Карантин

Эх, вот бы сейчас вернуться в молодость, беззаботную и безбашенную молодость, снять с себя груз всех пятнадцати лет! Оказаться в мире бесплатной еды и одежды, строгого распорядка дня, в окружении молодых девиц… Один минус — обращаться будут не по имени, а то и вовсе в третьем лице: «Больной, ложитесь, больной, успокаивайтесь, скоро принесут лекарства...» «...Андрюха, помогай держать, он жилистый! Ать, укусил, зараза!» Прошу прощения, я опять отвлекся. Здесь, дорогие читатели, я, Сергей Воронцов, вынужден закончить свои записки об истории моего друга Виктора, его ближайшего окружения и еще нескольких людей. Где-то, признаюсь, мне пришлось приукрасить детали, где-то додумать, а где-то попытаться объяснить мотивы хорошо знакомого мне человека. К сожалению, всему приходит конец. Как я уже говорил, несколько часов назад меня укусили, и я прячусь в подсобке помещения, кишащего кадаврами. Выходить наружу и подвергнуться риску быть растерзанным заживо мне вовсе не хочется, потому как способностями своего друга я не обладаю. Увы. Помощь не придет, по крайней мере, в ближайшие часы; впрочем, это уже и не важно. Моя голова совершенно раскалывается, и я несколько раз опорожнил желудок. Все кончено. Но к черту. Хватит с меня жалоб, главное, что мне больше нечего вам поведать. Дальше придется раскапывать самим, если история этого незаурядного человека вас сколь-нибудь зацепила. Хотя, кого я обманываю... Я не успел рассказать все, но кто-кто, а уж вы-то заслуживаете узреть своеобразный финал этой хроники. На сей случай у меня осталось видео. Голос диктора: — ...Феномен иммунитета Виктора Кашина и влияния на него принятых препаратов до сих пор не изучен. В кадре появляется Виктор. — Да некогда мне по лабораториям носиться. У меня каждый день по несколько таких выездов... А кровь брали уже раз шесть, и все что-то там исследуют... Говорят, бактерия во мне стала мирной, ну как в кефире или вроде того. Ну а вообще не до исследований мне сейчас. Эти топтуны, они ж как бешеные нынче, могут кого угодно загрызть, хоть полицейских, хоть военных... Из рощи поодаль выскакивает мертвец. Камера приближает фокус, и крупным планом показывается его перекошенное животной яростью лицо; наполовину сгнившие губы обрамляет пена. При виде съемочной группы он испускает дикий рев, оттопырив назад руки, и делает рывок. — Стой, стой, стой, эй! — голос Виктора. Он появляется в кадре и бежит навстречу трупу по чуть припорошенной снегом траве. На полпути тот останавливается, и, кажется, неимоверные мыслительные усилия повергают его в ступор. Делая еще пару нерешительных шагов в сторону группы, он вдруг поворачивается к Виктору и медленно идет к нему нетвердой походкой, руки тянутся к Кашину. Мертвец уведен на некоторое расстояние. Громкий выстрел из-за кадра. Его голова крупным планом, во всех деталях и без купюр, разлетается на мелкие ошметки. — Жалко их. Вожу их на убой, буквально, — Виктор продолжает интервью, неловко подбирая слова. — А они ж руки тянут, обниматься хотят. Прям как дети малые. Но иногда страшно бывает: а вдруг передумает и укусит? А вдруг промажут — и по мне? Десять лет не курил, вот — опять начал. Герой затягивается в кадре чем-то заблюренным настолько, что вместо руки видно только розовое пятно, и выпускает дым. — Нервная работа, в общем. Обещали какие-то компенсации, льготы... Только главное ведь, что людям помогаю хоть как-то. Ну, дел в любом случае еще много, — Виктор измученно улыбается, однако в глазах проскакивает гордость. — В Тверской, в Псковской области тоже масса случаев всплывает. Ну а там, дальше по течению, уже пускай соседи разбираются. Кашин машет рукой и отворачивается от камеры, но тут же возвращается. — А, и это, ну... Аня, Машка, я вас очень люблю, мои дорогие. Скоро, надеюсь, свидимся. Только не вырезайте это. Пожалуйста.