и как это вообще связано с вами и твоим братом. И мне не хочется слышать. Не хочется знать и видеть его снова. Потому что он мерзкиймерзкиймерзкий!       И он вздыхает. От того, что говорил без остановки, вдруг сам делает паузу, вздыхает глубже воздух и отходит на шаг назад, опустив взгляд. Собравшись мыслями, он поднимает взгляд и смахивает с лица отвисшую прядь волос.       Хосок мысленно ненавидит себя за то, что пришёл снова, и за то, что даже не подозревал о том, насколько может поджечь человека, только лишь упомянув его имя.       Настолько ли всё...       ...плохо?       Он так сильно его ненавидит? Так сильно, что даже слышать не может? Так сильно, что...       Он видит – на чужом лице от ярости пылают глаза, снова искрятся, снова наполняются гневом и, кажется, слезами. И это так чертовски несправедливо. Почему он так поступает? Почему просто не прогонит его и не закроет дверь, чтобы больше никогда не видеть?       Хосок не должен был приезжать.       — Прости... — отходя от стены и опустив взгляд, говорит на выдохе. Его почти не слышно, но он знает, что это уже не важно. Он просто должен уйти.       Потому что его не хотят слышать. И имеют право. Конечно.       Он разворачивается медленно, ощущая спиной, как холод чужого взгляда прожигает в нем дыру. Он уходит медленно. Но внезапно останавливается. Когда в ушах звучит голос Чонгука, голос человека, который он больше может не услышать. И голос Юнги, которого он покрывал всё это время, не зная, каким человеком он стал, пока все его защищали и спасали.       Неужели всё дошло до такого?       Когда Юнги стал настолько... жалким...       — Не прощай, хорошо, — внезапно говорит Хосок, поворачиваясь и не поднимая головы. Он понимает. Не должен говорить и не имеет права просить. — Можешь никого из нас не прощать. Но... будь у тебя возможность исправить тот момент, когда из-за тебя мог умереть кто-то другой... ты разве не использовал бы все шансы, даже если последние и самые безнадежные, чтобы просто избавиться от груза в душе и... хотя бы раз... уснуть без слёз и боли?       Тишина разрывает расстояние между ними. Чимин молчит настолько долго, что Хосоку хочется больше не стоять здесь, никогда больше не слышать даже собственного голоса, не видеть ничьих лиц и... он просто должен уйти.       Руки дрожат. В груди, кажется, собирается странное и непреодолимое чувство сожаления и тяжести, с которым он не в силах справиться. Потому что начинает дрожать и судорожно моргать глазами, из которых вот-вот по льются слёзы. Он знает, что да.       И на глазах вскипает та кровь, что будто прониклась в него в тот день, когда тело самого близкого человека оказалось обездвиженным прямо у его ног, бездыханным, холодным и... не живым.       Он не может сдвинуться. Что-то так сильно не даёт ему сдвинуться. Он знает – не сможет уйти так просто. Потому что... на кону жизнь брата, которая намного... намного важнее собственной. Ведь если он не выживет... как будут жить Тэхён, Сокджин, Намджун, Юнги и он? Они не простят себя. Они будут винить и...       А если...       Нет. Нет. Нет.       Ни за что.       — Чимин, прошу... Ты не можешь сделать это ради Юнги. Я понимаю. Клянусь, я понимаю. И я не прошу тебя его простить. Но вам нужно увидеться. Один раз. Просто... спросить его о том, что спрашивали у него в больнице... Мне нужно это знать. Очень нужно.       И поднимает взгляд, чтобы посмотреть в те глаза, в которых не горит огонь, которые потухли, которые задумались или...       Он просто смотрит в пустоту перед собой. Очень задумчиво. И молча.       — Почему ты сам не спросишь его об этом? — спрашивает наконец, не поднимая взгляда.       Хосок вздыхает, уводя взгляд и проводя рукой по лицу:       — Потому что он не должен знать, зачем мне это. Он... Он не знает что случилось с Чонгуком.       Чимин держит взгляд перед собой и всё ещё смотрит в пустоту, но внезапно услышаное одергивает его и заставляет посмотреть в глаза Хосока. Потому что...       — А что с Чонгуком...?       Хосок делает короткий выдох:       — Это долгая история. Но об этом ребята не знают. Только я и Джин. Это сейчас не важно. Просто... скажи... ты поможешь?       Чимин, у которого, кажется, есть только одна причина ехать туда вновь, уже хочет согласиться. Хочет искренне помочь тому, кто не виноват ни в чем. Но... видеться с тем человеком, вновь возвращаться в старый ад только ради помощи не сильно значимым людям... это не в его принципах. Он не нарушит клятвы и в тот город не вернётся. Нет.       Когда его глаза поднимаются к лицу напротив, он видит, как взгляд Хосока буквально цепляется за него, за единственный шанс, и он может это понять, как никто другой, но...       Почему он должен?       А если это ловушка?       Если все его слова это одна большая ложь и его цель – выманить его из квартиры и привезти к...       — Нет, — срывается с губ моментально.       — Что? — не веряще искривляя выражение лица, Хосок замирает.       Чёрт. Нет. Не может быть. Почему?       Чимин отрицательно мотает головой, и в приступе подступающей истерики разворачивается, чтобы уйти и оставить его без выбора, но внезапно...       Голос... твёрдый и уверенный, заставляющий резко остановиться и почувствовать, как по коже бегут мурашки и противное чувство отвращения, доносится в спину:       — В таком случае, я вынужден буду...       Нетнетнет. Только не это. Только не это. Только не смей говорить то, что уничтожит какое-либо хорошее мнение о тебе. Не вздумай. Пожалуйста. Нет.       Он вздрагивает. Чувствуя, как мерзкий и противный холод проникает в тело, пробирается к сердцу, вымораживает конечности и не позволяя шевельнуться. Он знает это чувство. Знает, как сильно его ненавидит. Потому что то, чем всё заканчивается, не приводит ни к чему хорошему.       — ...предоставить документы на твоё опекунство лаборатории, — завершает фразу и ждёт ответа, сглатывая сразу после вязкую слюну.       В горле застревает что-то отвратительное и тяжёлое, больно впивающееся в стенки гортани, режущее и оставляющее шрамы. Он ощущает горечь и ярость, смешивающуюся внутри, когда чувство заполненности горла кровью заставляет скорчиться. Он разворачивается, чтобы встретиться лицом к лицу с дьяволом, которого теперь тоже ненавидит. Потому что...       Он стал таким же.       Стал как и его друг. Никчёмным и настолько жалким, что готов рисковать не только своей жизнью, но и чужой. Просто чтобы что? Чтобы спасти кого-то? Разве не он совсем недавно молил его помочь, просил и бегал по пятам, чтобы уговорить приехать в тот город, где каждая гребанная частица этих мест заставляет плакать и болеть сердце. Он ведь знает. Знает, но делает это. Просто чтобы помочь другу, чтобы спасти его от допросов и лишних обвинений. И если он был согласен, только потому что это всё равно не имело бы влияния и значения на фоне всего произошедшего и сотворенного им, то сейчас...       Дела обстоят иначе. Лаборатория... Эти люди... Они его поймают. И убьют. Они...       Почему он так жаждет, чтобы Чимин поехал? Что такого важного там, что он действительно готов на подобную низость?       — Ты не посмеешь. Нет, — мотая головой и отходя на шаг, Чимин слышит собственное сердцебиение. Впервые так сильно за столько времени, когда он уже отвык от страха. Потому что это был он. Этот чёртов, разрывающий мозг на части, сковывающий его на месте, страх.       Что его найдут. Запрут. Заставят мучиться. Кричать. Он снова будет пытаться сбежать и не сможет. И снова... Снова этот водоворот, в котором больно будет только ему. Снова одиночество и мерзкие руки. Глаза в гневе. Темные стены. И этот образ, преследующий его всю жизнь.       — Почему не могу, Чимин? — говорит внезапно низким тоном, подходя ближе и всматриваясь в зрачки, испуганно мечущиеся от одного глаза Хосока к другому в неверии. — Документы на тебя у меня. И если кто и сможет тебя забрать к себе снова, то это буду я. Только я. И ты это знаешь.       — Ты не посмеешь.       — Я бы не стал, правда. Я бы не сделал это и без твоих угроз и просьб. Я знаю, — складывая руки в карманы брюк, он поворачивает голову в сторону, — Но знаешь... Когда на кону жизнь близкого человека...       — Так значит... Сокджин был прав? — внезапно тихо.       — Что?       — Вы никогда не станете выбирать меня, если речь пойдёт о выборе между друзьями и мной. И друзья всегда будут важнее, — проговаривая это с чувством сожаления и боли от воспоминаний тех дней, ощущая прожигающую пустоту от этих слов, он вдруг замирает, позволяя себе впиться обиженным взглядом в глаза Хосока. — Это правда? Это действительно так? Ты... готов будешь рискнуть моей жизнью, чтобы спасти их...?       Хотя да. Конечно да. Разве не очевидно? Разве с самого начала он не заявил об этом открыто? Юнги был и будет его другом. Что бы между ними ни было. И ради него он будет рисковать, пойдёт на что угодно. Ради него подставит кого угодно. И, конечно, если это теперь касается брата, он не упустит шанса, чтобы добиться своего, ведь... ему не оставляют шанса.       Чимин не оставляет шанса, потому что так делали все вокруг с ним.       Хосок будет защищать своих любой ценой, потому что у него нет выбора. И что для него значит существование человека, который разрушил их дружбу с лучшим другом?       Он сделает это. Потому что...       Они ведь не друзья.       — Ты знаешь, я не сделал бы ничего плохого тебе. Но... дело не в цене брата и не в том, что я выбираю ребят, если это выбор между тобой и ими. Я ценю тебя не меньше. И помог бы тебе, если бы тебе нужна была помощь и если бы твоей жизни что-то угрожало.       Он подходит еще ближе. Кажется, что его глаза затапливают горечью и той самой безвыходной болью от собственной безвыходной жестокости.       — Ты должен меня понять, Чимин, — он давит. Своим голосом. Спокойным, вызывающим доверие и понимание. Чёртовым хладнокровием, которое теперь... словно не принадлежит прежнему Хосоку. Где тот Хосок? Есть ли он? Что с ним стало?       Он смотрит слишком завораживающе. Но опасно.       — И ты готов рисковать, даже зная, что они могут с тобой сделать, если сунешься к ним...? — Чимина переполняют эмоции, но что-то в глубине души трогает и дёргает его до сковывающей боли. Потому что смотреть на то, как обезоруживающе молчит Хосок, не имея ничего против него, но и не просит помощи, а почему-то ставит без выбора, слишком больно. — Ты думаешь, они не тронут тебя? Они же...       — Я знаю.       Вот как... И даже после этого...       Хосок смотрит так, словно – да, я бы сделал всё это, чтобы спасти кого-то очень важного; да, я бы пошёл на всё, даже зная, что могут навредить мне; да, это именно то, что ты думаешь.       — Почему лаборатория...?       — Полиция получит с этого выгоду, и могут даже не выдать тебя им. А что, если они используют тебя в своей выгоде или передадут просто в другие руки, что ещё хуже, чем если ты будешь там, где тебя не будут продавать и передавать из рук в руки, где не будут насиловать и где есть твой отец, который ни за что не даст тебя в обиду. Он... Он просто боится, что с тобой что-то сделают. Разве не лучше быть рядом с близким человеком? Что бы там ни было, отец есть отец. У тебя нет никого больше, кто бы переживал за тебя. Правда. Поэтому... я знаю, что там тебе будет лучше, чем вечно скрываться от полиции и суда. Да и суд тебя, так или иначе, отдал им. И тебе лучше не сбегать больше. Разве ты не понимаешь этого? С тобой может... случиться что угодно... Пока ты здесь, в городе, на виду у полиции. Да и они могут тебя посадить, ты ведь это понимаешь? Они пожалели один раз, списали на возраст и защитную реакцию, но... столько убийств, Чимин, это не шутки.       И... Чимин смотрит так, будто разбит. Настолько явно, что ничего иного просто выразить застывшим взглядом не получается. Он стоит на месте. Не шевелится. Даже, кажется, не может сделать и вдоха. А в глазах напротив блещет единственное – желание спасти жизнь Чонгука, помочь ребятам, любым способом.       — Ты только даёшь им больше повода тебя поймать...       Чимин смотрит в глаза, в которых читает «уходи», «я никогда не сожалел о том, как всё вышло», «и в тот день пришёл только ради друга».       — Пожалуйста, пойми меня, Чимин. Пойми и помоги... Чонгук должен жить. Он не может умереть, да ещё и в тюрьме. Мы лишимся всего. У нас больше ничего нет. И если сейчас они отберут всё, обвинят в том, чего мы не делали, и Чонгук знает, что не делали, он бы тоже пошёл на это ради нас всех...       Чимин не дышит. Смотрит пустыми глазами в пустоту. И вдруг опускает взгляд.       — Он так сильно защищал тебя... Он говорил столько гадостей мне из-за тебя. Потому что... он единственный, кто понимал тебя и хотел всегда, чтобы ты сбежал, ушёл от нас, не оставался с нами. И я... я просто уверен, он бы не бросил тебя, будь ты на его месте.       Могли ли эти слова быть правдой?       Чимин не мог верить ни во что. Ни в слова, ни в доказательства, потому что всё вокруг уже казалось смазанной мутью, сплошным туманом, где не ясно, кто говорил правду, кто помогал, кто желал добра, а кто был врагом.       Мог ли Хосок ради Чонгука в действительности пойти на это?       Мог.       Но...       — Помогая Чонгуку, я, вероятно, помогаю ещё и твоим друзьям, — предполагая и даже зная, что так и есть, он снова впал в сомнения, когда почти согласился.       В глазах Хосока не было лжи, но и не было истины. И сложнее всего было видеть то же, что горело в нём самом. Сомнение. И негодование.       Правильно ли то, что он вообще слушает его?       — Нет... — наконец, тихо и неуверенно.       — Нет, Чимин. Пожалуйста. Ты не можешь.       — Нет.       И отходя назад, Чимин не мог знать, что случится завтра, действительно ли это повлияет на жизнь другого человека, не мог знать, что прямо сейчас творилось в душе Хосока, и не мог знать, что сразу после, как он отвернется, чтобы уйти, чужие руки схватят за плечи и заставят замереть.       Он хотел обернуться. Хотел спросить. Взглянуть в глаза и узнать что это значило, но было поздно.       Рука дернулась, а за ней последовал удар.       Не Хосока. Его собственный.       Он ударил Хосока.       Он. Ударил. Хосока.       Чёрт. Что...       — Нет... — с судорожным выдохом, отходя от упавшего у его ног тела, он наконец взглянул на лицо, глаза на котором уже были закрыты, чтобы понять что-либо. — Боже, что я... что я наделал!? Нет... Нет... Как же это...       И словно собственный голос был чужим. Словно руки снова были в крови и взгляд поймал мертвеца. Словно в голове, как и в ту ночь, смешались мысли от сомнений, но в груди не было сожаления.       Как только он отошёл ещё на пару шагов, его взгляд зацепился за косяк двери, об который Хосок ударился затылком. И там... Там была кровь...       Чёртчёртчёрт.       — Нет... Нет, пожалуйста...       Он садится на корточки, нахмуриваясь и от испуга даже боясь дышать рядом, пытается дрожащими руками приподнять голову за подбородок, но вдруг дёргает рукой и отскакивает, заметив ещё больше крови, стекающей за ухом.       Он... Он правда...       ...правда убил его?       На глаза навернулись слёзы, затмившие картинку перед ним. Всё расплывалось, сжалось и крутились, словно пыталась сжать его мозг до крупицы и сдавить до совершенно маленького сгустка крови.       Он не знал что делать. Абсолютно не знал.       Только ноги помнили, как уходили прочь. Всегда. Уходили и не возвращались к телам. Он не помнит больше ничего.       Страх. Слёзы. Мондраж. Истерика. Непринятие.       Одновременно с непринятием он ощущал то, что ощущать просто не способен был, выработав в себе железную выдержку к обстоятельствам подобного рода, – слабость и боль. Слабость от неверия в произошедшего. И боль... от угрызений совести, ведь она в нём ещё была.       Сердце, сжавшееся на минуту, вновь смогло забиться, когда в голову пришла лишь одна единственная, до конца не осознанная им, мысль – бежать.       Он должен. Он должен бежать.       И в следующий миг, едва оторвав взгляд и поднявшись на ноги, он, вытирая наспех слёзы и обходя тело, уже выходил из квартиры, закрывая дверь и оставляя позади то, что хотелось скорее забыть, чтобы больше не дышать так сбито, не задыхаться от накатывающего чувства и от разбивающегося сердца. Потому что было больно. Было невыносимо больно.       И, кажется, впервые... Впервые так сильно не хотелось быть тем, кем он был. Хотелось вернуться в прошлое и всё исправить. Ведь он мог. Мог сделать иначе. Сказать эти чёртовы слова и помочь.       Почему обязательно нужно было всё разрушать?       Неужели он и правда... тот самый монстр, разрушивший всё?

***

      В глазах следователя весьма открыто и ярко горело пламя. Он знал. Оно горело с того самого дня, пусть он и прикрывался лишь делом об имуществе ребят. Оно горело с того дня, как Чимин пропал. И весь город встал на уши, начав поиски. И он тоже начал. Но только по иной причине.       И Джин, уверенный, что знал всю правду с самого начала, просто видел в нём всё до деталей. Разве очевидное не выдавало себя, рано или поздно?       Как сейчас.       — Вы не должны искать Чимина. И переживать о нём, — вдруг говорит мужчина, перекладывая бумаги на столе. — Это не ваша забота.       Да. Это твоя забота.       — Конечно... Мы не должны, — соглашается спустя минуту Джин, сидя напротив. — Вы и без нас хорошо справляетесь. Не так ли?       Следователь, едва оторвавший задрожавший взгляд от своих бумаг, вдруг замер и не смог найти слов для ответа. Хотя Джин и без того знал, какова была его реакция и что он хотел спросить.       «Что вы имеете ввиду?»       — Вы ведь... Столько усилий прикладываете, чтобы найти того, кто сможет вам помочь заработать. Если вы найдёте его, то получите вознаграждение.       Он говорит так смело. Так открыто. Словно знал всё наперёд. Знал и читал чужие мысли. Но единственного он понять всё еще не мог – почему они так медленно продвигаются?       — Чтобы найти доказательства против нас вам понадобилось всего пару месяцев. Почему же с поисками Чимина всё так туго? Почему вы до сих пор его не нашли? — с нескрываемым подозрением произнёс Джин, выгнув бровь.       — Я повторяю, что это не ваше дело. Вас не должно волновать, где он и кто его ищет. И вы не должны его искать, — чуть громче повторил мужчина с дрогнувшим голосом.       Джин, решивший встать и обойти стол, остановился рядом и поставил обе руки с обеих углов стола. Его взгляд был холодным. И настолько внезапно острым, что следователь не смог не нахмуриться и отшатнуться от неожиданного приближения.       — Мы и не ищем, господин следователь. Мы лишь хотим, чтобы этим занялись те, кто должен его искать. Ведь это не только ваша выгода, но и ваш долг. Ваша работа. И дело ещё не закрыто. А если оно не закрыто, то и отпускать Чимина на волю нельзя. Он должен по решению суда либо вернуться в руки опекуна, либо к нам. Мы его законные владельцы и суд этого не оспаривал. И раз никто не доказал нашей виновности во всем, в чем нас обвиняли, Чимин должен быть передан нам. Не так ли? Но я уверен, вы этого не хотите, так же, как и я.       И вдруг следователю пришлось отъехать чуть назад и развернуться всем корпусом, чтобы взглянуть в глаза Джина. В них блестел огонь мести.       — А почему это вы... вдруг... не хотите его забирать себе? Вы всё время утверждали, что он ваш и должен был быть у вас. Неужели суд так повлиял на вас и вы отказыаетесь от него, чтобы избавиться от обвинений?       Джин усмехается. Потому что не верит услышанному. Его лицо искривляется от правды, что летит в лицо так резко. Она раскрывается между ними в этом раскаленном воздухе, раскаленном от обвинений и оправданий, и разбивается вдребезги об его лицо, полное удивления и смятения.       Он не знает. Не знает, долго ли ещё ему придётся скрывать эту правду от всех, но...       — Нет. Я не передумывал. Я не менял мнения, оно всегда было против. Против того, чтобы Чимин переходил в наши руки раньше времени и сбегал потом от нас. Мы должны были с ним поговорить, объяснить всё, прежде, чем забирать вот так незаконно. Но у нас были все права. И... поэтому они забрали. Они его спасли. И вы это знаете. Потому что не хуже меня осведомлены об издевательствах над Чимином.       — Тогда что же изменилось? Вы не хотите его больше, потому что узнали, что над ним издевались? — давя из себя эту ядовитую ухмылку, следователь смотрел с искренним интересом.       — А это тоже уже не ваше дело. Ваше дело – найти его и вернуть законным владельцам. Потому что он слуга. Наш слуга, предписанный нам завещанием наших предков. И если вы его не найдёте, лаборатория вас выпотрошит раньше, чем это сделаю я. Потому что я знаю, что он должен перейти к нам, — последние три слова он буквально выплюнул с дикой злостью, подчеркнул и напомнил о том, о чем забывать не следует.       В глазах напротив искрилась ответная злость. Но, кажется, сейчас было не время для громких и безрассудных споров. Учитывая, что Джин всё же был прав. И он это знал.       — Я не обязан перед вами отчитываться, господин Сокджин. Знайте свое место. Вы пришли в участок на допросы, а не я к вам, — предупредительно напоминая, он тут же вернулся к столу и к своим делам, приглашая рукой вернуться Джина к его месту. — Присядьте обратно, пожалуйста.       Джин вернулся на место, но откинулся на спинку кресла так вальяжно, будто озвученные следователем слова больше не имели никакого значения. А может, так оно и было.       — Если вы намерены заниматься правосудием, начните с реального дела. Вы же и сами понимаете, что Чимин опасен. Он преступник и списывать его преступления на возраст и самозащиту весьма глупо, — опустив взгляд куда-то к ногам с хмурым и что-то обдумывающим выражением лица, он скрестил руки на груди. — Ладно, допустим, что в начале вас интересовали лишь деньги лаборатории и тех, кто хотел отдать его опекунам, но... Вы же, как представители правоохранительных органов, как человек, который лучше других понимает, в чем суть дела, вы ведь должны понимать, что нужно делать сейчас. На самом деле. А не то, что вам говорят другие люди.       Следователь, будто задумавшись, внезапно поднял взгляд и остановил его на поднявшихся в ответ зрачках Джина. Он смотрел так, будто сказанное им было важнее всего остального и не имело, на самом деле, значения ничего другого. Они оба знали. Но смотрели так...       Один – уверенный, что прав на все сто...       А другой...       Оценивающе.       Казалось, вернув взгляд к глазам, он готов был накинуться очередными заученными словами, но...       — Вы предлагаете найти его и...       О... Неужели?       Джин удивлённо вскинул обе брови.       — И передать полиции, — закончил следователь, уже не спрашивая.

***

      Джин выходит из участка только спустя час. Бесконечные вопросы заканчиваются. И он решает поехать к остальным, чтобы поговорить. Им нужно собраться и всё обдумать. И...       Ребятам уже стоит рассказать о Чонгуке...       Но когда его взгляд падает на экран телефона, который он поставил на беззвучный, на глаза попадается сообщение от Хосока, отправленное ещё пару часов назад.       От кого: Хосок       Я уехал по делам в Сеул, хён.       Вернусь поздно.       Поздно...?       Что это значит?       Джин понятия не имеет, сколько уже продолжаются эти дела в Сеуле, но... Единственное, что он знает точно – они до добра не доведут.       — Черт, Хосок, я же просил никуда не уезжать сегодня... Ну почему снова... — возмущаясь и шипя под нос, Джин спустился по лестнице до своей машины и сел за руль, вспомнив, что должен был заехать за Намджуном в офис.       А может...       Не раздумывая более ни минуты, он пристегнул ремень и завёл машину.       Намджун ответил, когда тот был в дороге.       — Да, что случилось? Ты уже выехал?       — Слушай, я тут подумал... А не поехать ли нам к Юнги? Проверим его заодно. Я боюсь, что он тоже сегодня сильно занят делами. Писал, что едва вырвался с работы, а у Сольхён ещё и день рождения был. Неудобно как-то получается. Мы не поздравили.       — Да, хорошо. Я тоже думаю будет неплохо погостить у них. За Юнги приглядим. И... Ты ведь уже намерен рассказать об имущество ему?       — Ох, лучше не спрашивай. Я еле как держу в себе всё это, чтобы не сорваться. Мне и злиться хочется и плакать. Кстати, как там Тэхён? Не заезжал в порт?       — Да нет, я его уже неделю не видел. Как в последний раз виделись на конференции, так больше и не видел его. Он даже не звонил. Может, что-то с Чонгуком у них там произошло?       И... вдруг... ком в горле. Снова. Застрял так внезапно, что сглатывать его не нашлось сил. На глаза подступили слёзы от услышанного имени Чонгука.       Как он там?       — Да... Наверно... — неуверенно выдавил из себя, заезжая на заправку. — Ладно. Я еду, жди.       Остановившись, он опустил голову и приложил лоб к рулю, закрыв глаза и медленно выдохнув набежавшее волнение. С чего бы ему быть? Почему он должен снова плакать, если всё... всё в порядке...       Чонгук в порядке. Он выживет.       Они разберутся со следователем. Разберутся со всеми, кто встанет на их пути. И начнут новую счастливую жизнь вместе.       Но только сначала... надо их собрать.       Собрать всех снова вместе, чтобы...       Чёрт.       Даже это. Даже это он не способен сделать без слёз и мандража в теле. Это ведь проще простого. Позвать всех и поговорить. Рассказать правду, как есть. И не волноваться больше, что что-то снова пойдёт не так. Потому что он, чёрт возьми, готовился ко всем исходам и готов ко всему. Да. Именно так. И он больше не побоится решения судьбы. Не сбежит. Не совершит глупостей.       Только глупости нужно отогнать подальше.       И тогда всё...       — Всё будет хорошо... Всё обязательно... будет хорошо... — успокаивая себе одними и тем же словами, Джин не заметил, как машину уже заправили, и двинулся вперёд, выезжая из заправки.       Они встретятся. И поговорят.       И ничего не испортит этот разговор.

***

      Ничего не должно было испортить его.       Ровно до того момента, пока не позвонил Тэхён, внезапно объявившийся после чёртовых недельных поисков и ожиданий Намджуна только сейчас, в столь поздний час, когда уже руки едва сжимают руль, а глаза слипаются и мозг подводит, сбивая с мыслей и с пути.       — Да, — отвечая громко, чтобы то ли разбудить себя, то ли нагрубить от злости на младшего, Джин давит на газ.       — Хён... Ты только не злись...       Нет. Только не надо...       — Стой. Не смей ничего говорить, что может меня...       Но Тэхён не замолкает, он выплёвывает быстро:       — Я у Чимина.       Что?       — Чего? — не веря и думая, что ослышался, он тормозит мысли, бегущие вперёд, но решает внезапно остановить машину прямо посреди трассы. — Что ты сказал? Я не понял... Ты... Ты ч-что...       И да. Этот ужас наступил. То, чего он боялся, случилось. Явилось в тот момент, когда он не ждал и не хотел больше всего. Потому что нет. Нетнетнет.       — Я был вынужден, хён... — и его голос ломался там, на той стороне провода. Он был сломлен и разбит.       — Что ты...? Тэхён, ты с ума сошёл!? На кой чёрт тебе сдалось к нему ехать!? — и внезапно, удержав себя от очередной волны гнева, он замолкает сам, переосмысливая, что он только что сказал. Вспышка гнева сдаёт позиции, не успев раскрыться и дать волю эмоциям, когда ударом шторма прилетает осознание. — Ты знаешь... где он?       О нет. Нет, только не это. Он не мог. Не мог всё это время Тэхён знать место, где скрывался этот трус! Не мог. Это невозможно. Он бы сказал. Он бы...       ...не сказал.       — Ты что... скрывал от меня правду столько времени, зная, что мы... — и его дрожащий голос не дал ему договорить, потому что... это сейчас имело меньше важности, чем... — Зачем!? Зачем ты поехал к нему, даже если знал адрес? Поехал унижаться и просить его помочь нам? Нам не сдалась ни его помощь...       — Я поехал за Хоби-хёном, — выдаёт почти сразу, сбивая старшего.       И Джин молчит. Возможно, переваривая. Возможно, уже зная, что скажет. Зная, как сильно это давит его изнутри всё это время, а эти двое... значит...       — А зачем Хосок... туда поехал?       И он старался звучать максимально сдержанно и не злобно. Внутри горел огонь. Но он знал, что сейчас не время и не место. Он должен знать причину. Почему происходит всё это? Почему повторяется? Что ещё должно произойти, чтобы они поняли, какой хренью страдают и какую беду навлекают?       — Он написал смс... сразу, как уехал. И я почувствовал, что может произойти что-то плохое. Мне стало страшно.       Страшно...? Но от чего вдруг?       — Хён, ты глаза его не видел... Я думал он поедет и убьёт Чимина или привезёт сюда сам. Поспешил за ним. Я знал что бы ты сделал, если бы Хосок осмелился это сделать. Но он был готов, хён... Он реально был готов убить его, если бы тот не поехал с ним.       Стоп.       Просто...       Что?       — Я приехал. И когда уже дошёл до квартиры... я увидел его лежащим на полу...       — Кого... увидел? — сглатывая ком.       Молчание. Секунда. Вспышка. Снова воспоминания. Больница. Слёзы. Крики. Окровавленное тело в реанимации. И море дикой боли...       — Хоби-хёна.       Нет. Нет... Не может... Невозможно...       Он...       — Чимин... — внезапный всхлип и снова молчание на секунду, — Чимин убил его!?       Словно с надеждой, что не сделал. Словно... в ответе Тэхёна должно было быть подтверждение.       — Нет. Хоби-хён жив. Слава богу...       И тут Джин слышит первый всхлип Тэхёна. Громкий. Не сдержанный. Словно он плакал уже больше получаса. Но сдержался, разговаривая по телефону. А сейчас снова заплакал.       — Ты... Ты рядом с ним? Хосок дышит? Он в сознании? Ты можешь что-то сделать, чтобы поднять его? Где вы? Скажи, я приеду. Сейчас же.       Он едва сдерживал слёзы и всхлипы, но не мог. Они лились сами по себе. И он, судорожно выдыхая секунда за секундой в нервном ожидании, вытирал капающие слёзы с горящих щек.       — Нет, не надо, хён. Ты лучше не приезжай. Ждите нас в порту. И скажи... — замедлившись, он уловил шевеление пальцев Хосока, — Скажи нашим, чтобы после приезда ребят порт закрыли.       — Что? Почему?       — Чимин сбежал, — нервно сглатывая и по ходу слов осматривая второй рукой окровавленную голову Хосока. — Он может сбежать. Но он напуган. В таком состоянии он может позвонить в скорую, в полицию, кому угодно. Если те приедут сюда, я смогу всё объяснить, но... если полиция поедет к вам...       — Не бойся. Полиция слишком занята нами, чтобы искать Чимина. И нам случившееся даже на руку, как бы ужасно не звучало. Чимина объявят в розыск по всей стране. Он не сбежит никуда от них. От лаборатории сбежал, но от полиции...       — Хён, всё равно... Примите меры предосторожности. Он опасен. Он может сделать что угодно. И мы не можем полагаться на удачу.       — Да, ты прав. Я всё сделаю. Вызывай скорую. Я соберу ребят и мы будем вас ждать. До связи.       — До связи.       Джин бросает телефон на соседнее сидение и немедленно заводит машину. Он должен успеть.       Чимин может сделать что угодно. И если он заявится в Пусан...       Нет. Он успеет.

***

      Тэхён приподнимает голову Хосока, слегка поворачивая её так, чтобы было удобно держать, пока он осматривал затылок. Но в этот момент его глаза вдруг решили обернуться и поискать то, чем можно было бы вытереть кровь и подложить что-то под ранение до приезда скорой.       И, обернувшись, первое, что он находит – диван, на котором светится телефон.       Телефон Чимина.       Но до него дойти он решается чуть позже, когда находит для начала полотенце с полки в ванной, находящейся за стенкой. Положив намоченное водой полотенце, сложенное в два раза, под затылок Хосока, он слегка приподнимает его, чтобы попытаться привести его в себя. Но, слыша за открытым окном звуки сирены скорой помощи, встаёт и быстро доходит до дивана, на котором находит телефон.       Ему всё ещё звонят.       «Тэмин»?       Кто это?       Мысли сбиваются хлопками дверей машины скорой. И он прячет выключенный телефон в карман джинс, возвращаясь к лежащему на полу у выхода Хосоку.       — Хён, — зовёт тихо, положив ладонь на грудь. — Хён, пожалуйста... Ответь...       И смотрит с надеждой, что откроют глаза. Хотя бы это. Хосок должен. Он должен открыть глаза и...       Нет. Он не умрёт. Не сможет, пока не похоронит его самого.       Тэхён ведь помнит его обещания. Помнит, как он тепло улыбался, прижимая к себе, утешая и поддерживая всякий раз, когда Тэхён плакался и жаловался. Он был ближе всех. Был рядом всегда. Один.       — Мой хён... Мой добрый, ни в чём не повинный хён... Как же они могли... Как они могли сделать с тобой это? — поджимая губы, уголки которых опускаются сами по себе, он не сдерживает слёз и позволяет одной из них стечь до подбородка, а затем упасть на грудь Хосока.       Он, держащий одну его руку и сжимающий её неустанно, молился, чтобы больше никогда... ему не пришлось видеть его таким. Ведь он не может... не может уйти вот так...       Он сжимал и разжимал пальцы вокруг ладони старшего, поглаживая другой его щеку, всё ещё тёплую.       Да. Она должна быть такой всегда. Она ещё долго будет тёплой. Будет греть его руки. Будет дарить тепло. И улыбка будет освещать его мрачные дни.       Скорая приезжает незаметно быстро, занося каталки. Они аккуратно поднимают Хосока и кладут на каталку, вывозя из квартиры, пока Тэхён стирает слёзы с лица и заставляет себя собраться вопреки эмоциям, бьющим по груди.       Сейчас он нужен хёну больше, чем когда-либо.       И он будет рядом.       Теперь будет рядом всегда.

***

      Когда на стол падает папка с бумагами, Намджун бросает взгляд на вошедшего в ту же минуту Юнги и каменеет, не находя за его спиной Тэхёна и Чонгука.       И прежде, чем он успевает спросить, со спины прилетает громкое и неожиданное:       — Проходи, садись.       Юнги, остановившись всего на пару секунд, чтобы осмотреть стол и присутствующих в полном не понимании происходящего, сразу после закрывает дверь и неспешно проходит на своё место. И взгляд его тут же приковывается к папке, лежащей перед Сокджином.       — Надеюсь... — начинает вкрадчиво, не отрывая взгляда от документов, — у тебя есть веская причина тому, что ты снова сорвал мою встречу с инвесторами.       В то время, как Джин не отрывает взгляда от Юнги, Намджун тянется за папкой и открывает её при всех, поднимая первый лист. И то, что он видит, заставляет его замереть.       — Это что?       — Документы Чимина – нашего подопечного слуги, — поясняя это так, словно бы кто-то из присутствующих мог не знать его, Джин расставляет руки на столе по обе стороны от себя и опускает голову с тяжёлым вздохом, за которым следует минутная тишина. — Который может заявиться сюда в любое время. И поэтому вы все здесь.       Юнги уклончиво молчит, не поднимая глаз. И Намджун внезапно цепляется за слова. И вдруг:       — Не все. Чонгука и Тэхёна нет.       Он не смотрит на Джина долго. Зная, что и тому неизвестно, где Тэхён, и совсем недавно они разговаривали об этом, он поворачивается к Юнги.       — Может, он с тобой? — внезапно с подозрением в голосе.       Юнги, едва находящийся в сознании, чтобы понять что происходит, сдавленно шепчет:       — Нет.       И...       И всё.       Он не спорит, не возмущается и даже не ворчит, как раньше. Словно находится за стеной и не понимает масштабности происходящего.       — Если ты пришёл молча сидеть и кивать, как на всех своих встречах, спешу тебя огорчить, что если сейчас ты не включишь мозг и не начнёшь думать, как спасти компанию, скоро у тебя не будет вообще никаких встреч ни с кем. Включи уже мозг и начни соображать хоть немного, — грубо проговаривает Джин, пододвигая папку к себе. — Здесь его документы. Все. И наши права на него. Договора, по которым он должен перейти к нам, если суд не примет никаких иных решений. Если его не ловит полиция, это сделаем мы.       — Предлагаю сжечь их, — ровным тоном отзывается Юнги.       — Да, молодец, Юнги. Браво твоему уму, — нахмуривается брови Джин, закрывая папку резким движением. — Я думаю о сохранении компании и всех ваших задницах, а ему смешно.       — Разве я смеялся?       — Ты издеваешься, — почти скалясь.       Намджун отодвигается в кресле от стола, заметив напряжение.       — Я схожу за кофе. А вы пока...       — Сиди, — громко и грубо. Джин не отрывает взгляд от мрачного лица Юнги и мрачнеет сам. — Я сам схожу. А вы придите в себя и дожидайтесь Тэхёна. У нас будет долгий разговор.       Он говорит это быстро, но достаточно холодно и отчётливо, чтобы каждый услышал и понял. Когда он обходит стол, уходя к выходу, Намджун, краем глаза поглядывая на Юнги, сидящего с неизменным лицом, забирает папку и принимается перечитывать документы.       — Думаю, тебе не стоит злить его, — начинает он, когда дверь захлапывается. — Знаешь ведь как он реагирует.       — Это ему следует меня не злить, — доносится приглушенное следом.       — Так-то оно так, дружище, но ты перегибаешь. Раньше ты таким не был.       — Был.       — Не был, — давит настойчивее.       — Значит, плохо меня знаешь.       Он отворачивается, не скрывая своей обиды, и, кажется, почти готовится уйти, наблюдая за движениями за дверью. Намджун чувствует сквозящее зло между ними и решает приутихнуть до возвращения Джина. И когда тот наконец заходит в кабинет, он кладёт бумаги перед собой, чтобы начать слушать.       Но Джин не выглядит готовым начинать. Его взгляд приковывается к одному лицу, не изъявляющему желания присоединиться к разговору.       — Тэхён не пришёл, — решает сообщить Джун, разбавляя обстановку, видя, что это плотное напряжение уже не находит выхода. — Надеюсь, с ним всё в порядке.       И наконец привлекает к себе внимание. Джин выглядит обеспокоенным и...       ...подавленным?       — Что-то не так?       — Разве всё хорошо, Намджун? — он говорит так, будто готов напасть на него. И зрачки его сужаются. Намджун отчего-то вжимает голову в плечи и сникает. Его никогда не называли по имени так грубо. — По-твоему, что хорошего в том, что у нас пытаются отнять компанию, а моим друзьям до этого дела нет?       Верно. Но, кажется, разговор Юнги всё ещё не привлекает. Даже брошенные сейчас слова не побуждают его встать и ответить.       И Джин оправданно скалится, поглядывая на Юнги.       — Так ты подумал что нам делать? — склоняя голову набок.       — Я уже высказал свое мнение.       — Мнение!? Мнение, дорогой мой, это когда человек обдумывает ситуацию и анализирует, а потом складывает общее представление и решение. А ты же только зубы показываешь из кустов, даже не собираясь решать.       — А что мы можем решать? Что мы можем, нет, правда? — поворачивается всем корпусом и заявляет громко, — Вы думаете, он придёт захватить наши компании или ему есть выгода нас лишать имущества? Уверен, у него даже дома своего нет, потому что он не может заключать договора и появляться в свет перед людьми. Он добровольно ушёл в лабораторию. Добровольно сбежал. Какое нам должно быть дело до него сейчас!?       — Говоришь ты хорошо, но едва ли его остановит это. Ты хоть знаешь что он вытворяет!?       — Мне нет до того дела. Боже, Господи, мне что, уволиться, чтобы его больше не упоминали? Я готов отдать свои акции, если это поможет от него избавиться.       — Вот как? Ты действительно говоришь, что тебе пофиг на нас и на все проблемы? Готов так просто всё бросить?       — Да, готов! — срываясь с места, перекрикивает тот.       Джин ошарашенно вскакивает следом.       — Ах так? То есть, пока ты там решал сбрасываться и оставить всё, мы ходили поднимали тебя на ноги, переживали о твоем имущества, которое почти выставили на торги, пытались спасти компанию, а ты так легко от всего отказываешься!? Настолько тебе всё равно на нас? Ты хоть раз узнал что мы пережили, пока ты ни разу не пытался пошевелиться!?       Джин замолкает. Внезапно. Заметив, как на чужом лице меняются эмоции, и одна – не успевшая ещё потухнуть – становится ярче. И только сейчас понимает. Он сказал то, чего не должен был.       Но...       Уже поздно.       Юнги, опуская взгляд на стол, растерянно моргает пару раз и...       Выдыхает. Медленно. Словно ему перекрыли доступ к кислороду.       Он садится на место, поджимая губы и потерянно осматривая стол перед собой. И что-то совсем невнятно бормочет себе под нос. Намджун, пытающийся понять его речь, только хочет спросить, как вдруг обрывается резким хлопком двери.       И все взгляды устремляются к ней.       Тэхён, выдыхающий весь воздух из лёгких, испуганно таращится куда-то вдаль и наконец ловит взглядом лицо Джина, неуверенно направляясь к нему. И только после нескольких секунд до Джина доходит, что тот напуган. Его руки дрожат, а губы раскрываются, чтобы начать говорить.       И когда из глаз почти начинают вытекать слёзы, он подрывается сам и бежит навстречу.       Тэхён попадает в объятия, сразу же утыкаясь лицом в плечо старшего, на котором всё же срывается на плач, содрогаясь в чужих руках.       Джин, поглаживающий его по спине, оборачивается, когда слышит тихий голос Юнги рядом:       — Что случилось?       И это ещё более потерянное лицо, от которого он так хотел сбежать и спрятаться, но оказался пойманным в конце концов.       Что ему следует сказать теперь, когда в руках плачущий друг, а второй смотрит на него так, словно ненавидит и одновременно не чувствует ничего?       Юнги выглядит разбито.       Тэхён, скулящий в его плечо, прижимается еще сильнее, не отпуская и боясь отходить. А Джин, кажется, теряет связь с реальностью, в которую вихрем врывается этот невыносимый взгляд, полный боли и ненависти. Потому что...       — Почему ты молчишь? — и следом разрывая тишину криком, — Скажи же хоть что-то!       Потому что Хосоку так невыносимо больно.       — Что-то случилось... Так ведь? Вы от меня что-то ещё скрываете... — не спрашивая, а уже утверждая, он отходит на шаг и неверяще мотает головой. — Дело не в компании, да?       Джин переводит взгляд к Намджуну, ища поддержки и ответов, но понимает слишком поздно – теперь никто уже не сможет ответить на их вопросы, кроме него самого. Никто не скажет правды такую, какая она есть. Никто не поможет.       — Я правда пытался помочь нам... Так сильно, но...       И он слышит, как собственный голос дрожит, а глаза боятся моргнуть.       Потому что Юнги смотрит так, словно готов сжечь здесь всё в сию минуту.       И что ещё ужаснее – он не верит.       На белоснежном лице устрашающе сводятся к переносице густые черные брови, а зрачки темнеют и сужаются в подозрении. И вот он... его страшный сон.       Что будет дальше, когда Юнги придётся узнать намного больше? Что будет, когда он услышит...       — Чимин пытался убить Хосока, а мы так и будем стоять здесь, хён!?       Джин переводит взгляд на Тэхёна – такого же испуганного, умоляющего ответить. И в вперемешку с этим сожалеющего о чем-то.       Он думает, что он виноват, да?       — Тэхён...       — Он что?! — вдруг громче спрашивает Юнги, смотря только на Тэхёна.       И вот он видит, как Тэхён медленно, сдавленно проговаривает то же самое. Как Юнги медленно осознаёт что-то, опускает взгляд, разбито смотрит вниз и немедленно уходит из кабинета.       А он и не пытается остановить. Потому что больше не может.       Тэхён сжимает его руками так крепко, что становится невозможно дышать.       Или это чувство... это ощущение потери контроля... и эти слёзы вовсе не от объятий?       Намджун подходит ближе и кладёт ладонь на плечо. И только тогда Джин выдыхает, осознав что сделал.       Что только что произошло.       Нет.       Чёртчёртчёрт!       Он смотрит на Джуна умоляюще:       — Беги. Беги за ним!       И его будто понимают и без слов, срываясь с места до того, как он успевает уткнуться в макушку Тэхёна с закрытыми глазами, стараясь сдержать чёртовы слёзы.

***

      Намджун доезжает за Юнги до его дома. И совершенно не понимает, что тот хочет делать.       Он ведь...       Забегая следом за ним до того, как захлапывается дверь дома, он бежит до гостиной, где Юнги уже находит спортивную сумку и закидывает её на плечо.       Когда он разворачивается, перед ним возникает Намджун. С вопросом в глазах.       — И что ты собираешься делать, объясни-ка?       Юнги закатывает взгляд, обходя его и направляясь к двери.       Намджун, спешащий за ним, тормозит его, перехватив сумку за ремень.       — Отстань, Намджун. Я серьёзно.       — Что серьёзно? Что ты намерен делать? Куда идёшь?       — Я должен отчитываться?       И он не знает что делать. Юнги уйдёт. Ему нельзя дать уйти.       — Скажи хотя бы что в сумке. Зачем тебе это?       Юнги вздыхает, выдергивая сумку.       — Вещи. Хочешь открыть и посмотреть?       Звучит с вызовом. Будто зная, что не станет.       Он, не теряя времени, уходит к своей машине. А Намджун снова бежит за ним.       — Это вещи Чимина? — догадываясь лишь сейчас.       — Да. Собираюсь вернуть ему то, за чем он приехал, и в глаза сказать о том, как желаю ему смерти, — прилетает, когда Юнги уже открывает дверь своей машины.       Намджун садится за руль и зажигает ключ, нервно набирая Джина.       По ту сторону раздаются гудки, но он отвечает почти сразу, когда Юнги уже уезжает с поля зрения.       — Чёрт! Юнги, не смей...       — Что? Что он сделал? Где вы, Намджун!?       — Ещё ничего. Но, кажется, скоро у нас будет больше трупов.       — Нетнетнет! Останови его! Нельзя, Джун, ты слышишь!? Нельзя! Привези его в офис!       — Знаю. Я сделаю всё возможное, — ускоряясь, заворачивает следом за Юнги. — Пожалуйста... Юнги, остановись. Ну куда же ты едешь?       — Намджун.       — Да, слышу.       — Если... Юнги убьёт его...       — Нет. Я не позволю. Я уже еду за ним.       — Намджун. Если он убьёт его...       Он слышит судорожный выдох. А затем:       — Ты знаешь что сделать...       — Нет, Джин. Нет. Ни за что. Я не сделаю этого. Я остановлю.       — Ты сделаешь, Намджун. Иначе нас посадят. Всех.       — Я не допущу, чтобы это произошло, — зло рыча, — Никто не сядет. Следователь же сказал...       — Я не смог его уговорить, — наконец признается. — Он нас посадит. Всех до единого. И если ты не хочешь, чтобы это произошло...       Намджун сжимает руль и кусает губу, чтобы не сорваться на маты.       — Юнги не должен стать убийцей.       — Он не станет. Обещаю тебе.       И сбрасывая вызов, тут же давит на газ, понимая, что отстал от Юнги.       Он найдёт. Он остановит. И не позволит больше никому умереть.       Юнги не станет убийцей. И они не сядут в тюрьму.

***

      Тэхён поднимает голову, когда ему удаётся немного прийти в себя. Перед глазами всё та же пелена слёз, не уходящая, не оставляющая в покое, и сильно беспокоющая сидящего поблизости Джина.       Он держит руки сцепленными в замок и о чём-то глубоко размышляет. Хотя едва ли это состояние можно назвать размышлениями. Скорее состояние критического недосыпа и тревоги. Ведь он помнит о том, что Джин не спит которые сутки. И о чем он может теперь думать – одному Богу известно.       Он разрывает тишину, стирая слезу с щеки, когда в голову приходит мысль, внезапная, как гром:       — Чимин... всё ещё не объявился. Ты уверен, что он намерен к нам прийти? Уверен, что это именно то, чего он хочет прямо сейчас?       Джин обращает внимание не сразу. Он поворачивает лицо к нему и смотрит ещё примерно минуту, обдумываю услышанное. Вероятно, Тэхён в этом прав. И всё же...       — А что еще может хотеть человек, сбежавший из лаборатории, скрывавшийся столько времени и лишь сейчас вышедший из собственного укрытия?       — Ну... К примеру, найти другое укрытие...?       И предположение влетает и остаётся в разуме Джина так основательно, что это становится единственной разумной мыслью прямо сейчас.       И правда. Чего может хотеть сбежавший убийца? Тем более, после очередной попытки убийства? Найти другое убежище...       — Или сделать то, что делал всегда, когда оставался в безвыходной ситуации... — додумывает сам следом.       Тэхён смотрит на него с недоверием.       Ему кажется, словно Джин обезумел, зациклившись на мальчишке. И теперь этот мальчишка – их общий кошмар, которого они боятся, только потому что его боится Джин.       — И значит... нам вовсе не стоит его бояться и ждать?       В глазах Джина в ту же секунду загорается какой-то пугающий огонь. Он действительно безумен.       — Нет, — мотая головой и усмехаясь собственным мыслям, — Это... Это значит, что он сам нас боится.       И...       Нет.       Это не просто пугающий огонь. Это растущий, дикий и сжигающий всё на своём пути огонь, превращающийся в пожар. Постепенно. Так же, как и расширяющиеся зрачки Джина, на лице которого внезапно расцветает улыбка.       И абсолютно не понимая, что она означает, он встаёт за ним следом и смотрит уже в спину медленно уходящему Джину.       — Конечно... — шепчет себе под нос и направляется к двери, — Он сбежал.       Тэхён спешит его остановить. Но вытянувшаяся в его сторону рука не успевает поймать старшего. Джин скрывается в коридоре, оставив дверь открытой.       И Тэхён, конечно, следует за ним. Потому что выбора особо нет. А дать ему просто уйти с его безумием в глазах равносильно тому, что он бы стоял и смотрел на то, как горит дом.       — Хён, стой! — кричит вслед, выбегая из офиса.       Настигнув его у машины, садящегося за руль, он останавливается и пытается отдышаться, но в это время Джин уже жмёт на газ и выезжает на дорогу.       И ему приходится сесть в свою машину, чтобы догнать.       Потому что Чимину сейчас, как минимум, достаточно обезумевшего Юнги.

***

      Когда Юнги замечает хвост из машин Намджуна и Джина позади, он тормозит на обочине дороге, почти доехав до скал, и выходит из машины, хлопая дверью, чтобы встретиться лицом к лицу с ребятами.       Джин выходит следом и направляется к Мину, опережая вышедшего Намджуна. На его лице видно то, как он зол и, кажется, пытается держать себя в руках, но говорит быстро:       — Я скажу один раз. И ты меня выслушаешь.       — Нет, — перебивай с ходу, — Это ты выслушаешь. Вы все.       И взглядом проходит по всем остальным, оказавшимся каким-то образом здесь.       — Не знаю что в ваших мыслях. Но у меня есть право сейчас его задушить, что бы вы мне ни говорили. И я это сделаю. А дальше можете говорить всё, что захотите.       Намджун, заметивший подъехавшего Тэхёна, замирает и отходит к его машине.       — Если не думаешь о себе – пожалуйста. Но я всё ещё твой хён и владелец компании, в которой ты работаешь. Не забывай об этом, — угрожающе шипит Джин, подняв указательный палец перед лицом Юнги. — Ты не убьёшь его и не сядешь в тюрьму. Ты меня понял?       Юнги, приподняв голову выше, прищуривается и выдыхает громко, почти теряя терпение.       — Раз ты переживаешь лишь об этом. Не переживай, я больше доставлять проблем не буду, господин Сокджин, — бросает безразличное в ответ и уходит к скалам.       Джин остаётся смотреть ему в спину со схмуренным видом и вдруг понимает, что стоит не один.       Намджун и Тэхён, не успевшие даже понять что произошло, ошарашенно выпучивают глаза с приоткрытыми ртами, но закрывают их сразу, как Джин убегает к скалам.       Они молча идут по одной тропе. Но с приближением к этим местам, в голове каждого играют весьма странные мысли. А в сердце Юнги лишь одно горящее чувство ненависти и желания убить. Потому что оно было всегда. С тех пор, как он открыл глаза одним утром, в котором чужое имя звучало как проклятье. И человек этот больше не был близким.       Когда он добирается первым до вершины, на которой однажды уже был, он замедляет шаги, осторожно шагая к краю. И вот он обрыв. Вот тот самый туман перед пропастью. И...       Неизвестность.       Та, с которой он сталкивается впервые, стоя здесь.       Потому что ожидания не оправдываются.       Человек, имя которого он однажды возненавидел так сильно, что поклялся убить его, а если не сделает этого, то – убить себя, сегодня объявился без предупреждений. Так же, как и сбежал. Как оказался на развешанных по всему городу чёртовых листовках. Как навёл шум всего за несколько дней. И как уничтожил едва построившийся покой Юнги в этом гребанном мире.       Этот человек с проклятым именем... не только теперь не близок.       Теперь он ещё и неизвестен.       Потому что...       Чёрт возьми, как!? Как он умудрился сделать всё настолько запутанным, снова объявившись, как кошмар среди спокойных дней?       Как он мог исчезнуть и...       ...не оказаться сейчас здесь?       Джин подходит ближе и, осматриваясь, протягивает руку Юнги.       — Пошли отсюда. Его здесь нет.       Но Юнги руку в ответ не протягивает. Он смотрит в пропасть. Туда, куда он должен был сам однажды упасть и исчезнуть. Туда, куда должен был упасть в ту ночь Чимин.       Мог ли он тогда знать, что спасти Чимина окажется самым ужасным его поступком в жизни? Мог ли знать, что та рука, протянутая однажды Чимину, чтобы его глаза засверкали еще хоть раз и посмотрели на него с доверием, чтобы он не убивал себя, теперь окажется здесь, чтобы убить его лично?       Ты даже уйти из этого мира не можешь, не заставляя меня нервничать, верно?       Хах. Да.       Конечно не может.       Он никогда не сможет не заставлять его нервничать. Ведь он буквально делает всё, что заставляет его нервничать. А точнее...       Всё, что он делает, заставляет Юнги нервничать.       Почему-то.       Он оборачивается, когда первые солнечные лучи пробиваются сквозь туман.       Джин смотрит на него с той же протянутой рукой. Не дрогнувшей. Не пожелавшей опуститься. До сих пор.       В тот день он тоже переживал? Он хотел протянуть руку точно так же, как и сейчас? Хотел спасти?       Он хотел бы знать. Услышать. Но сейчас, когда сознание пробивается наконец-то увиденными солнечным лучами утреннего солнца, он поворачивает голову к нему и смотрит, опуская взгляд туда, где виднеются деревья у подножья скал. Туда, куда он однажды упал, чтобы...       ...чтобы сейчас снова вернуться к жизни и искать Чимина, будто весь пережитый кошмар не длился для него, как вся жизнь.       Чёрт. Нет. Он больше не будет повторять своих ошибок.       Разворачиваясь, он уходит оттуда настолько быстро, что Джин и Намджун не успевают оглядеться, как уже не видят друга поблизости. Тэхён злобно хмурится, поглядывая на старших. И чего они добиваются он всё же не понимает.       Намджун и Тэхён первыми догоняют Юнги, чтобы поговорить. Потому что кое-что им всё ещё нужно выяснить.       И Юнги, не агрессируя более, отчего-то спокойно, с едва слышимым выдохом поднимает на них взгляд, полный внимания.       — Юнги, не горячись. Чимин мог...       — Я ничего не хочу слышать о Чимине и о том, что вы переживаете за него.       — Но ведь ты сам... — вмешивается Тэхён.       — Я ни капли о нём не переживал.       — А тогда... — он оборачивается к Джину, подоспевшему к ним. — Почему вы все так спешили сюда? Почему мы ищем Чимина, если не хотим его спасти от самоубийства?       По глазам Юнги Намджун вдруг понимает – тот и вовсе об этом не думал.       — Мы хотим спасти его от самоубийства и потом сдать полиции, так ведь? — смотря сначала на Джина, а затем на Юнги, он останавливает взгляд на Намджуне, а тот переводит взгляд к Юнги. — Или нет...?       Юнги вздыхает устало, отвернув голову.       — Слушайте, я очень устал. Я пойду отдыхать. А вы можете искать его сколько угодно, спасать, сдавать полиции, мне всё равно. Только без меня, — и собираясь уйти, разворачивается.       Но сзади его тормозит голос Джина. Грубый и снова громкий.       — Ты пришёл сюда, чтобы посмотреть в пропасть, в которую, между прочим, толкнул тебя этот мальчишка, и теперь сбегаешь, как трус, когда понял, что не смог его найти и потерял из виду снова? Что, снова тебя надурил этот мальчишка? Заставил тебя понервничать, да!?       И зная, что это не оставят так, он ждёт. Не идёт. Не смотрит больше ни на кого. Только на Юнги. Который всё ещё стоит спиной и отсчитывает секунды, не иначе, чтобы взорваться.       Но нет. Этого не происходит. К счастью или к сожалению. Он просто уходит, даже не посмотрев.       И Джин отпускает его. Зная, что прав во всём. Потому что, как никто другой, видит друга насквозь и он единственный знает, какой он внутри и чего хочет. А хочет он убить. Только убить. Только одного человека.       Но он его не нашёл.       Проиграл снова.       Судьба издевается, не так ли?       Юнги убегает прочь от сдавливающих виски мыслей. И надеется, что сейчас он не встретит ни единой души, которая бы захотела спросить что произошло, потому что точно не сможет сдержаться и не вылить весь яд, копящийся внутри. Ему нужен сон.       Они расходятся по машинам. Юнги уезжает первым. А Джин даёт остальным знать, что поиски не окончены. И они едут все вместе в офис обратно, чтобы обдумать дальнейшие действия.       И лишь когда они приезжают в порт, Тэхён, подошедший к нему первым, вдруг протягивает ему телефон. И бросает холодное:       — Забрал из квартиры Чимина. Думаю, далеко он бы точно не ушёл без него.       И тогда Джин понимает во второй раз – он был прав.       Чимин точно не сбежал далеко. И еще обязательно вернётся. И когда он вернётся...

***

      Джин закрывает холодильник, достав оттуда холодное пиво, как вдруг слышит грохот от открывшейся двери кабинета.       Тэхён проходит с сумкой и бросает её куда-то у дивана, располагаясь на нем же. И когда взгляд старшего находит телефон, оставшийся на столе с того момента, как он его бросил тут и отлучился за кофе, он думает, что должен бы просмотреть его, пока не пришли остальные.       — Не советую смешивать кофе с пивом. Будет плохо после, — отзывается подавленным голосом Тэхён, упав головой на подушку и опустив руки к полу.       Кажется, часть его волос падает на глаза и оттого Джин не может увидеть, не спит ли он теперь, но губы, всё еще, шевелящиеся, заставляют прислушаться.       — Я немного побуду тут, — бормочет невнятно следом, — если ты не против. Ключ от своего кабинета я потерял где-то...       И он уверен, что это ложь. Просто зная чувства Тэхёна в последние дни. Он понимает. И не возражает.       Опуская взгляд к пиву в руке, он проходит к столу и садится к тому месту, где лежит телефон.       — Он был не запаролен. Я удивился, — сообщает сухо.       Ответа не следует.       И он думает, что Тэхён уснул.       Тишина поселяется плотно. Словно пора завершить поиски и прилечь поспать, хотя только рассвело.       Прикусывая губу и оставляя пиво на столе, он берет чашку с недопитым кофе, как вдруг вспоминает что-то. Что-то проскользнувшее мимо. Словно однажды уже было подобное. И взгляд перетягивается на лежащего напротив Тэхёна.       К тому моменту, как он собирается встать и отправиться к себе домой, на его телефон приходит сообщение.       От кого: Следователь       Через час будем в порту. Обеспечьте явку всех владельцев компании.       Чёрт.       Конечно. Ты не мог не заявиться именно сегодня. Ведь ты любишь портить всё именно тогда, когда мы не можем собраться все вместе.       Джин сбивается с мысли о побеге. Он бы не смог, даже если захотел.       Но ведь не придёт этот придурок, чтобы повязать? Нет. Вряд ли. Были бы такие намерения, он бы не предупреждал.       Но Чонгук и Хосок не смогут присутствовать. Насколько это важно? Повлияет ли это на дальнейшее разбирательство?       Он не может предугадать дальнейшего и даже подумать боится. Потому что у него, черт возьми, нет никакого понятия о том, придёт ли теперь и Юнги. Ведь он послал их, мягко говоря, нахер. Всех. И компанию тоже.       Чёртчёртчёрт.       — Почему? Ну почему сейчас? — шепчет замученно, закрыв глаза ладонями и пытаясь впитать в себя обратно те слёзы, что просятся наружу.       Он поднимает голову как раз, когда Тэхён просыпается и реагирует на его голос.       — Что случилось, хён? — приподнимаясь с дивана.       — Следователь едет сюда. Через час будет. И я понятия не имею, что нам делать. Не знаю, зачем он едет.       Он начинает расхаживать из стороны в сторону. Но придумать план не удаётся. В голову не идут никакие мысли.       Прямо сейчас он мечтает оказаться не здесь. Не быть тем, кому придётся снова говорить за всех. Ведь других и не будет.       — Намджун-хён еще не вернулся? От него нет новостей?       — Не звонил и не писал. Вероятно, не нашёл, — выдыхая и хватаясь за волосы, он присаживается на стул, как вдруг Намджун оказывается в дверях.       — О, хён, мы как раз о тебе, — дёргая уголки губ вверх, Тэхён садится на диван, — Следователь едет к нам. Вероятно, устроить допрос хотят.       Намджун застывает, смотря на Джина. А тому абсолютно нечего ему объяснить. Он смотрит так...       О Боже. Нет. Он просто должен уже прояснить для всех.       Переводя взгляд на Тэхёна, он думает о том, как преподнести то, что он принять так просто не сможет. Может, разобьётся. Может, уничтожит всё вокруг себя. Может...       — Зачем следователю ехать к нам? — перебивает мысли Джун, проходящий в кабинет и садящийся за стол. — Разве его не должен интересовать сейчас Чимин?       — Он не в курсе про Хосока.       — Но ты же сказал, что...       Стоп. Чёрт. Ну конечно...       — Конечно... — выдыхает с ухмылкой Джин, наконец понимая что к чему. — Они едут, потому что Чимин звонил им и сообщил обо всём.       — О чём? О том, что убил Хосока? — выгибает бровь Джун.       Но Тэхён понимает быстрее:       — О том, что Хосок напал на него. Он ведь... сам приехал к нему и хотел добиться, чтобы Чимин согласился приехать и помочь нам.       — Помочь!? С чем это? Почему я не в курсе? — возмущенно шипит Джун.       — Сейчас это уже не важно. Хосока здесь нет. Он не сможет ни о чем свидетельствовать. Соответственно, и обвинить его не смогут. По крайней мере, пока он в больнице.       — Так-то оно так, но... Что, если Чимин им не звонил? А если они едут вовсе не из-за произошедшего? Он упомянул, чтобы присутствовали все владельцы компании, — вспоминает Джин, — Что, если они намерены отобрать компанию прямо сейчас?       Время замедляется. Останавливается. Воздух между ними от напряжения раскаливается и трескается.       — Не думаю. Если и хотят всех владельцев, то явно, чтобы провести допрос со всеми. Для начала.       И Намджун прав, конечно. Но, что если...       — Нельзя исключать возможности, что они нас едут брать. Что будем делать в таком случае? — не унимается Джин.       Тэхён, немного помедлив, произносит неуверенно:       — Может... Позовём и спросим Юнги?       Чонгука он не упоминает. И Джин думает снова о попытке рассказать правду. Но раз он сам убегает от мыслей о нем...       — Конечно. Джун, позвони Юнги. Хочу знать, что он в порядке.       И Намджун набирает его сразу же. Идут долгие гудки. Но он отвечает. После несколько секунд объяснений, звонок завершается, а взгляд Джуна возвращается к Джину.       — Едет.       Джин выдыхает с облегчением.       По крайней мере, одной проблемой меньше.       Думает он, пока на горизонте не оказывается ещё одна. Прямо в дверях. С устрашающим видом.       Внимание ребят приковывается к следователю, появившемуся так внезапно.       Обещал через час, но пришел даже раньше. Так спешил?       Джин и остальные поднимаются с мест, готовясь услышать вердикт. На чужом лице нет ни приветствия, ни объяснений. Профессиональный холод. И заостренный на Джине взгляд. Снова.       Чего ему ещё надо? Чего он не понял с последнего разговора?       — Господин следователь, — приветствует Тэхён, улыбаясь притворно и нервно.       Глаза Джина дёргаются от промелькнувшего между ними холода. Словно шторм, которого он так ждал, оказался перед лицом. И теперь он не знает, куда от него спрятаться.       Осматривающий их следователь хмурит брови, но останавливает взгляд на телефоне, который находит на столе, и вдруг поднимает его к Джину, который понимает всё ещё до того, как тот начинает говорить.       — Прошу вас отдать телефон Чимина мне.       И...       Ничего больше...?       Джин каменеет, сглатывая ком в горле. И немедленно хватая телефон Чимина, он спешно подходит к нему, чтобы отдать, но рука следователя намеренно хватается за его руку, заставляя Джина посмотреть в глаза.       — Благодарю за сотрудничество, — проговаривает сдержанно и ровно, медленно кивая и не отводя хитрого взгляда от внимательных глаз Джина. — Следствие завершено.       Что?       Намджун и Тэхён переглядываются в молчаливом непонимании. Пока Джин делает шаг назад и его брови изламываются от неверия.       Следователь покидает кабинет так же быстро, как и пришёл.       — Он нас обманул... Он нас обманул, а ты ни слова не сказал! — возмущенно летит в спину от Джуна, когда до него доходит. — Какого хрена ты молчал!?       Тэхёна пробирает злость изнутри и он рычит следом:       — Что это было, хён!? Разве он не должен был нас собрать всех для допроса? Зачем тогда сказал явиться всем!?       Джин опускает голову.       — Хён, не молчи, умоляю... У меня сейчас сердце не выдержит. Что происходит?       — Что всё это значит!?       Голоса на фоне заглушаются одним единственным, что рвётся из него. И он слушает только его. Потому что никто не подсказывает так верно, как внутреннее предчувствие.       — Юнги...       — Чего? — не понимая, бросает Тэхён, подходя ближе. — Хён, ты совсем нас не слышишь?       — Я сам убью его...       И спешит к выходу почти сразу после сказанного, не дав оклиматься младшим, но вдруг оказывается лицом к лицу с ним. Юнги. Стоящий перед ним. С вызовом в глазах.       Чёртов дьявол...       — Ты... — выдыхая это так тяжело, с отвращением и с плохо скрываемой ненавистью, — Ты, крыса, сдал нас. Ты сделал это.       Утверждая. Не спрашивая.       Он подходит ближе. Смотрит с неприязнью и гневом, блещущим в глазах. И понимание – резкое и противное – заставляет осечься.       На него смотрят так же.       — О чём ты говоришь?       Юнги скалится. Снова делает это так пренебрежительно. Будто стоящие перед ним не братья и не друзья, а враги.       — Ты не от тех людей защищаешься, Мин, — говорит с не менее пренепрежительным тоном Джин, сощуривая глаза. — Сколько ни смотрю на тебя, не могу понять одного... Откуда в тебе столько черноты и ненависти по отношению к нам? К тем, с кем ты должен стоять спиной к спине, а не лицом к лицу, как к врагам. Ты забываешь, кажись, о том, кто мы...       Намджун и Тэхён, стоящие по обе стороны от него позади, не издают ни звука. Создаётся абсолютная тишина. Такая необходимая, чтобы раз и навсегда прояснить то, что так его гложит. И он намеревается, приготовившись нападать, но не успевает открыть рот, как в лицо прилетает выстрел:       — Нет. Не забыл, — отчего-то отрешенно холодно. Над темнеющими зрачками схмуриваются густые брови. И это пугает. — Смотрю на вас так, потому что вы и есть мои враги.       Вот как...?       Лицо Тэхёна, до этой секунды, не знавшее, какую гримасу состроить, сейчас искажается от шока и неверия. Рот приоткрывается, а перед глазами пролетают годы.       Годы совместных встреч.       Годы помощи.       Годы поддержки.       Годы совместной боли и радости.       И вот теперь...       — Значит, теперь ты тоже предатель? — подаёт голос, решая, что ему есть что высказать. — Спустя столько лет дружбы, братства... Ты отворачиваешься от нас? Из-за кого? Из-за мальчишки!? Решил последовать за Чонгуком? Только учти, окажешься там же, где и он. В конечном итоге.       — Не знаю что ждет в конечном итоге Чонгука или меня, но теперь я знаю, почему он поступил так. И я с ним... полностью согласен, — устремляя взгляд за спину Джина, к Тэхёну. — Я бы тоже, не задумываясь, сделал то же, что и он, если бы узнал, что вы – мои братья, мои самые близкие люди, за моей спиной сдаёте меня, в лицо говоря, что всё будет хорошо и вы спасёте нас. Как спасёшь, Джин? Уничтожив нас по одному? Или ты связываешься только с теми, кто связан со слугами и является слугой?       — Юнги, что ты... Что ты несёшь?! — хмурясь ответно, не понимая ни слова, Джин осматривает это изменившееся лицо друга. Когда оно стало таким? Почему смотрит так испепеляюще?       — Что я несу? Вы меня предали. Сдали полиции то, что я убил опекуна Чимина, чтобы я наконец отстал от него, да? Напали на Чонгука и запрятали в больницу, чтобы заткнуть его и не довести до допросов. Что, я не прав?       Этот не верящий, отстраненный, упивающийся тем, как на него смотрят, взгляд на белом лице, очерненном ненавистью и местью... То, что осталось от Юнги, теперь смотрит на Джина, на друзей, что переживали за него больше всего, с вызовом и презрением.       Джин разочарованно опускает взгляд, даже не пытаясь что-либо объяснять, зная и так – не поверят.       — Как жаль... — смотря себе под ноги, шепчет он, — Что пытаясь обвинить нас всех, ты пытаешься скрыться от того, что делаешь сам же. Ты сам себе враг, Юнги. И сбегая от проблем, ты не избавишься от них.       Он поднимает голову. Смотрит прямо. Оскорбленно. Но более без желания помочь. Потому что, кажется, все его старания только что улетели в пропасть.       — Люди, от которых ты услышал столь отвратительную ложь, и капли не переживали за тебя так, как мы, пока ты боролся за жизнь, а мы за твою свободу и всё твоё имущество, — подходя ближе, он останавливается плечом к плечу и смотрит в профиль Юнги, — Если бы я знал, что человек, за жизнь которого я так убивался, будет стоять передо мной сейчас и предъявлять такое... Если бы я только знал. Ах если бы.       С сожалением или с жалостью он опускает взгляд. Раздумывает всего секунду, прежде, чем сказать последнее:       — И к твоему сведению, я не знал о том, что ты сделал. Если бы знал... Если бы я об этом знал, ни ты ни я здесь бы не стояли. Мне бы не пришлось бороться за твою жизнь ни минуты, а тебе бы не пришлось нас в чем-либо после этого обвинять, потому что тебя бы здесь уже не было. Нас бы здесь не было. Пойми это уже. Никого бы не было. Нас бы посадили. Всех. Если бы я знал раньше, то нам и не пришлось бы стоять тут сейчас и выслушивать подобное от тебя. Ах как жаль, что я не узнал раньше... Может, и правильно, что нас бы посадили. Восстановилась бы справедливость, или как минимум произошло бы чудо, и ты бы понял, что во всём виноват сам. А не будь нас, кого бы ты обвинял? Подумай об этом. Уж времени на это у нас будет достаточно теперь, когда нас посадят.       Он уходит. Не оглянувшись на остальных. А остальные – не обронив ни слова более.       Потому что всё было сказано по факту.       И потому что пути у них теперь разные.

***

      Тэхён пододвигается к Джину. И тот смотрит на него с сожалением.       Узнав о Чонгуке, он... не сказал ни слова.       А Намджун молча поглаживал его по спине. Слова и не нужны. Конечно.       Радовало, что среди всего этого ужаса и кошмара ему всё еще кто-то верил. Или из чувства обиды и злости на Чонгука. Или просто... потому что Джин и не собирался никогда нападать на Чонгука.       И они это знали.       Но Джина расстраивало другое.       Тот, кто сказал это всё Юнги, знал о произошедшем. Но тот, кто не знал о Хосоке.       Следователь приехал к нему сам, чтобы допросить? Или Юнги поехал по своему желанию первым?       — Думаю, Чимин сказал это из желания отомстить, — тихо вздыхает Тэхён.       — Почему думаешь, что он? Он ведь не сказал о Хосоке.       — Именно поэтому и думаю, что он. Он сам попытался убить Хосока. Конечно, он не стал говорить это. Сказал только то, что ему было выгодно сказать. Но я не понимаю одного...       И они смотрят друг на друга одновременно.       — Откуда он знает об убийстве опекуна? — говорит первым Джин.       — Нет. Зачем Хосок ему рассказал всё это? Даже если и знает.       — Нет. Даже если и знал. То почему не воспользовался этим сразу? Он знал, что мы судимся. Мог легко засудить Юнги, по крайней мере.       — Может, он не хотел мстить?       — Тогда почему сейчас? — выгибает бровь Джин.       Тэхён задумывается.       И правда. Для чего?       — Чтобы защититься. Разве не очевидно? Он думает, что убил Хосока. Сбежал. И не смог вернуться. Точнее, не захотел. Из чего выходит, что убил без сожалений. Может, готовился. Может, и нас готовился следом... Я потому и подумал, что стоит закрыть порт. А когда он пришёл сюда, понял, что его могут поймать. Решил действовать на опережение.       — Слишком много вопросов и ни одного ответа, — закрывая лицо руками, выдыхает Джин. — Почему так сложно? Разве нельзя просто сбросить этот груз и решить уже этот вопрос?       — Решить это можно. Чимин этим и занялся. А Юнги повёлся, но после твоих слов теперь должен понять, что ошибся и должен поймать Чимина и обвинять его, а не нас. Что он, интересно, думает теперь? Как собирается решить это? Не оставит же так просто?       — Не знаю, Тэхён. Я не знаю ничего. Я понятия не имею, что на уме Юнги. О чем он думает, чего добивается, что в его планах... Но мне это уже не важно. Я просто хочу, чтобы дело с нашим имуществом закрыли и нас перестали мучить.       — Он ведь сказал, что следствие завершено.       — Завершено, но это не значит, что мы свободны. Судебного заседания не было. И решение не вынесено.       Он держит лицо закрытыми ладонями, пока не приходит сообщение.       Достав телефон, он вчитывается едва открывающимися глазами.       От кого: Намджун       Скоро буду. Ждите.       — Кто там?       — Джун пишет, что едет.       Они опускают головы и остаются ждать.       Потому что Намджун должен привести вести из больницы.       Он переводит взгляд к Тэхёну. Тот, опустив голову, кажется, снова задумался. Возможно, о том, как им дальше быть. Возможно, о том, кто сейчас в больнице. И возможно, это человек, о котором он не хочет думать и которого ненавидит. Но... он хочет надеяться, что он, по крайней мере, есть в его мыслях.       Но он уверен, что Тэхён думает вовсе не о нем. Он переживает о ребятах, о том, какое решение в отношении их вынесет суд. Конечно, он не думает ни о ком, кроме самых близких. И всё же... может, хотя бы сейчас его в сердце остынет ненависть и появится сожаление в отношении Чонгука?       Мысли заводят его в тупик. Всё в голове смешивается в беспорядок. До момента, пока он не открывает глаза и не видит вошедшего Намджуна. Так внезапно.       Тот, опустив взгляд и поджав губы, неуверенно мнется у двери, закрыв её резким хлопком и не отпустив ручку, выглядит подавленным. Весьма подавленным...       Когда они с Тэхеном переглядываются, пытаясь понять что происходит и что ещё случилось, они надеяться, чтобы это не касалось ребят. Они должны быть в порядке. Иначе...       — Он в порядке, — выдыхая, говорит Джун наконец, — Жив. И будет жить...       Джин облегченно выдыхает, прикрыв глаза на секунду, а после возносит молитвы за здоровье Хосока, чтобы тот поскорее вернулся.       — А Чонгук...? — и ожидается хоть какого-то ответа, но ему лишь коротко мотают головой, дав знать, что никаких изменений нет.       И он опускает голову снова.       Тэхён внезапно шевелится, поворачиваясь к нему всем корпусом, чтобы положить руку на плечо и взбодрить их.       — Всё будет хорошо, — говорит в тишине кабинета, в котором даже эти слова растворяются с неимоверной скоростью и перестают вселять надежду.       Джин теряет терпение и надежду окончательно, сжимая кулаки и спустя долгую минуту бездействия решаясь уже подорваться, чтоб поехать в участок, как вдруг Намджун, присевший в кресло у стола, говорит неожиданное:       — Хён...       И он слышит, как голос дрожит. Ломается. Словно не уверен, стоит ли говорить. Стоит ли вообще существовать в этот момент.       Джин поднимает голову. Тэхён поворачивается к Намджуну и полностью сосредотачивается на его словах.       — Следователь выслал документ. Стоит ли открывать?       Он смотрит с желанием этого не делать явно, но Джин, переубеждая себя, что ничего плохого не будет, да и хуже вообще уже быть не может, встаёт с места и направляется к нему, поговорив тихое:       — Открой.       И Намджун слушается. Отдаёт телефон в его руки, позволяя посмотреть что в документе. Они оказываются плечом к плечу, когда старший берет в руки телефон и всматривается в экран. Тэхён подходит следом за ним и заинтересованно заглядывает на экран, где видны непонятные строки.       — «Ордер на арест»... — читает тихо Джин, нахмуриваясь, когда натыкается на следующие строки. — «В связи с завершением следствия по делу акционеров KJM Group накладывается временный арест на всё недвижимое имущество акционеров до момента начала судебного заседания, которое пройдёт в здании городского суда по адресу: 1819 Jungang-daero, Geumjeong-gu, в установленное судом время».       Когда Джин завершает читать документ и передаёт телефон Намджуну обратно, в его глазах загорается недоумение. Он практически не способен обдумывать сейчас ничего, кроме того, что скоро им придётся снова собраться всем вместе перед судом. И самое ужасное, что он понятия не имеет, как.

***

      Длинная дорога заканчивается там, где появляется улица. Та самая, в которой он однажды уже останавливался. Чтобы постучать в одну дверь.       В эту чёртову дверь, за которой...       Он делает шаг вперёд, выходя из машины. А затем медленно закрывает дверь за собой, покинув такси.       Перед глазами снова предстаёт тот дом. Большой. Белый. Красивый. С горящим окном.       Там кто-то есть.       Но он идёт вперёд по дороге до тротуара, а после – до самой двери. В которую страшно стучать. В которой не хочется увидеть то лицо. Он боится. Безумно. Дышит медленно, чтобы успокоиться, но не может. Не помогает. Приток крови в голову не останавливается. Очень больно.       Закрывая глаза, он пытается развидеть всё...       Потому что есть причина.       Он просто должен. У него нет выбора.       Не ради кого-либо, кроме самого себя.       Просто, чтобы больше никогда не сталкиваться.       Всего один раз.       Ты можешь...       ...и выдыхает. Проходит к двери, тормозит, обдумывая то, что скажет. И прежде, чем постучаться, приводит свое лицо в порядок, облизав губы от волнения и приподняв голову. Он должен говорить с поднятой головой. Больше не опускать. Больше не перед кем опускать голову. Всё закончилось. Кошмар закончился.       Он здесь, чтобы сказать...       Он делает шаг и сразу стучит в дверь, прикрыв глаза и сделав ещё один выдох.       И когда отходит чуть назад, сжимая и разжимая пальцы обеих рук, просто надеется, молится, чтобы не увидеть...       ...это лицо.       Это...       — Да, слушаю вас, — приветливо улыбаются в ответ.       И он теряется, не зная что сказать. Не зная, как. Вероятно, не стоило...       — Простите за беспокойство... — разворачивается, чтобы уйти, но его останавливают внезапным:       — Это ведь вы привезли мне подарок от моего брата?       От... брата...?       Ах да. Конечно...       Тэмин её брат. Какого-то хрена. И он какого-то хрена не знал об этом.       Но ведь и Тэмин никогда не был в курсе о...       Что ж. Да.       — Верно. Это был я, — кивает, не до конца поворачиваясь.       И она вдруг отходит в сторону, приглашая рукой внутрь. С этой чёртовой приторной улыбкой, от которой сияет ещё больше, чем из дома.       В доме светло. Всё от коридора до гостиной светится гирляндами. Очень красивыми и яркими.       И он уже ненавидит всё, что касается её, окружает её и делает... такой.       Приторно улыбающейся, заманивающей, приглашающей, милой. Потому что он не хочет знать, что...       — Прошу, проходите, — приглашает та, поправляя волосы, откидывая их назад.       И лишь сейчас он замечает длину её волос. Чёрных, шелковистых, буквально рассыпающихся от движений. И они блестят так же, как и её глаза. Она подвела глаза, сделала их блестящими. И... вырядилась...       Весьма красиво. В красное платье. В длинное платье с не глубоким вырезом спереди и сзади, на котором нет ничего цепляющего, потому что всё, что цепляет в её образе, – лишь её глаза. Они настолько выразительно привлекательны, что теперь ему меньше всего хочется думать о том, как на них смотрят те глаза, что смотрят каждый день. И смотрят, вероятно, с очарованием, поддаваясь искушению. Но ещё больнее делает вид губ – ярко измазанных в красную помаду, без блеска, матовым красным, привлекающим ещё больше, чем глаза.       Он проходит за ней на кухню, где ярко горят гирлянды и накрыт стол по центру. Всё украшено по-рождественски красиво. Но то, что делает больно снова, попадает на глаза почти сразу.       Повсюду расставлены свечи, создающие тёплое свечение. А на столе стоят длинные свечи, создающие романтическую обстановку. И он знает, для кого.       Это неожиданно укалывает в сердце.       Почему-то.       Он ведь обещал себе держать себя в руках и не обращать внимания ни на что. Просто прийти и рассказать. А потом уйти.       Но... он пришёл не вовремя.       Да и его тут нет.       Он не заходит дальше. Пока та накрывает на стол, он вдруг осматривает всё вокруг и коридор, заглядывая в гостиную, что находится чуть дальше. Но потом передумывает идти туда, чтобы сказать, потому что здесь ему совсем не нравится. Если так подумать, то ему не нравится здесь в целом. Нигде. Особенно рядом с ней. Но выбора нет.       Он просто должен...       — Вы пришли ещё что-то передать? — спрашивает девушка, закончив накрывать на стол и подходя к нему. — Мой брат хотел отдать Рождественский подарок? Но разве ещё не рано? Или он не сможет...       — Нет. Я пришёл не из-за твоего брата...       Он говорит это быстро. Обрушивая всё с ног на голову.       И реакция на лице девушки его уже совсем не волнует. Она моргает лишь раз, чтобы после замереть и не суметь ничего сказать больше.       Он дышит размеренно. Наконец. И теперь может сказать всё то, что хочет. То, что должен.       Он подходит ближе, не отрывая взгляда с этих глаз.       — Но если бы я знал, что ты сестра Тэмина... то никогда бы не приехал сюда... — говорит медленно и тихо. А затем отходит на шаг, чтобы осмотреть помещение, где гирлянды начинают мерцать ускоренно. Словно чувствуя нарастающее напряжение.       Но девушка отходит от шока и начинает моргать, чтобы переосмыслить услышанное. Она смотрит в окно, видит в нём своё отражение и не понимает ничего. Следом отходит к столу и останавливается перед ним, прокручивая чужие слова в голове.       Не видя и не слыша того, как прямо позади останавливается Чимин.       Он становится в шаге от неё и сверлит её затылок взглядом, который ей лучше никогда не видеть. Ведь он не раскрыл истины. Не раскрыл того, кем является, пусть и знает, кто она. Пусть и не знает имени. Не помнит...       Он дышит тихо. Так, чтобы не слышно было даже ему самому. И глаза его наполняются единственным желанием. Они загораются огнём и, наконец, позволяют себе воспламенить всё вокруг.       Девушка замечает сильное мерцание гирлянд и колыхание огня на свечах и поворачивается почти сразу, успевая уловить, как голова парня, оказавшегося прямо перед ней, лицом к лицу, слегка наклоняется с... ужасающим взглядом...       Полным дикой ненависти...       А потом слышит вопрос, разбивающий тишину и её подозрения:       — Ты живёшь здесь одна?       Он спрашивает это... даже не узнав имени?       Почему?       — Нет, — отвечает та, словно чувствуя, что следует говорить очень быстро, без промедлений. И снова заглядывает в глаза, переходя от раскрытых губ до зрачков.       И эти зрачки ужасны. Они наполнены каким-то неизвестным ядом.       Вот только после, всего в секунду чужая рука оказывается около щеки и нежно прикасается к коже, проводя по ней ребром ладони. Это ужасает ещё больше.       К чему всё это? Кто он и почему пришёл?       Сольхён не успевает отшатнуться. Чимин перехватывает её за руку и тянет на себя, выдыхая весь гнев сквозь нос. И она прикрывает глаза, испугавшись так сильно, что, кажется, начинает дрожать.       Прикрывая глаза и снова их открывая, первое, что она видит – это чужие губы, приближающиеся прямо к её лицу, чтобы произнести что-то. И она наконец слышит, что.       — Так вот кто та таинственная «чертовка» из телефона Юнги.       Она ужасается, распахивая глаза и дергая руку. Дыхание сбивается и начинает становиться бешено-злым.       — Что ты несёшь!? Ты кто? Откуда знаешь меня? Откуда знаешь Юнги?       Она кричит, не сдерживая злости, накатившей всего за несколько минут. Но её сил не хватает, чтобы оттолкнуть его и прогнать прочь прямо сейчас. Но она должна. Она...       Но взгляд напротив становится коварным. Глаза сощуриваются с хитрой ухмылкой, а после лицо опускается, чтобы подняться, уже когда парень шагает ближе и припечатывает её, не касаясь, к краю стола.       Он наклоняется и говорит то, что мечтал сказать всё это время. Прямо в лицо.       — Человек, по которому сохнет твой возлюбленный. Человек, когда-то появившийся в жизни твоего возлюбленного, которого разнесло на части от любви ко мне, после которой ты собирала его по кускам.       Он видит то, как глаза напротив, расширяются ещё сильнее, наполняясь ужасом и шоком. И давится этим чувством. Наконец-то.       А затем говорит, зная, что это разбивает появившиеся откуда-то в этих прелестных глазах слёзы:       — Я тот самый сбежавший из лаборатории мальчик. Чимин из легенды Юнги, который не умер и не сбежал. Пак Чимин, который вернулся, чтобы сжечь его живьём.