Две капли

      Время близилось к полудню. Практически полдня из скудного запаса было потеряно. Оставаться долго на месте нельзя, было необходимо увести девчонку как можно дальше от Королевского тракта. Причем – по лесу. Причем – пешком. Лошадку пришлось упокоить здесь же на поляне – выглядела она уже совсем непотребно.       Лихорадка добралась до него как раз к обеду, накрыв дрожью и слабостью. Отдав новоявленной попутчице остатки отвара, он начал быстро собираться. Удивительно, но, несмотря на рану и потерю крови, девушка быстро собирала в себе остатки сил. Хорошим варевом его снабдили в дорогу. Нужно будет потом спасибо сказать. Хватило сил у неё, правда, лишь на то, чтоб отползти в кусты нужду самостоятельно справить да после, вернувшись, удерживаться сидя, держась за ствол той самой ели. Видимо, очень хотела скрыться от тех, кто будет искать, раз все силы собрала, лишь бы  быстрее уйти.       Ходить через лес он любил, но подобное путешествие во второй половине осени нелегко должно было даться непривыкшему человеку с серьезной раной, да еще и голому. Да и бабе, к тому же. Нужна была одежда и обувь. Запасной одежды с собой он не возил. Дорожный плащ – все, что он мог предложить. Его щедрость и человеколюбие и так уже достигли своего предела, бо́льшим делиться он не собирался. От идеи, где можно было достать остальное, живот Треи скрутило тугой судорогой. Что ж, придется осквернять могилу во второй раз. Но как же лень! На кой ляд ему это все нужно?!       Как и в прошлый раз, он решил попробовать сначала поднять труп Даром, предусмотрительно оттащив девчонку подальше в лес. Попытка оказалась удачной: небольшой порез, капля крови, Дар и приказ сделали свое дело – мужик в дублете неуклюже начал выбираться из-под земли. Повелев хорошенько отряхнуться, Треи бросил взгляд на девчонку, сидевшую на другом конце освещенной полуденным солнцем поляны и неловко кутавшуюся в его плащ.       Удивительно, как освещение может расставлять акценты: теперь на неприкрытых плащом участках тела даже сквозь грязь была видна светлая кожа, а волосы доселе непонятно грязного цвета теперь приобрели глубокий чёрный оттенок. Практически как его собственные. Зелёные глаза, снова смотревшие на него через поляну, под солнцем приобретали неестественно яркий оттенок, будто созданный Теми Самыми. Красиво у них вышло, нужно отдать должное. Даже будучи грязной, растрёпанной и практически голой, она смотрелась как-то неестественно, чужеродно в лесу. Но, очевидно, самой ей так не казалось: никакой капризности, пренебрежения или смятения в её неловких движениях не было и в помине. Лишь любопытство. Занятно. Вернее, занятная.       Труп мужика с готовностью исполнил все приказы, спокойно снял с себя сапоги, дублет, тонкую стеганку, оказавшуюся под ним, рубаху, штаны, снова отряхнул одежду. Хорошо, что удалось использовать Дар. В противном случае сейчас бы тело как раз находилось в окоченении, чтоб его раздеть, пришлось бы резать сухожилия да суставы ломать. Дар же решал подобную проблему на раз – тело двигалось мягко и спокойно, как при жизни.       Правда, пока не начнется разложение.       Несколько мгновений Треи серьезно прикидывал, не приказать ли мужику тащить девчонку по лесу на себе. Однако перспектива тратить силы в его нынешнем состоянии ради полуживой знатной дамы не прельщала. Он сделал, что мог. Хочет жить - пусть дальше выбирается сама.       Приказав мужику залезть в могилу и самому земелькой присыпаться, Треи со всеми обновками пересек полянку. Пока он добывал одежду, девчонка времени зря не теряла. На клочке очищенной земли перед ней было написано «Амэ́я». Прочитав, Треи лишь кратко кивнул, скинув все тряпье перед ней в одну кучу.       На поднятого из могилы мужика Амэя смотрела глазами, полными отвращения и ненависти, но вот одежду покойника начала натягивать так быстро, насколько позволяло ослабленное тело. Треи не мог не отметить столь практичную рассудительность и невзыскательность, по его опыту редко свойственную дамам знатного происхождения: отвращение – отвращением, но поиметь с врага хоть что-то, когда нет ничего – святое дело. Смешно сказать, но сам бы он побрезгал вещами трупа, пускай и свежего.       Занятно.       Одежда висела на ней бесформенным мешком, а вот сапоги пришлись почти впору. Подседельная попона его лошадки частично пошла на жалкое подобие портянок, что сделало сапоги практически по размеру.       «То ли у мужика нога была мелкая, то ли….».       Когда солнце перевалило далеко за полдень, они, наконец, покинули поляну, на которой произошло столько события за последние сутки. Попутчицей Амэя оказалась неудобной – сил у нее практически не было. Даже несмотря на влитый в нее настой из личных запасов Треи, шла она медленно, постоянно спотыкаясь. Но шла, сама. То и дело падала, но упорно поднималась снова, смахивая хвою и мох с уже обильно исцарапанных рук.       Он сам, сказать по чести, быстро идти тоже не мог из-за колотившего озноба. Ещё и нос заложило, что сильно сбивало дыхание при ходьбе. В груди начало давить, будто огромные тиски сжимали со всех сторон, дышать становилось все труднее. Треи приходилось постоянно бороться с желанием плюнуть на Зов Дара и Амэю, на то, что её будут искать, развести костер, залезть под ель, укутаться в плащ и хорошенько поспать. Но он упорно шел дальше. И вовсе не из-за девчонки. Просто он хорошо понимал, что если устроит привал сейчас, отдохнуть не получится – лихорадка возьмет свое, завтра он при любом раскладе вряд ли сможет подняться. А если станет еще хуже… На этот случай  рядом была живая душа.       «Она – отличная разменная монета. Достаточно быть поосмотрительнее с Теми Самыми. За нее не только здоровье поправить можно будет, но и…».       Закончить фразу даже мысленно отваги в нем не хватило.       Дорога через лес заняла у Треи с его балластом практически весь оставшийся день: из леса они выбрались уже в сумерках, хоть и прошли всего ничего. Глупо было надеяться, что знатная мадам с намедни освежёванным горлом будет ланью скакать по лесу, но он, все же, рассчитывал уйти дальше от Тракта. Вдоль леса, который практически упирался в отвесную скалистую стену высотой саженей в двадцать, сквозь валуны текла горная речушка, по берегу которой рос хвойный молодняк. В этом месте их и застали ночь да вновь начавшийся мелкий осенний дождь. Хорошо, что еще в лесу был предусмотрительно собран сухой хворост: ветки озорно затрещали в языках костра, прикрытого полами плаща.       Ему было холодно даже в опасной близи от огня: Треи сел настолько близко, что влажная ткань штанов начала парить, обжигая колени. Казалось, горело все тело, боль медленно распространялась от горла к груди, надежно засев в голове, из-за чего все происходящее начинало казаться странным сном: он без лошади (что противоречило всем планам), в грязной одежде (что противоречило его привычкам), с балластом (что противоречило его принципам)… А через пламя костра на него вновь уставились зелёные глаза. Дальше не было ничего.         После перехода через тёмный хвойный лес с зарослями и буреломом её хватило лишь на то, чтоб умаститься у костра. Грел он слабо, одежда покойника не согревала абсолютно, но ей все равно казалось, что осенняя промозглость и рядом не стояла с холодом могилы. Треи сидел напротив. Равнодушно-мёртвое лицо покрыла испарина, обильно проступившая на лбу, тёмные волосы слиплись от пота, нависая над глазами. Не нужно было прикасаться к нему, чтобы понять, как сильно его бил озноб. Он посмотрел прямо на неё пристально, долго, и как-то плавно, даже медлительно повалился набок, уронив голову на мокрую землю.       Она инстинктивно рванулась к нему: Треи лежал не шевелясь, тяжелое дыхание наводило на мысль о распространившейся болезни. Благо, даже тени отметины Предопределенности не было видно. Она застыла над ним, абсолютно не зная, что делать. Ей никогда не приходилось ухаживать за кем-то. Наоборот: все всегда носились с ней.       Когда-то в детстве, пока еще не столкнулась с мощью чужой воли, она воображала для себя жизнь, полную странствий вот по таким лесам, приключений, друзей и прочего, чем так изобиловали приключенческие романы и поэмы, песни бардов. Но она никогда не задумывалась, как будет справляться с этими приключениями, где будет брать на это силы. В мечтах все было просто и легко, силы брались сами собой просто потому, что в мечтах она была главным героем. Но сейчас…       Сейчас она всего лишь бабенка в беде, всего лишь прошедшая по лесу полдня и уже к вечеру не способная даже спуститься к реке. Последние, самые потаённые и счастливые детские мечты беспощадно разбивались о жизнь, к которой она оказалась совершенно не готова. Раньше она никогда не считала себя избалованной. Наоборот. Выступая на фоне сестер задирой и хулиганкой, она имела привычку часто сбегать из отчего дома, бродить по округе, проведя весь день на ногах. Вот только… Вот только старый тёмный лес – не мощённая гладкими камнями дорога, мужские сапоги на несколько размеров больше да жёсткие портянки, сбившие ноги еще в первые полчаса шествия – не её привычные мягкие туфли, холодная и сырая осенняя ночь – не тёплый летний денек с легким ветерком, а мужчина у костра – не слуга, через которого можно просто переступить.       Пока она от него зависела.       С ней всегда носились, хоть и не любили особо. Она – господская дочь, все сразу приносилось и подавалось, по первому же приказу. А приказывать она любила! И не упускала возможности подчеркнуть свое превосходство. Ей все приносили, все давали, как же она ненавидела и презирала всех за это! Годные лишь на то, чтоб быть использованными, выполнять любой каприз! Но она – не такая.       «Как же самонадеянно и наивно. «Я – не такая!» Правильно! Я – просто очередная зазнавшаяся дура!».       Она же даже с огнем обращаться не умела. Как-то её горничная приболела, а ей приспичило посидеть у камина. По приказу девушка была разбужена и вынуждена поддерживать огонь всю ночь. Странно… С того дня прошло не больше недели, а будто было уже не с ней.       Про огонь она вспомнила очень кстати – костер начал догорать. Собрав остатки веток, принесенных Треи из леса, она кинула их сверху, закрыв пламя. Пространство вокруг погрузилось практически в полную тьму, лишь угли костра продолжали тлеть и шипеть - водяная пыль больше не сыпала с неба, она превратилась в снег. Дыхание отдавалось в груди и горле легким морозцем, щеки, ноги, руки начинали мерзнуть.       Она, не жалея рук, попыталась расшевелить пламя, но бесполезно – костер потух окончательно. Как и её детские мечты.       Отчаяние и беспомощность смешались с осознанием полной избалованности и собственной бесполезности. Такой её вырастили, такой её сделали против воли. Хотя совесть точил червь сомнения – она сама не особо сопротивлялась комфорту и удобству тёплых покоев, вкусной еды, мягкой постели. Но сейчас её вытащили из могилы, дав шанс на жизнь, обработали раны, одели, пытались увести дальше от тех, кто будет искать. Снова все сделали за нее, потому что она сама – ни на что не способна. Только идти.       Она даже здесь и сейчас была просто частью фона для трагичных событий – человек, спасший её, просто медленно умрет, сраженный болезнью, замерзнет прямо у костра, который она собственноручно затушила, а она так и будет просто красивой вещицей созерцать происходящее, пока не подохнет здесь же сама. Вещицей красивой, но бесполезной. Ею она была в доме отца, в доме мужа, в осеннем лесу…       Всегда играла роль той самой вещицы, которую то все вокруг хотели, то, наигравшись, забрасывали в дальний угол. Она смирилась с этим, сделала это частью себя. Не напускной и наигранной частью, а вполне естественной. Хотя, кое в чем она притворялась всю жизнь: перед отцом, мужем, всем окружением она прятала Дар. Хорошо прятала, коль не обнаружили.       Мысль накрыла сквозь боль в ране порывом ледяного осеннего ветра: здесь не было никого, кроме нее самой да парня в беспамятстве. Парня, который был некромантом. От одной мысли о Даре по телу разлилось небывалое тепло, восторженным возбуждением будоража и обостряя все чувства.       Серебряная пластина под кожей противно заныла. Но ничего, скоро эта святая погань больше не сможет ей мешать!       Прошедший день для нее протек, как в тумане: боль и слабость, смертельная усталость от пешей прогулки периодически стирали её способность мыслить и осознавать. Но кое-что она помнила необычайно ясно! Вернее, кое-кого: поляна, осеннее солнце в зените, яркие лучи пробиваются сквозь макушки елей. Невысокий мужчина стоит над могилой. Он стоит вполоборота к ней, что позволяет видеть лишь аккуратный профиль. Рукава рубахи закатаны до локтя, левая рука с браслетом свежей крови вытянута вперед, правая убирает небольшой старенький ножик за пояс.       А она ведь тоже так может…       Нож и сейчас был там. Ни одному новому платью, дорогущему ожерелью или племенной лошади она не радовалась так, как этому убогому старому ножу с простой деревянной ручкой. Дар распалял её, в многослойной одежде становилось жарко. Она быстро скинула с себя плащ и стёганку, плотно закутав в них Треи, оставшись в одной рубахе.       Ветер нещадно трепал взлохмаченные волосы, рубаху, которая была несравнимо больше её самой, нес в лицо колючую снежную крошку. Дар, о котором так внезапно вспомнили, который собирались освободить, полностью туманил её разум: она больше не чувствовала ни боли, ни отчаяния, ни страха – лишь бешеный, стихийный восторг.       Холодная сталь прижимается к коже. Второй раз за одни сутки. Вот только теперь это его нож, её рука и её решение. Резкое движение вспороло кожу. Ещё. Ещё. Ещё. Четыре глубоких пореза повторили форму пластины. Кровь теплым ручейком полилась на землю, смешиваясь со свежим снегом. Лезвие ножа легко подцепило проклятую серебряную железку со святым писанием, отшвырнув вместе с куском кожи в грязь. Уродливый шрам останется. Ну, так даже лучше – она больше не вещица, ей больше не нужно быть красивой! Теперь у нее есть хоть какое-то оружие. И пусть враги не сомневаются, она не побрезгует использовать всю его мощь, самые отвратительные и богопротивные его грани, ведь он – часть её, часть Тех Самых – Их Дар!       «В жерло вас! В жерло всех!» - она разразилась немым хохотом эйфорийного экстаза. Казалось, сила всей стихии, вся мощь Тех Самых сейчас протекала через нее.       «Все могу, мрази! Никого не оставлю! Ничего не создам, но все разрушу!».       Крик так и остался внутри, вышел лишь нечленораздельный убогий хрип. Она представила, как выглядит сейчас со стороны. Её всегда учили, натаскивали думать о внешнем виде вещицы: чистота, аккуратность, кротость, манеры…       «Видели бы меня сейчас весь чёртов королевский двор, муженёк да мамаша его! Так, наверное, и выглядят ведьмы, душу продавшие! Ох, и потешная вышла бы картина! А вот Тум оценил бы по достоинству!» - воспоминания о неотошедшем, единственном, как оказалось, верном друге, вызвали новый приступ глухого истеричного смеха.       Яростными пинками она расчистила пяточек земли от снега, на нем же без промедлений собственной кровью вычертила каббалу. Всего раз до этого она призывала Тех Самых, но Дар сам подсказывал, поднимал из памяти забытые символы и руны. Будто знания эти всегда были с ней, с самого рождения. Символы давались легко, будто она писала собственное имя…       Она не знала, можно ли подобное делать кровью, но выбора не было: земля слишком замерзла, чтобы на ней что-то начертить, а уголь она бы просто не увидела в темноте. Но собственная кровь, казалось, ложилась на землю тонкой полоской яростного дьявольского пекла. Ей не нужно было видеть - она ощущала.       И он вышел. Тот Самый, её первый.       - Тёмная Государыня, - голову склонил, гад, в не более чем приветственном кивке, - решила пробудить Дар, освободить его, - не спрашивает, утверждает. – Что же Государыня хочет от нас?       А действительно, что именно она хотела?       Всего! Здесь и сейчас. Она уже начала попытки прохрипеть, но осеклась.       «Абсолют меняют на душу» внезапно всплыло в памяти. Слишком расточительно. Подобный контракт лишает удовольствия насладиться своими делами и поступками, делает человеческие страсти, пороки и грехи бесполезными, безвкусными. А она еще слишком многое из них хотела попробовать! Не пойдет.       - Голос, - низкий, хриплый ни голос – рык, казалось, разодрал на куски горло лишь одним словом.       - Плата? – лыбится гад. Смотрит прямо, не моргая, покачивая свою тушу из стороны в сторону.        - Одна душа. После, - еще три слова, которые дались, наверное, тяжелее, чем первый новорожденный крик.       Улыбнулся, снова склонил голову, всем видом дал понять, что принял сделку. Раз – и все.       - Так-то лучше, - она прочистила горло.       Сухая фраза, официозная. Но Те Самые так любят. Нужно уважить, как ни как. До ушей снова доносился столь привычный голос. Свой. И за него придется платить. Гад правильно заметил – ей нечего предложить в обмен. Все будет в долг, нужно рассчитать все, просить аккуратно. Нет ничего хуже, чем быть должником Тех Самых.       - Мне нужен огонь в костре.       Лица-морды гада застыли в немом удивлении. Она и представить не могла, что когда-нибудь увидит Тех Самых удивленными: ни власть над государством, ни убийство всесильного врага, ни костра народного недовольства с перетеканием во всепоглощающее восстание.       Просто костёр.       - Огонь? В костре? – переспросил, не сконфузился.       - А что непонятно? – позу она приняла такую, как батюшка перед слугами. Тон жёстче сделала, этим совсем не божьим созданиям слабину показывать было нельзя. Засмеялся, пакостник. Дивное зрелище, восхитительное. Вот и верь после этого тем, кто старательно ад, чистилище, Ту Самую Сторону в книжонках святых описывает. Ни слова правды! Милейшие создания!       - Исполнено, - она стояла спиной к костру, но поляну резко озарил яркий свет. Её собственная тень протянулась практически до пентаграммы. А вот от гостей тени не было. - Плата?       - А мы ни о чем не договаривались. Сделки-то не было, - дерзко, нельзя так с ними, подсластить нужно. - Я погреться хочу от огня. А вам разве холодно? – вопросительно бровь изогнула, сама в упор смотрит на пришедших. - Пентаграмма кровью моей начертана, греть должна хорошо. Ну, так что? Греет? И так более щедрое угощение, чем обычно, – плеснула пару капель крови из свежего пореза на знаки, вопрос повторила, нарочито подчеркнув каждое слово.       - Тепло, Ваша правда, Государыня! - голову склонил, принимая расклад. Она едва заметно выдохнула. Но было еще одно дело.       - У костра лежит мужчина, Треи. Он болен. Исцелите.       - Некромант просит за некроманта? – снова смех.       «Боги, я будто шутом вместо Тума заделалась. Даже над его шутками так часто не смеялась, как Те Самые надо мной сегодня» - смущение и раздражение гасило ощущение бушующей дикой силы. Опускало до простого смертного, так сказать. А гость уже успокоился и продолжил:       - Исцеление дорого будет стоить Тёмной Государыне.       - Сколько?       Тишина в ответ. Те Самые на такие вопросы не любят отвечать.       «Мне нечем платить сейчас. Да и почему я должна за него вообще просить и расплачиваться? Я еще не знаю, для чего он меня вытащил, зачем я ему сдалась. Может, он все знал обо мне с самого начала, знал, кто я. Может, он меня обратно ведет».       Но сколько оправданий не придумывай, совесть они не убедят. Жизнь научила не доверять никому. Не верить, не верить, не верить! Вот только почему разумные доводы и опыт в данном случае заставляли её чувствовать себя полным ничтожеством, да еще и будто виноватой? Сила все больше оставляла её.       «Я же не оставлю его тут, выхожу, вылечу» - на этот аргумент совесть парировала:       «Все равно в итоге, какими благородными посылами не прикрывайся, для себя стараться будешь. Без него тебе, избалованной инфантильной дуре, в лесу поздней осенью не выжить. Лицемерка».       А с другой стороны разума шелестело:       «А что совести не нравится? Все правильно, разве стремиться выжить и выбраться – плохо? Так почему бы не сделать это за чужой счет?».       Да, определённо, правильное решение. Но почему совесть вообще вмешалась в эту этическую дилемму? Хотя, в какую дилемму? Никакой дилеммы нет. Тем более, этической. Есть только решение, которое приняла она.       Сама. Впервые в жизни.       - Отменяется. Мои силы восстановите. Цена – одна душа, - подобное предложение не вызвало удивления или протестов – гад был согласен. Все завершилось быстро. Угостив гада свежей кровью, она отпустила его, предусмотрительно разрушив пентаграмму в нескольких местах. Поток неведомой силы и уверенности схлынул, будто и не было ничего. Под рубашку снова начал забираться холод, заставив поёжиться. Костер горел ярко и жарко, голос позволил напеть любимую, давно позабытую песенку, тело было отдохнувшим и ощущалось почти здоровым.       И только Треи все еще лежал без сознания, тяжело дыша.         Боясь повторить неудачный опыт с прошлым костром, она аккуратно поправила догорающие поленья. Собранный Треи хворост закончился, а новому неоткуда взяться у костра: слуг здесь не было.       Лес был оставлен за спиной, уходить так далеко от костра посреди ночи она бы ни за что не решилась, но вскоре все грозило снова погрузиться во тьму. Снег и ветер не думали стихать, неба не было видно, даже примерно не позволяя предположить, сколько еще до рассвета. Да и что бы изменил рассвет? Теплее  не станет, а вот Треи мог не проснуться вовсе.       «И где же та сила и восторг, что наполняли меня недавно? Сейчас бы были кстати…».       Треи трясло, дыхание то и дело сбивалось хрипами, переходящими в кашель. Она присела рядом, аккуратно дотронувшись до его лба: так делал медик, когда сама она слегла с лихорадкой. Только вот он тогда касанием лба не ограничился, был уверен, паскуда, что она без сознания.  Ну, с  ним-то она славно поквиталась. Лоб же Треи обдал пальцы жаром. Медлить было нельзя, сидеть без дела – тоже.       Собрав все когда-то растраченное в праздности и лености мужество, вооружившись коротким мечом, который Треи даже не крепил к ножнам, а просто, как хлам, убрал в дорожный мешок, она двинулась к лесу: огонь она никогда не разводила, но понимала – от свежих веток проку будет мало, нужен сушняк, валежник.       От опушки леса до их ночлега было не больше четверти версты, ей же показалось, что верста была не одна! Хруст ветки под ногой, упавшая шишка, крик ночной птицы – все вызывало в ней дикий, панический страх, ужас. Но бежать было некуда – вдалеке у костра лежал человек, который сейчас, в эту минуту, ЗАВИСЕЛ ОТ НЕЁ.       От неё, бесполезной вещицы, кто-то зависел.       Мысль странным образом успокаивала, по крайней мере, обратная дорога на свет костра показалась значительно короче, хоть не привыкшая к работе спина и ныла под тяжестью собранных веток. Про себя же она отметила только то, что даже эти несчастные ветки были едва ли не легче её проклятого свадебного платья, во всю длину расшитого самым дорогим жемчугом.       По крайней мере, спина болела почти также. Странно, но подобное сравнение вызвало у нее улыбку. Вернувшись к костру с дровами, она излучала гордость: справилась, сама, тёмной ночью отправилась в лес за дровами без оружия…       «Толку от меня… Правильно говорят: дурная голова ногам покоя не дает! А так хорошо все начиналось!» - меч она прислонила к шершавой сосне, пока собирала дрова, и благополучно о нем забыла. Выругавшись, снова направилась в лес, радуясь, что ни одна живая душа не видела её фиаско в столь банальной миссии. Вернувшись, ветки в костёр в этот раз она подкидывал сбоку, не закрывая пламя полностью. Несколько минут, пока языки огня вяло, нехотя скользили по свежим веткам, она сидела, уставившись в костер, практически не дыша. В этот раз пламя приняло её труд. Что ж, уже что-то. Тем более, на костёр у нее были свои планы. Расчистив землю напротив места, где лежал Треи, обернув руки в кожу дублета, снятого с покойника, ветка за веткой перенесла костёр на новое место. От земли под старым кострищем шло приятное тепло. Немало сил было затрачено на то, чтобы перекатить Треи на это самое место: хоть роста он был и небольшого, но тело имел весьма жилистое, обманчиво легкое на вид.       Несмотря на силы, затраченные на подобное перемещение, она осталась довольна результатом и идеей: когда она болела, служанки всегда подкладывали под перины медные грелки с тлеющими углями внутри.       «Не перина, конечно, но хоть что-то».       Относиться почтительно к чужим вещам в её привычку не входило. По-хозяйски бесцеремонно она проверила заплечный мешок и дорожную сумку Треи, обнаружив лишь немного снеди, старый мелкий котелок, вычищенный, тем не менее, до блеска; стальную и костяную иглы, а также небольшой моток тонких нитей; несколько холщовых мешочков с разными травяными сборами; склянку с крепким алкоголем, судя по запаху; в простой жестяной коробочке лежало старенькое зеркальце без оправы.        Больший интерес вызвали находки, на которые отозвался Дар: семь странных обсидиановых фигурок, помещавшихся на ладони и по всей высоте иссечённых рунами и небольшие кости, в том числе человеческий зуб, обильно смазанные засохшей кровью и тщательно завернутые в конопляное полотно.       О предназначении большей части находок можно было лишь догадываться, а вот котелок оказался весьма полезен: вскоре наполненный водой из речки он был поставлен на костер. В него же были направлены лепестки эхии и ромашки, листья сальвии – травяной сбор в запасах Треи был весьма скуден. Она же тихо порадовалась, что в детстве, несмотря на следовавшее жесткое наказание от мужа маменьки или его слуг, часто сбегала из дома, проводя время среди прочих с одной старой мегерой. Обычно старые люди, особенно плебеи, вызывали у нее чувство брезгливого отвращения и презрения, какие только старость и её неотвратимость может вызвать у молодости, но эта женщина даже в седых годах сохранила стать, была опрятна и чиста. Чего нельзя было сказать о её рте или манерах. Ей-то она иногда и помогала, собирая те или иные травы, слушая рассказы о них. К слову, данные рассказы оказались весьма кстати, когда пришлось всеми силами избегать беременности от ненавистного мужа.       Живот сводило от голода, единственное, что было съестного в запасах – краюха хлеба да пара кусков подсушенного жесткого мяса. В планы Треи определенно не входили незваные попутчики, но теперь уж ничего не попишешь. К припасам своего спасителя притронуться она не решилась, уповая на утро и лес.       Пока отвар закипал и креп в котелке, из подола рубахи, свисавшей ниже колен, она нарезала лоскутов, одним перевязав свою руку. Второй пошел на пояс, плотно обмотав живот, закрепив все ещё ноющие ребра. Из третьего же был сделан компресс – лоб Треи не становился прохладнее, жар никак не спадал, хоть после перемещений у костра трясти его стало заметно меньше.       Ближе к рассвету небо прояснилось, стало невыносимо холодно, в костер пошли практически все оставшиеся дрова. Осенний рассвет накрыл их промозглым густым туманом, через который едва поднявшееся солнце пробивалось бледным нечетким пятном.        Отвар был готов, но как напоить им больного она не имела абсолютно никакого представления, действовать пришлось интуитивно и, наверное, впервые в жизни помолившись не Тем Самым. Во второй раз передвинув костер и переместив Треи на прогретое место, начала небольшими порциями вливать в него отвар, следя и молясь, чтоб он не подавился – тут-то она точно помочь не сможет. Пока она занималась больным, туман опустился, расстилаясь по земле тонким слоем. В походе в лес за очередной охапкой веток, она обнаружила кусты шиповника с еще не опавшими яркими плодами, в небольшой низине, окруженной соснами, обнаружился ковер мха и брусники, на обратном пути то и дело попадались грибы. Что ж, не зря на утро уповала.       Наступивший за утром день не принес ничего нового, превратившись в какой-то замкнутый круг: поход за дровами, поход хоть за какой-то снедью, перемещение костра и Треи, подготовка отвара и снова лес… Уже к полудню силы, восстановленные Теми Самыми, начали её оставлять, а Треи все не просыпался. Тело ныло, ноги и спина гудели, расцарапанные валежником руки плохо слушались, пальцы опухли от холода, рана на горле ныла, будто её солью посыпали. От общей усталости тело начало пронизывать холодом.       Хорошенько укрепив костер, она прилегла рядом с Треи, укрывшись его плащом: непотребство, да и только. В прежнем мире от такого «падения» её женская честь уже не восстановилась бы. Но ей было плевать – сон настиг моментально. Спала она чутко – неудивительно, раньше ночевать на земле под открытым небом ей не приходилось, поэтому она постоянно просыпалась. Ну, это-то было на руку – костёр нуждался в присмотре.       Проснувшись в очередной раз уже под утро, она обнаружила, что под плащом была одна.