Мундиры

Недавней грозы как не бывало. Светило ласковое предзакатное солнце, и весь Тульчин — от дворца Потоцкого до Доминиканского монастыря — утопал в зелени и спелом южном лете. Великим князьям скоро отбывать в столицу, но как же не хотелось Николаю прощаться с полковником Пестелем! Несмотря на все сложности: запретность чувств, ревность, ссоры, что довели до дуэли, — только с Павлом Николь чувствовал себя живым. Невозможная любовь Тульчина манила холодного северного принца. Тем более сегодня, в последний их вечер вместе, Павел превзошёл себя. Будто желая на прощание показать свою могучую личность во всей красе, полковник у себя в доме играл для Николая на пианино. И хоть великий князь предпочитал скрипки и духовые, он не мог налюбоваться возлюбленным, страстно играющим немецких композиторов, виртуозно скользящим по клавишам, будто ничего в тот момент не существовало, кроме музыки. Так же Павел отдавался всякой стихии: музыке, любви, войне. Николай стеснялся признаться самому себе, что сегодня влюбился в своего вольнодумца ещё сильнее, пусть и недавно на дуэли в порыве гнева хотел убить его. Окончив пьесу, Павел задумчиво сидел у рояля, будто приходил в себя. Наконец, с искринкой посмотрел на великого князя. — Вы ничего мне не скажете, Ваше Высочество? — иронично спросил Паша «Я люблю тебя, Паша, и образ твой никогда не забуду», — подумал Ники. Печально опустил ресницы, оттого что эта любовь ранит, и, чтобы не глядеть в глаза своему роковому возлюбленному, вновь посмотрел на полки с книгами да на бумаги на столе. — Ты превзошёл себя, Паша. Чем ещё порадуешь? Заметив взгляд великого князя, цепко скользящий по стопке исписанных листов в углу темно-каштанового рабочего стола, Павел рысью подскочил к ним. — Рисунки могу показать. Матушка моя прекрасно рисует, я, увы, нашёл себя в военном деле. Павел достал нужные листы, а другие спрятал подальше прочь, в ящик стола. Ники не заметил ничего подозрительного, поскольку его сводил с ума мундир лучшего на свете полковника и как Паша невзначай коснулся его плеча, а после по-свойски передал рисунки, на самом деле хвастаясь, несмотря на внешнюю нарочитую скромность. Николай брал уроки рисования — с детства любил, ещё когда искал внимания матери и рисовал для неё птички да цветочки. Мать не выражала должных восторгов, но позже наняла Ники учителя. Великий князь мог оценить рисунки Павла практически профессионально. У Павла уверенная манера, резкая линия. Вот солдаты на посту, армия идёт в наступление. Наброски. Некоторые рисунки Паша снабжал надписями на французском. Офицеры за столом беседуют — «Петербургское общество». Автопортрет. Паша, круглее и старше, чем в жизни, что-то увлечённо пишет. Подписано: «Поль работает». А вот какой-то молодой человек без мундира вальяжно лежит на диване, безобразно расстегнув рубашку… Так, стоп — Паша, кто это? Павел закусил губу, как ученик, попавшийся гувернеру. — Это Васенька, — подозрительно ласково ответил полковник. — Что он делает у тебя на диване? Потрясающая наглость! Несколько дней назад Николай стрелялся с полковником из-за его измены с каким-то подлецом, а теперь Васенька. Не тот ли самый? Смазливый до раздражения.Николай сдерживался из последних сил. — Ники, это было до тебя. Видишь, подпись: 1822-й. — Где он служит? Его фамилия? — прорычал великий князь. — Мой бог, Николь, это допрос? Ники обиженно встал, собирался уходить прочь из логова порочного полковника. Уйти и не видеть его больше никогда. — Что же ты уйдёшь готовиться к новой дуэли? Уж прости, не берег я себя в ожидании встречи с тобой, одним единственным. Придётся тебе принять, что у мужчины 30 лет явно были за жизнь ещё романы, — чётко сказал Пестель. Железная логика в словах Павла остудили пыл Николая, он снова присел на край широкой кровати, бросая хмурый взор на уже как-то пойманного на измене полковнику. — И где же он сейчас, твой Васенька? — Из-за проблем со здоровьем он уже давно лечится на Кавказских минеральных водах. Мы разошлись в 22-м. Доволен, успокоился? — выпалил оскорбленный Пестель. Отойдя к окну, Павел мягко провёл пальцем по портрету. В памяти всплыл образ этого милого доброго юноши, с кем они когда-то делили одну квартиру и за кем Пестель заботливо ухаживал во время его ненастной болезни. «Не оставляй меня одного, Васенька» — шептал тогда ему Павел, мягко гладя по горячему лбу. Ивашев тогда преодолел хворь, и Пестель надеялся, что у него и сейчас всё хорошо. Николай устыдился своей глупой импульсивности, чуть не испортившей их последний вечер, пожелал разрядить обстановку. — У тебя прелестные рисунки. Хочешь, я покажу тебе свои? — Конечно, lieber, — Павел развернулся к нему, как ни в чём не бывало. Небольшую темную тетрадку в кожаном переплёте Николай всегда возил с собой, опасаясь как бы кто не нашёл и не увидел — всё-таки это было чересчур личное. Даже дневник Николай не берег так сильно, как свои рисунки, и сейчас они лежали припрятанные в сумке на седле великокняжеской лошади. Николай мигом сходил за своими тайнами, и вот уже Павел в предвкушении присел к принцу на кровать. Николай со свойственной ему скурпулезностью и нежданной для своего тяжёлого характера лёгкостью рисовал то, что видел: сценки бала, военные, лошади, знакомые лица. Особенно метко получился брат Михаил. Паша одобряюще кивал, улыбнулся, когда увидел шарж на знакомого генерала. — Николь, у тебя талант. Бесспорно, тебе ещё не поздно изменить своему царственному призванию. — Поздно, Паша. Павел был настроен игриво, не воспринял серьёзности слов своего принца. Николай увлечённо перевернул страничку. — Смотри, а это ты. Глаза Пестеля загорелись. Представленный портрет был выше всяких похвал. Горящие солнечным огнём глаза, удалая улыбка, детально прорисованный полковничий мундир. Каждая пружинка эполетов, каждый орден, каждая пуговица были выведены с особой скурпулезностью. Любимый Павел средь полевой травы казался самим воплощением вольной жизни. Подписан правда был чересчур сухо: «Полковник». — Ники, mein lieber, — Павел с палящей душой поцеловал принца в губы. Николай ревностно ответил, чувствуя как тепло заливает сердце. После сладкого мига поцелуя мужчины продолжили с интересом пролистывать альбом. На последней странице Павел увидел перечеркнутые художником наброски обнажённых женщин, у которых с особой любовью были прорисованы пышные груди. Теперь настала очередь Николая оправдываться. Однако непредсказуемый полковник, по крайней мере, внешне, не собирался закипать гневом, лишь иронично хмыкнул, без интереса скользнул взглядом по частям недорисованных тел и тут же зафиксировался на единственно законченной фигуре дамы в мундире. Тут Павла пробрал хохот. — Ты что, нарядил бабу в мундир?! Бабу! В мундир! Ой, не могу! — полковник аж согнулся от задорного смеха, корчил гримасы, скалил белые зубы. Николай весь покраснел, нахмурился, поспешил захлопнуть тетрадь, но Павла было не остановить. Оперевшись на николаев эполет, Пестель продолжал хохотать. — Ну хватит, Паш, — Николай дернул плечом. — И как тебе могло такое в голову прийти?! Это выглядит ужасно! Думать о таком страшно! — Павел, хихикая, стёр с глаз выступившие от смеха слёзы. — Мне нравится, — буркнул великий князь. — Что нравится? Грудастая бабенка и в мундире? Николай понуро молчал. — Ники, Ники, что за вкусы у великого князя! С одной стороны бабы, да по-пышней, с другой стороны мундиры. Обо мне что ль думал, lieber? — руки Паши спустились Ники на пояс. Великий князь что-то неопределённо промычал. — Так нарисовал бы вновь меня. Нет, ты нацепил мундир на бабу, как будто это сделает её мужчиной. — Я понимаю, что не сделает, — с каким-то раздражением ответил Николай. — Просто… — Просто тебя мундиры будоражат. Взгляды встретились, и Павел понял, что прав в своей догадке, усмехнулся. — Ниики, что ж ты истинную красоту-то не ценишь? Посмотри как шикарно мундир сидит на мне, мужчине! — Ценю я, ценю, — Николай мельком провёл по нему взглядом. — Нет, Николь, так не пойдёт! — возмутился Павел. — Давай, любуйся моим мундиром! — взял ладонь Николая и приложил к себе. Мягкое сукно приятно ластило ладонь принца. Николай, поначалу повинуясь пашиной руке, затем уже сам активно, даже жадно, водил вверх вниз, гладил, мял. — Точно будоражат, — довольно произнёс Пестель. Николай палящим взором взглянул на Павла, затем в голову пришла бесстыдная идея, что великий князь не побоялся озвучить Паше: — Давай предадимся любви в мундирах? Хищная улыбка полковника, раскрывшего потаенные страсти великого князя. — Давай. Высшей любви, lieber, — уточнил Пестель. И Николай набросился на Павла, повалил на спину, жадно впившись в губы. Великокняжеские пальцы вплелись в густые золотые эполеты. Ники с наслаждением терзал рот Паши, а руки Пестеля тем временем сжали изумрудные полы, потягивая, создавая натяжение на спине и плечах. — Мм…— выдохнул Ники от необычных ощущений. Ладонь Николая прошлась по груди Пестеля, сжала в том месте, где по предположению должен был находиться сосок. Павел балдел от столь неожиданного формата — сквозь одежду ощущалось по-другому, но точно приятно. Николай вдобавок прижался тёплыми губами к пашиной шее, насколько позволял высокий алый воротник. — Ники, — поощряюще бормотал Павел, подставляясь, и сам с наслаждением стал потягивать пружинки его густых эполетов. Дивился себе, отчего сам не предложил раньше. Впрочем, не додумался, от того, что у прежних возлюбленных таких густых эполетов не было. А тут сам великий князь в генеральском мундире. Высоко ж прыгнул Пестель, нечего сказать. Николаю помимо воротника мешали и два ордена на пашиной шее. Ники отстранился, подцепил их пальцем. Красивые, красный и черный крест на золотых медалях. Паша — герой, вон сколько наград. Николай с завистью провел рукой по его орденам. Может коснуться, поиграться, сам мечтает заслужить такие. Павел, словно прочтя мысли, накрыл его руку. — Будут и у тебя ордена, Ники. Николай улыбнулся ему. — Ты мой герой, Паша. Я мечтаю, чтобы мы побывали на сражение вместе и оба были генералами, — Николай погладил его по колючим щекам. — И я хочу того, Ники. Николай продолжил активные ласки, распаляющие Пашу. Пестель в ответ жадно мял изумрудный николаевский мундир, жалея, что в этот раз не получится коснуться чудесной атласной кожи и превосходно-сложенной фигуры возлюбленного. Впрочем, фантазии и так не на шутку дурманили голову. Павел явственно чувствовал, что член его твердеет, да и Николай уже недвусмысленно трется о его ногу. — Давай хоть штаны снимем, мы ведь хотим продолжения. Николай еле оторвался от губ. Взгляд был палящий — не узнать холодного чопорного великого князя. Словно демон вселился в принца. Николай опустил руки к пашиному поясу и стянул с него серые штаны вместе с белоснежными кальсонами. Павлу необычно было ощущать себя голым внизу, но при параде сверху. Николая же такой контраст заставил завороженно замереть. Кажется, когда-нибудь в его коллекции появится новый крайне личный рисунок. — Давай сам-то, — подтолкнул его ногой Павел, желая избавиться от несвойственного себе смущения. Николай снял и с себя всё лишнее. Член принца уже потвердел от всех этих заводящих зрелищ, что рука Николая сама потянулась обхватить его, провести вверх вниз. Павел с прищуром следил за ним. — Я тебе что, позировать пришёл? Давай не дури, — полковник махнул к себе рукой. Николай склонился к нему, уперев руки у пашиной головы. — Боже, ты такой красивый, особенно в мундире, особенно вот так. Хочу тебя, — томно произнёс Николай. — Ники-Ники, ах ты льстец, — усмехнулся Пестель. Руки озорливо прошлись по поясу, смяли полы. — Хорошо, сегодня я твой. Довольный Николай провел членом по члену. Не отрывая взора от тёмно-серых пашиных глаз, Николай жадно погладил по бархатному мундиру меж пуговиц, спустил руку вниз и обхватил два члена разом. Совместные ласки были шикарны. — Бля… Ники…— послышалось от Павла, когда Николай особенно удачно сжал. На обоих членах появились беловатые капли. — Паша, какой же у тебя шикарный мундир, — простонал Ники, уперевшись носом в мягкую ткань, водил по членам всё быстрее. Павел, не в силах ответить, спустил и свою руку вниз, накрыл головки, стал сжимать разжимать в такт ласканию. Николай равно выдохнул в его эполет. — Черт, так всё закончится слишком быстро. — Успеется, lieber. Не доводя до конца, Николай через силу отстранился и лёг рядом с Павлом, пристроившись ему за спину. Нащупав на прикроватной тумбочке флакончик масла, не щадя, вылил на свой член. Прохладная жидкость чуть остудила бушующую страсть, но ненадолго — Николай с упоением провел членом по входу, размазывая масло по кольцу мышц. — Давай, Ники, — подбодрил морально готовый Павел, в это время ласкающий свой член. Николай, крепко сжав эполеты, медленно, но уверенно вошёл. Павел выдохнул от чувства наполненности — нечасто он снизу — откинул голову назад и поймал горячий поцелуй от Ники. Хорошо-то как. Начались уверенные, всё ускоряющиеся толчки. Николай, обхватив Пашу за грудь, с жаром вбивался. Пальцы впивались в мягкое сукно, царапали пуговицы, затем вплелись в золотой эполет, с силой потянули. — Паша, — простонал Ники на издыхании. — Ниики, — ответил Павел, жмурясь от наслаждения. Внизу становилось всё горячее. Паша водил по себе в такт сильным ритмичным толчкам. Наконец, Николай сделал последний глубокий толчок — в объятьях эйфории настолько сильно потянул за эполет, что оторвал пяток прядей. Паша не заметил этого, достиг блаженства следом за Ники. Страсть не прошла для мундиров даром. Николай краем блаженного сознания отмечал, что всё помято, вспотело, пуговица расстегнута и чудом не отлетела… Непорядок. Но Николаю почти плевать, так хорошо ему с Пашей. — С тобой я забываю о дисциплине, — шепнул он полковнику на ухо. Павел довольно хмыкнул. Николай обратил внимание на оторвавшееся золотые пружинки, по прежнему зажатые в пальцах. — Паша! — воскликнул он. — Нет мне прощения! — Что такое опять, lieber? — всё ещё наслаждаясь сладостным послевкусием, произнёс полковник. — Я порвал тебе эполет! Павел посмотрел на своё плечо. — И правда, ты смотри. — Что теперь будет? — Что будет? Придётся их пришить, — вальяжно отметил бунтарь. — Я столько сделал, чтобы получить густые эполеты, и не собираюсь ими разбрасываться. Засмеялся, прижал Николая к себе. Семейный николаевский аккуратизм, доставшийся, видимо, по немецкой линии, побежден безумием страсти и пламенем любви. ~~~ Николай покинул жаркий Тульчин и двинулся в столицу, где уже вовсю дули балтийские ветра. Алексей Юшневский, зайдя после отъезда великих князей к полковнику пропустить чашку чая с ромом, увидел, как старательно тот возится с мундиром. — Уехали, слава Богу, — сказал Алексей Петрович. — Чем ты так увлёкся? — Да вот, эполет чиню, — ответил Павел. В приступе старательности он хмурился и высовывал язык, как школяр, решающий задачу — Похоже на катастрофу, — усмехнулся Юшневский. — Не катастрофа, но почти, — ответил полковник и не стал распространяться далее. Генерал был тактичен, очень уважал Павла Ивановича и не стал вдаваться в подробности его буйной жизни. А в папке рисунков полковника Пестеля в скором времени появился новый, совершенно непристойный. Красивый молодой человек, прекрасный до неприличия, в мундире и голый снизу лежит на диване и смотрит на кого-то, влюбленно, довольно и в то же время печально. Рисунок был подписан «Mein lieber Nickie». В тетради же Николая тоже теперь пряталась крайне неприличная гравюра, на которую великому князю самому было стыдно смотреть, но она нравилась ему куда больше дамы в мундире. Создав столь личное непотребство, Николь стал беречь свою тетрадь ещё сильнее. Правда, позже, суровым январем 1826 года, после ареста преступника Пестеля, два рисунка были яростно смяты и отправлены в огонь. Император Николай требовал найти все имеющиеся у преступника бумаги. «Русскую Правду» нашли, а папку с рисунками так и не отыскали.