Вечерний визит.

      За окном ливень и гроза. Фредерик коротает время в своей просторной квартире со светлыми стенами. Нередко протирает дорогое фортепиано, перебирая старые, уже заученные ноты: где-то пьесы Шумана, где-то прелюдии Дебюсси, а где-то и ноктюрны Шопена. Многих композиторов Крейбург знал еще с детства, ведь обучаться музыке он начал достаточно рано. Сейчас же, его интерес всё еще оставался и, наверное, можно считать, что ему он посвятил всю жизнь. Сочинял собственные произведения, но показывать, увы, некому. И даже кареглазый мужчина с зализанной прической, прозванный любовником Фредерика, почти никогда не интересовался его увлечением. И мотивы его были странны, ведь он уже далек от подросткового возраста, в котором обычно все экспериментируют. Романист находится в браке, но поздними вечерами всё ещё пишет жене о том, что якобы задержится после работы. На деле же, он вновь поедет по выученному маршруту, зайдет в запомнившийся подъезд и нажмёт на звонок особенной квартиры. А Фредерик безоговорочно пустит. Поможет снять пальто, смутится от поцелуя в краешек губ, нальёт кофе, раздвинет ноги, а после, изображая невинного, проводит мужчину, будто бы ничего и не случилось.       Невозможно забраться в голову Орфея, невозможно прочесть хоть одну мысль его, ведь всё заперто на множество замков, от которых сам романист, казалось бы, потерял ключи. Ежедневно говорил жене о любви, но в то же время мечтал побыть внутри его любовника снова. И не допускал он наличие каких-то чувств к нему и, быть может, это просто проблемы с головой романиста, а не странное влечение к одинокому музыканту. Как думалось изначально, Фредерик тоже не питает и не станет питать к мужчине ничего романтического, но с каждой их встречей он открывался всё больше, а намеки на влюбленность перестали быть прозрачно-незаметными. И сам Орфей был уверен в том, что дальше секса они не зайдут, но в новых романах всё чаще появлялся очаровательный пианист с неизвестным именем, пока в пьесах Крейбурга проскальзывали пылкие ноты, напоминающие любовника. И композитор знал, что все они посвящены одному лишь Орфею, и каждые ноты на стане — его музыкальное описание. Хотелось скрывать явную влюбленность от глубоко-карих глаз, но каждый раз он чувствовал себя еще более обнаженно, чем прежде. Словно снимали кожу, проникая аккуратными пальцами под неё, гладили ребра, лезли глубже, ощупывая мокрые органы, и наконец пробираясь в каждую извилину мозга, словно у Орфея не десять пальцев, а гораздо больше. ***       Пианист сидит у окна с кружкой чая, помешивая жидкость маленькой ложкой. Плевать, что ни сахара, ни меда там не было. Сидит, словно завороженный, глядит на то, как множество летящих стеной капель бьются об асфальт, впитываясь в него. Небо серовато-темное, почти черное, что было резонно, ведь сейчас поздний вечер, кажется, хоть Фредерик и не знал точного времени. Наверное, Орфей скоро будет возвращаться с работы. Крейбург всё ещё сомневается, что мужчина заглянет к нему в такую погоду, поэтому сегодня придется провести вечер в компании пылкой мелодии, напоминающей об объекте воздыхания. Фредерик любит. Любит азартного и, возможно, не совсем правильного Орфея, что смог согреть душу и сердце, заставить пылать каждую конечность, заставить вспоминать каждую их близость день за днём, час за часом. Он — что-то недоступное, что-то до жути желаемое и сладкое. Что-то недосягаемое, хотя, казалось бы, лежит на поверхности. О яркой влюбленности хочется кричать, писать ещё больше произведений, лишь бы уместить в них весь спектр чувств. Заползти одними только пальцами в грудную клетку, нежно касаясь бьющегося органа. Украсть и проглотить, лишь бы был он только у Фредерика. Мечты хотелось воплотить в реальность, хотя и эгоистом быть не желалось. У Орфея жена, может образоваться и семья, кто знает, и разве может Крейбург позволить себе разрушить это? Хотя романист начал всё первым. Сам присвоил себе статус любовника композитора, и сам назначил его таковым. Безусловно, Фредерик мог остановить всё это, мог вразумить, но чары привлекательного романиста вдребезги сокрушили его, не давая шанса выбраться из них адекватным.       Капли дождя вновь били по стеклу. Чай почти выпит, а мужчина скучающе смотрит на покачивающиеся от ветра деревья. Свет в квартире приглушен, хотя Крейбург бы его вовсе выключил, но тогда вероятность падения кружки усилилась бы. Отличный слух позволяет услышать шоркающие возле входной двери шаги. Стихло всё ненадолго, а после послышались стуки. Каково было удивление композитора, когда он узнал в этих звуках Орфея.       Подорвавшись с места, музыкант поспешил к коридору с желанием поскорее впустить мужчину к себе. Была надежда на то, что он ещё не до конца отупел и взял с собой зонт. А сердце-то предательски дрожало, пока Крейбург проворачивал, казалось бы, неподдающийся рукам, замок. Открыв дверь, он увидел до невозможности красивого мужчину, чей вид не испортился ливнем, и, благо, в его руках был зонт.       — Какая неожиданность! Доброго вечера, Орфей! — попытался поздороваться белокурый, на чьём лице почти сразу появилась легкая улыбка. Было видно, он радовался. — Чего же ты в погоду-то такую, там апокалипсис настоящий.       — Здравствуй, дорогой Фредерик! — от такого обращения у Крейбурга внутри что-то приятно вспыхнуло. — Очень хотел навестить тебя, а из-за мелкого дождика не переживай. — мужчину наконец пустили в квартиру, давая разуться. — Ах, и еще, — сделал паузу, взглянув в серые очи. — отбрось все формальности, мы же не коллеги какие друг другу! — произнес романист, замечая неловкость и краску на чужом лице. Он знал, что так будет.       — Я подумаю над этим. — он задумчиво почесал голову, делая вид, что его в данный момент волнует именно это. — Ты лучше проходи и говори, чего налить или приготовить. — строя из себя серьезного, прокомандовал мужчина, проходя вглубь квартиры.       — А по-моему, всегда подчинялся именно ты.       Эти слова заставили Фредерика подавиться с кружкой в руках. Не вылетела, не разбилась, и благо. Он предпочел вместо ответа лишь прочистить горло, показывая лживое недовольство. Знал, что Орфей видит его насквозь, видит каждую дрожащую частичку тела, каждый миллиметр покрасневших щек.       — Ах, да, мне кофе.       После этих слов музыкант громко выдохнул, принимаясь насыпать в чашку растворимые зерна и сахар, заливая всё это кипятком и молоком. Чужие руки места себе не находили, обнимали белокурого мужчину сзади, ощупывая ребра сквозь легкую рубашку. Фредерик от таких движений вздрагивает, но не отвлекается от процесса создания напитка. Его сердце готово кричать, разрываться и выпрыгивать, пока Крейбург оставляет невозмутимое выражение лица.       Но знает ведь Орфей всё, что чувствует мужчина. Знает о дрожи в теле, знает о покрасневшем лице, наверняка знает о чужих мыслях. Он — талантливый гений, способный по одному только вздоху узнать обо всём. Он, подобно менталисту, ловко прочтет каждую мысль Фредерика, и тот окажется пойманным в ловушку сладких чар. Орфей — тот, кто способен свести с ума и стать безумцем, с головой погружаясь в азарт.       Фредерик заканчивает с готовкой, поворачиваясь лицом к мужчине, с коим они сейчас были прижаты друг к другу вплотную. Музыкант замялся, поджимая губы от неловкости. Романист разглядывал каждый миллиметр светлой кожи, переключался на обворожительные глаза, а потом и на красивые волосы, завязанные в аккуратный хвост. Композитор хлопает белыми и пушистыми ресницами с вопросительным взглядом.       — Твой кофе… Готов. — почти шепчет он в чужие губы, ощущая столь жалкое расстояние между ним и мужчиной.       — Подождет. — кратко отвечает романист, припадая к бледной плоти, тут же сминая её своей. Фредерик от таких действий судорожно охает, цепляясь за чужие плечи. Его целуют ненасытно, пылко и горячо, и, наверное, это могло означать то, что романист правда соскучился. Он сдавливает горло пианиста совсем недолго, после расстегивая одну из пуговиц на свободной рубашке. За губу кусает, вскоре углубляя поцелуй и встречаясь с другим языком, таким же горячим и мокрым. Они сплетаются, а руки Орфея обнимают талию крепче, прижимая к себе.       Спустя несколько мгновений кареглазый отстраняется, тут же замечая припухшие и порозовевшие губы Фредерика, оные достаточно сильно выделялись на фоне бледной кожи. А вот Орфей времени не теряет, покрывает поцелуями тонкую шею.       — Уверен, что хочешь прямо здесь? — с усмешкой спрашивает светловолосый, поднимая на себя взгляд чужих глаз. Романист отвечает той же усмешкой, отстраняется, отпивает немного кофе из чашки и направляется к чужой спальне.       И вот, всё пошло по кругу вновь. Нет, Фредерик был вовсе не против, он хотел такой близости с мужчиной, но было неизвестно, когда они смогут поговорить о чувствах. Крейбурга это терзает, не дает спать по ночам спокойно, заставляя вновь продумывать и представлять сцены признания в любви. Хотелось разбавлять секс чем-то чувственным, но тут же мелькала мысль о том, что Орфей женат, а музыкант — всего лишь любовник. Не хотелось рушить его счастье, хотя мужчина в точности и не знал, что тот чувствует к своей супруге.       А Орфей не первое время метается между мнениями. Долгое время его не интересовали мужчины, он даже сделал предложение любимой, но тогда почему прямо сейчас вместе с Крейбургом он направляется в спальню? Почему хочется навещать его чаще, не давая поникнуть в объятиях одиночества? Почему он так сильно и часто вдохновляется на написание чего-то нового после встреч с любовником? Почему сердце дрожит и пока он находится за дверью, пока целует чужие губы, пока толкается в нутро? Но и супруге он улыбается, целует нежно и долго, обнимая ту во время засыпания. И, наверное, если бы он любил её так сильно, то не открывал бы чат после работы и не писал бы о том, что задержится, в это время проезжая знакомый маршрут к дому любовника.       Фредерика кидают на кровать, нависая сверху и одаривая бледную кожу пылкими поцелуями. Крейбург изящно прогибается под чужими касаниями, пока его рубашку нагло расстегивают, а тело покрывается мурашками. Орфей долго любуется мужчиной и будто бы не решается коснуться, ведь под ним самый дорогой хрусталь, что может вдребезги разбиться из-за неправильного обращения с ним. Встретившись с чужим взглядом, оный был покрыт пеленой томного возбуждения, романист всё-таки решается на касания. Гладит выступающие ребра, красивую талию, зацеловывает грудь и шею, шепча имя любовника. Кусает вставший сосок, тут же зализывает, получая от Крейбурга новые вздохи и тихие стоны. Целует прямо в солнечное сплетение, в живот, спускаясь ниже. Встречается с ширинкой брюк, расстегивает, приподнимаясь. Фредерик смотрел на него со всей нежностью и влюбленностью, а Орфей наверняка догадался об этом. Ведь видит насквозь, чувствует всё, и от него невозможно что-то скрыть.       Касается уголка губ своими, стягивает брюки вместе с бельем, глядя на открывшуюся перед ним картину. Фредерик красив, немного худощав, и мужчина знает — это самое привлекательное тело, что ему приходилось видеть. Будто бы впервые. Не хочет делить пианиста ни с кем и забрать себе, наслаждаться лишь им, вновь и вновь упиваясь его видом. Украсть, подобно вору, уехать далеко-далеко вместе с ним.       Целует ниже живота, но органа не касается, будто специально. Композитора он дразнит, лукаво улыбаясь прямо ему в лицо. Фредерик считает несправедливым то, что он полностью обнажен, а его любовник нет, поэтому ловкие руки скидывают с плеч пиджак, мигом принимаясь за рубашку и оголяя торс. Вскоре брюки и белье тоже снимаются. Орфей оставался всё таким же красивым, каким музыкант его запомнил еще во время первого раза. Бледные и длинные пальцы касались красивой груди, пока тот искал где-то под подушкой Фредерика нужный тюбик смазки. Хоть они и начали видеться чаще, растянуть любовника всё-таки нужно. Это интрада, хотя, скорее, прелюдия, после которой обязательно пойдет основное произведение.              Вскоре романист ловкими пальцами умело двигает внутри, приблизительно зная, куда надавить для больших ощущений. Орфей хитёр до невозможности, просто так не даст почувствовать райского наслаждения, пока не подразнит вдоволь. Крейбург отводит взгляд, сжимая бледными пальцами простынь. Знает, что скоро романист толкнется в простату, и знает, что Орфей всё предугадал. Хочется пойти против него, хочется не выдать той ожидаемой реакции, удивив его, но каждый раз Фредерик остается в проигрыше, хотя, таковым его и не назовешь. Разве можно от чужой победы получить удовольствие? А вот пианист может. Все происходит так, как они оба предугадывали: в один момент кареглазый толкается в простату, а его любовник несдержанно стонет, вновь воссоздавая атмосферу сладкой неги в комнате. Это можно было бы назвать утопией, если бы в похотливых речах Орфея не пряталась измена, если бы он не трахал того, кого не стоило бы. Пальцы раздвигаются подобно ножницам. Мокро и горячо. А дальше еще мокрее, еще горячее. И вновь чувствуется кофейный вкус на чужом языке, запах дорогого парфюма.       Спустя время пальцы наконец покидают чужое нутро, а сам Фредерик ощущает себя пустым.       — Не будь со мной нежным, я знаю, как ты пытаешься. — шепчет музыкант, раздвигая ноги шире. Знает, что Орфей волнуется, но ни к чему это было, когда Крейбургу так полюбилась его грубость.       Внимательно смотрит, хоть и не впервые, на то, как мужчина смазывает орган прозрачной субстанцией, а после и чужое колечко мышц, даже если оно смазывалось не так давно. Все-таки была в нем какая-то подсознательная нежность, оная так скрывалась под стойкой грубостью.       Орфей плавно и медленно входит одной лишь головкой, пока музыкант тихо вздыхает, вздрагивая всем телом. Фредерик кажется самой невинностью, той самой чистотой и светлостью, и плевать на то, как громок он под мужчиной обычно. Романист держит в голове чужие слова, тут же входя полностью, чувствуя, как горячие стенки обволакивают член.       — Орфей! — вскрикивает композитор, поднимая покрытый пеленой возбуждения взгляд на верхнего. Грудная клетка вздымается чаще обычного.       — Ты так хорош, о Боги. — произносит тот, облизывая губы, что успели пересохнуть за столь короткий промежуток времени.       Совершает первый толчок. У кого-то первый блин комом, а вот у Орфея он в самый раз. Фредерик отворачивает голову, утыкаясь носом в подушку и туда же издавая непривычный звук, пока та дыхание ему притупляет. Обстановка накаляется сильнее, а жаркое возбуждение мелкими частичками витает в нем.       — Нет-нет, дорогой Фредерик, я хотел бы слышать твой голос лучше. — томно говорит мужчина, поворачивая чужую голову к себе вновь. — Смотри мне в глаза.       От такого белокурый дар речи теряет, хлопая светлыми ресничками. Кивает, ухмыляясь. Орфей знал, что тот не откажется. В животе вновь завязывается узел от его улыбки, хочется испортить невинность, осквернить что-то схожее с божеством. Фредерик не святой и никогда им не был, но при этом романист видит в нем кого-то божественного. Кого-то, на кого он бы молился.       В карих глазах зажигаются азарт и похоть, а толчки становятся куда грубее и быстрее прежних. Знает, что станет еще более сумасшедшим от одного вида возбуждённо-извращённого Фредерика. Простату находит легко. Крейбург вновь почти что вскрикивает, хватаясь за обнаженные плечи. В серых глазах сверкают слова «Люби меня больше!», но Орфей предпочел либо остаться слепым, либо отреагировать на эту немую просьбу очередным толчком, выбивающим из колеи. Зрительный контакт сохранять трудно, но это заводит еще сильнее, не давая спрятаться в мягкой подушке.       Шатен ускоряется снова, придерживая любовника за бедра, надеясь, что синяков не останется. Светлые пряди волос покидают аккуратно заплетенный хвост и раскидываются по постели, напоминая о том, в каких обстоятельствах они сейчас находятся. Жарко.       Орфей ловит чужие стоны своими губами, вбиваясь в их обладателя еще сильнее, еще горячее и грубее. Внутри пожар, а снаружи твердая текущая эрекция. Им обоим крышу сносит, уже плевать на то, что между ними. Отдаться процессу, окунуться в него с головой и задохнуться, сливаясь воедино. Крейбург неприлично кричит, а после отстраняется, как и полагается, не отрываясь от взгляда карих очей.       — Т-ты просто невыносим!.. — дышит рвано, не успевая проглотить слюну из-за очередного сладкого стона.       Обстановка донельзя грязна, донельзя грешна и непростительна, но никто уже не сможет остановиться. Вязкая слюна будет передаваться изо рта в рот каждый раз, в конечном итоге оставаясь на мокром от пота подбородке у кого-то из них. Фредерик свои губы кусает почти до крови, а выступающие капли слизывает любовник, не переставая заглядываться в дурманящие глаза. Они и кончить готовы, дай волю, но прекращать это безумие не хочется, оно затянуло слишком сильно. Если теория о временной петле верна, Фредерик готов умолять о том, чтобы проживать этот момент снова и снова, не останавливаясь ни на секунду. Клыки на шее заставляют хотеть откинуть голову назад, но нельзя переставать смотреть в глаза.       Двигать бедрами в такт, полностью потеряв счет времени. Может, сейчас где-то в кармане пиджака вибрирует звонящий телефон, но Орфею уже плевать, он вовлечен в процесс слишком сильно для ответа. Даже если ответит, то сможет в унисон с любовником издать лишь неконтролируемые стоны и вздохи, чему супруга явно не обрадуется. В целом, романист даже и не помнит, где в точности лежит его смартфон.       Серой радужки почти не видно из-за расширенных зрачков. Его трясет ужасно, пока Орфей не прекращает вдалбливать его в кровать и что-то шептать. В голове сплошная муть, а в глазах плывет. Член Фредерика выделяет еще больше естественной смазки, а тон голоса стал чуть выше обычного. Он ужасно громок, но Орфею это нравится. Впрочем, он и сам не тихоня. Замечает, что любовник скоро кончит.       — Я с-совсем, ах!.. Скоро… — заметка романиста подтверждается. Орфей останавливается, отчего мужчина распахнул глаза.       — Пока нельзя. — и не имеет понятия, почему говорит так прямо и чётко, хотя имелось ощущение, что сейчас он под чем-то алкогольным или, быть может, чем-то ещё.       Крейбург жалобно хнычет, а Орфей возобновляет бешеное движение, попутно обхватывая чужой член у основания. Знает, что это грёбанная пытка, способная убить Фредерика.       — Пожалуйста! — отчасти с вопросительным тоном кричит он, сжимая ладони в кулаки. Готов разбавить свой лексикон чем-то нецензурным, лишь бы мужчина просто дал ему излиться.       Орфей водит мокрой рукой по члену, не забывая грубо и быстро толкаться в простату, упиваясь чужими стонами. Чувствует, что сам скоро не выдержит.       — Вольно!.. — сошел с ума настолько, что начал использовать те слова, что никогда ранее не слышал пианист за всю их сексуальную жизнь. Таить нечего, Орфей сам от себя подобное впервые слышит. Тем не менее, после такого слова Фредерик обильно кончает. В ушах звон, а на горячих щеках слёзы. Слишком много, слишком хорошо. Он наконец откидывает голову назад и гортанно стонет снова, дышит рвано и почти задыхается.       Романист после сей картины выходит, спустя пару секунд изливаясь туда же, куда и Фредерик ранее. Губу кусает, позже ложась рядом с музыкантом. Одышка.       — Мне кажется, с тобой я с ума сойду, дорогой Фредерик… — шепчет, вслепую находя чужую ладонь и сплетая пальцы.       Крейбург молчит. Пустота в голове изредка разбавляется мыслями о том, что только что произошло, а также о чувствах. Не о сексуальном влечении, а о любви, что так сильна. У Фредерика огромное кровоточащее сердце, и если нужно будет, он обязательно подарит его Орфею. Преподнесет со всеми чувствами, почти что плача. Вот бы Орфей никогда не уходил.       А телефон не перестает разрываться от многочисленных звонков.