Любовник

      Мин Юнги рос один.       Он не был сиротой, но папа его постоянно оказывался занят, давая частные уроки математики чужим детям или лежа без сил от частых головных болей, а отец целыми днями, практически без выходных, пропадал на работе, о которой маленький Юнги имел весьма смутное представление.       Они жили в старой однокомнатной квартирке с тонкими стенами и крохотными окнами.       С самого раннего детства альфа приучился ждать. Ждать по несколько часов, сидя на кухоньке с карандашом и альбомом, пока папа, напившись обезболивающих, дружелюбно болтал с очередным учеником; ждать, прячась под одеялом, пока отец, придя с работы, угрюмо выскажет супругу все претензии о не достаточно сытном ужине или неласковом приёме; ждать, когда они после ссоры помирятся и насопятся в постели, уверенные, что сын их не слышит, или вообще, забыв о его существовании.       Юнги не считал ожидание чем-то тягостным. Он рос в уверенности, что так и надо, и как-то незаметно научился пользоваться часами одиночества. Сначала, лет до пяти он рисовал много разных каракулей, пытаясь сделать их похожими на картинки в газетах. Помимо рисования играл с небольшим набором конструктора, добавляя к нему разный мусор, типа пробок от бутылок, винтиков, верёвочек и прочего хлама, что обычно валяется в углах кухонных ящиков. Мальчик приспосабливал эти вещицы к деталям, изобретая разные механизмы, рычажки или лабиринты с препятствиями для воображаемого хомячка. Позже, научившись грамоте, Юнги читал газеты и книги для взрослых. А узнав, что соседскому дедушке каждый вторник приносят научный журнал по подписке, маленький альфа улучил момент, когда папа был в хорошем настроении и попросил позаимствовать у соседа старые выпуски.        С тех пор и началась любовь Юнги к физике, технологиям, к новым открытиям и в целом к науке. Не понимая значений около девяноста пяти процентов слов в тех журналах, Юнги всё же с увлечением продолжал изучать их, с удовольствием продираясь сквозь дебри непознанного.       А потом началась школа. Другие дети казались Юнги слишком шумными, слишком активными и до странного непостоянными. Они могли играть в догонялки, а через минуту отвлечься на мяч или жука, а через пару секунд забыть и об этом, увлекшись спором о какой-нибудь передаче, которую видели по телевизору. Маленький Мин обычно во всей этой жизни не участвовал, предпочитая заниматься своими делами. Ему казалось странным тратить время на беготню и болтовню, когда столько всего еще не изучено и не придумано.       Но ближе к восьми годам школьный учитель обратил внимание, что мальчик слишком отстранен от сверстников, замкнут и, не считая обязательных уроков физкультуры почти не проявляет двигательной активности, что ненормально для растущего организма. На очередной встрече с родителями учитель высказал свои опасения за здоровье мальчика папе Юнги, который к тому моменту с трудом понимал происходящее из-за бесконечных головных болей.       — Надо найти ему какое-нибудь занятие, — передал мужу папа, вернувшись в тот вечер домой. — Сказали, что ему необходимы физические нагрузки. Не сидячие занятия. В общем, как-то так… — он взглянул на сына устало. — Что ты любишь делать, Юнги?       — Читать, — робко ответил мальчик.       — Ты, что, не слышал? Активные занятия, где нужно шевелиться, — раздраженно повысил голос папа, но тут же поморщился от боли. — Прости. Пойми, это важно, сынок. Ладно, придумайте с отцом, а я пойду полежу.       В ту ночь папы не стало.       После быстрых, неприглядных похорон отец тоже исчез.       Соседи говорили, что он вероятно запил или с горя сбросился с крыши, мало ли что на уме у человека после такой потери. Оставшись один на весь день, маленький Мин еще больше замкнулся в себе. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понять: папа умер, и это навсегда. Но не достаточно взрослым, чтобы знать что ему теперь делать. Он старался не плакать. Упрямо продолжал читать, считать и рисовать, делать вид, что всё по-прежнему. Вдруг это поможет и всё и правда станет, как раньше. Но не получилось. А ближе к вечеру к нему постучался господин Бан, тот пожилой альфа из квартиры напротив, который прежде давал научные журналы.       — Пойдём, малёк, посмотрим вместе передачу про ракеты, — сказал он, жестом приглашая мальчика к себе. — И ночевать оставайся, зачем тебе одному в темноте там, — добродушно предложил дедушка, после того, как накормил Юнги сытным домашним ужином. — Когда твой отец вернется, мы услышим, как он ключами звенит. Не волнуйся, — увидев, что мальчик начинает плакать, — он вернётся.       Но прошло больше недели, прежде чем предсказание Бана сбылось. Мин-отец вернулся домой в грязной, измятой одежде, со страшным перегаром и целые сутки проспал. Из-за этого Юнги смог еще некоторое время пожить с добрым соседом, с которым у них было очень много интересных тем для разговоров. Мальчик наконец-то нашел с кем обсуждать идеи, у кого спрашивать о значении незнакомых слов в журналах, и на чьем плече не стыдно поплакать, хотя альфам вроде бы не положено, но дедушка Бан обещал никому не рассказывать.       — Завтра пойдёшь в бассейн, — заявил отец на утро следующего дня. — Папа хотел, чтобы ты начал заниматься спортом. И только попробуй бросить, — отец посмотрел на сына тяжелым взглядом, который описывал возможное наказание куда красноречивее любых слов.       — А где это? Бассейн… — растерялся Юнги, пробуя на вкус малознакомое слово.       — В соседнем квартале. Я провожу.       Так и получилось, что на первую тренировку по плаванию юного Мина, как и положено, привёл отец. Хотя Юнги знал, что идею про плавание родителю подкинул всё тот же сосед. Старик, приведя мальчика домой, долго беседовал со старшим Мином. мальчик мало что расслышал из того разговора, но слова про плавание и что оно пригодится в жизни разобрал отчетливо.        Утром угрюмый и молчаливый отец оставил Юнги в фойе спортивного комплекса. Пришлось ему самому искать нужную дверь и несколько раз объяснять разным взрослым кто он и зачем пришел.       — Но так не принято, — хмурился какой-то омега, вероятно отвечавший за организационные вопросы. — Чтобы посещать бассейн нужно пройти медосмотр, принести заявление от родителей и оплатить взнос.       — Ладно, позанимайся сегодня, — выступил к растерянному мальчику тренер. — А потом мы свяжемся с твоим папой и сообщим, что от него требуется.       — У меня нет папы, — опустив голову, сообщил Мин. Он повернулся к выходу, готовый уйти, ведь нельзя - значит нельзя.       — Раздевалка у нас в другой стороне, юноша, — сказал тренер строго, но с какой-то теплотой, которую Юнги уловил на интуитивном уровне. — Переодевайся, и через пять минут будь у бассейна, посмотрим из чего ты сделан.       Не уверенный, что он сделан из чего-то подходящего, Юнги всё же развернулся и помчался в раздевалку. Ему не хотелось показываться перед всеми этими незнакомыми людьми в одних плавках, не хотелось признаваться, что он вообще не умеет плавать и не стремится научиться. Но где-то в сердце или на внутренней стороне век запечатлился образ папы в его последний вечер, и голос полный усталости и заботы: «Это важно, сынок».       Первое занятие прошло с позором. Юнги тонул и барахтался, обрызгивая всех вокруг. Дети смеялись и тыкали пальцами, а сами горделиво плавали без особых усилий. Лишь к концу двухчасовой пытки и у маленького Мина начало что-то получаться. Вода перестала беспрестанно поглощать его, ноги и руки казалось сообразили чего от них хотят, а нос и рот разобрались когда можно втягивать воздух, а когда нет, чтобы не нахлебаться пахнувшей хлоркой воды.       — У него отличные результаты, — серьёзно сказал тренер отцу, который, как ни странно пришел встречать Юнги после занятия. — Первый раз оказался в воде, а к концу урока уже поплыл — это редкость. Но нам есть над чем работать. Оформляйтесь, и мы сделаем из Юнги чемпиона, — тренер подмигнул мальчику, и ушел.       Тот ошарашенно вытаращился ему вслед. Отличные результаты? Чемпиона?! Спасибо, что не дали утонуть… раз эдак сто пятьдесят. Но во время разговора у крепко сбитого альфы со свистком на шее было вполне серьёзное выражение лица, поэтому Мин-отец поверил и к следующему занятию сделал всё, что от него требовалось. Сводил сына к врачу, написал нужные бумаги и внес оплату за первый месяц.       Но, как только с организацией исполнения последней воли супруга было покончено, отец вновь стал прежним — целыми днями работал, к ночи приходил, питался тем, что кое-как готовил сын, а потом мгновенно засыпал. Утром альфа будил Юнги, оставлял ему немного денег на обед и вновь уходил на стройку, закинув на плечо потертую сумку.       Юнги не ждал от отца душевности. Никогда даже не допускал мысли, что у того есть нечто такое, что можно было бы назвать душой. Не вникал в его боль и переживания, не спрашивал ни о чем, кроме как, нужно ли отцу еще добавки к ужину или можно уже убирать приготовленное в холодильник на завтра. Но Юнги был благодарен, и старался не создавать для родителя проблем ни в школе, ни где бы то ни было еще, и оставался практически невидимым, чтобы не утомлять его после тяжелого дня.       Это было не трудно, потому что мальчик и сам теперь к вечеру уставал, как никогда. Дедушка Бан разъяснил ему, что плавание поддержит его здоровье, и может однажды даже спасет чью-то жизнь, а хорошая учёба поможет мальчику в будущем устроиться гораздо лучше, чем сейчас, поэтому Мин стал много времени уделять урокам, и не только тем, которые ему нравились. А после школы пять дней в неделю бегал в бассейн. Вот там-то Юнги и оставлял все свои силы в борьбе с водой и со своим телом, которое никак не хотело учиться делать всё правильно и быстро.       — Ты не должен бороться, — сказал как-то раз один омега его возраста.       Невысокий и внешне хрупкий, как соломинка, тот плавал быстрее всех, уверенно владея каждым мускулом своего тела. Юнги не запомнил, как звали того омегу, но на долгие годы сохранил в памяти его советы о том, что с водой нужно подружиться, почувствовать, что она тебе не враг и быть благодарным ей за силу.       Спустя три года непрерывных занятий Юнги позвали на участие в соревнованиях за детскую команду столицы. Победа принесла невероятную радость, и тогда одиннадцатилетний Мин понял, что успех, как в спорте, так и в остальных сферах жизни, стоит того труда, который ему предшествует.       Когда дедушка Бан покинул этот мир, Юнги было семнадцать.       Он успел поучаствовать во множестве соревнований, выиграть и проиграть бесчисленное количество раз. И с каждой медалью или утешительной грамотой он неизменно первым делом бежал к соседу, чтобы разделить радость успеха или горечь поражения. Но теперь, прибежав домой с красивым кубком за победу в сольном заплыве против лучших спортсменов страны, который проходил в другом городе, Мин наткнулся на толпу незнакомых людей в квартире Бана. Это оказались его сыновья и грузчики, которые выносили мебель, перед продажей квартиры.       — А где дедушка? — Юнги вновь почувствовал себя восьмилетним беспомощным ребенком, который только что потерял часть своей семьи.       — Дедушка? — удивился один из сыновей Бана. — А, ты наверное тот Мин? Отец рассказывал о своем гение по-соседству.       — Где он?       — Позавчера были похороны.       Вернувшись в свою квартиру, ошарашенный Юнги выронил кубок, опустил на пол спортивную сумку и сам плюхнулся рядом. Как он мог уехать на какие-то там соревнования, когда его лучший друг умирал? Да, Бан провожал его с улыбкой, строго и по-отечески наставлял не давать спуску противникам и быть самым быстрым. Но Юнги теперь понимал, что на лице старого альфы уже тогда была видна печать смерти, как и у папы в тот вечер много лет назад.       — Эй, парень, — в дверь постучали. Это был тот же сын Бана. — Отец кое-что оставил для тебя, — он протянул Мину большую запечатанную коробку. — Мне жаль. Вы вроде неплохо ладили.       Юнги хотел закричать, ударить, хлопнуть дверью. Он чувствовал злость на этих людей, которые годами не показывались, оставив отца одного, а теперь распоряжаются тут, как хозяева и с милостивым выражением лица говорят такое: «неплохо ладили».       — Мы были лучшими друзьями почти десять лет, — сказал он угрюмо, сдержав все неприглядные порывы.        — А, ну хорошо, тогда тем более возьми. Отец настаивал, чтобы всё это попало к тебе.       Мин взял коробку, закрыл дверь и, сев прямо у входа, стал распаковывать наследство. Наверху лежало несколько последних выпусков научных журналов, старая книга по основам механики и потрепанный блокнот с личными записями Бана.       Тот был полон сложными вычислениями, странными пометками на полях, схемами и зарисовками. На последней странице, в самом низу под последними формулами была наспех вписана фраза: «На Луне, например, атмосфера не проблема». Юнги озадаченно перечитал ее несколько раз, но так и не понял о чем речь, и на время отложил блокнот в сторону.       Под журналами оказалась довольно хорошая, хоть и не новая видеокамера с парой чистых маленьких кассет, в углу небольшой кейс с инструментами для тонких работ, моток разноцветных проводков и еще некоторые детали от каких-то механизмов. Под всем этим добром, которое Юнги казалось баснословным богатством, он обнаружил конверт. Внутри была какая-то официальная бумага и записка, кривым старческим почерком пояснявшая:       «Юнги, продолжай изучать и делать то, что любишь. Не обращай внимания на насмешки и неудачи, без них мы ничему не учимся, помни это. Хотел подарить тебе на день рождения, но, похоже, не получится сделать это лично. Обязательно поступи в университет (прикладываю документ об оплате первого учебного года. Прости старика, что так своевольно выбрал для тебя факультет) и добейся успеха. Слышишь? Добейся успеха, Юнги!»       Последние слова расплылись в подкативших слезах, но Мин действительно их словно услышал — хрипловатый, теплый голос старого альфы явственно звучал за спиной. Юнги смахнул слёзы, развернул бланк с шапкой и печатью университета, и прочёл: факультет фундаментальной и прикладной физики.       — Своевольно выбрал… — шепотом повторил он слова Бана.       Юнги не сдерживал слёз в тот день, давая скорби свободно вытекать из сердца. Но вместе с тем он чувствовал, что наполняется силой, неким воинственным настроем доказать всем, и себе в первую очередь, что его пожилой друг и наставник прав, что простой юный пловец и сын бедного строителя сможет добиться успеха в том, что любит больше всего.       Несмотря на то, что место в университете ему было уже обеспечено, Юнги пришлось немало попотеть при сдаче вступительных экзаменов настолько достойно, чтобы не чувствовать себя самозванцем.       Но первые же дни учебы показали, что волновался он зря. Оказавшись одним из немногих профессиональных спортсменов, поступивших в том году, Юнги был принят с распростертыми объятиями в команду университета по плаванию. А по сравнению с большинством студентов, он был осведомлен о своей будущей профессии гораздо больше. Не известно стало ли это результатом многих вечеров с Баном, когда старик задавал мальчику сложные физические задачи и мягко подталкивал его в решению, или всё дело в искренней, глубокой любви самого юноши к науке, что горела в его душе с самых ранних лет. Но главное было в том, что Юнги учёба давалась довольно легко. Поэтому в середине семестра ему открыли доступ к лабораториям, и позволили разрабатывать собственные проекты, которым, при успешном результате, студент сможет дать собственное имя.       Одним из первых таких проектов и стала разработка водонепроницаемого покрытия для электроники. После долгих проб и исследований подопытной техникой пришлось назначить подаренную Баном видеокамеру, как единственную электронную вещь, принадлежавшую Мину лично.       — Не боишься испортить? — спросил его научный руководитель, который в целом обычно поддерживал рвение Юнги к экспериментам и опытам.       — Боюсь, — честно признался студент. — Но деваться некуда. Я хотел закончить тестирования до нового года, чтобы в следующем успеть подать прошение на патент.       — И когда день икс? — преподаватель не стал отговаривать подопечного.       — Завтра. Пойду на утреннюю тренировку, а потом там же и опробую.       На словах и с техникой всё было просто и понятно. Но вот как выбрать момент и войти в бассейн с камерой, Юнги не продумал. Вокруг постоянно было полно народу — студенты, учителя, персонал. Никому не понравится, если на него под или над водой будет направлен объектив включенной камеры. А близких друзей, которые на это пошли бы без разговоров у Мина не было.       Он размялся, проплыл несколько дорожек, посоревновался с парой ребят из команды, с которыми, как и со всеми остальными студентами, общался довольно скованно, а потом присел на скамью рядом со своей сумкой и, озираясь, достал камеру. Казалось никто не заметил.       — Ладно, я просто попробую, — сказал он себе, волнуясь. — Если что, постараюсь объяснить…       Он включил камеру и направил объектив перед собой. Техника тихонько урчала, жужжание зума мягко встраивалось в этот звук, когда Мин, поправив защитную мембрану, пристреливался к фокусу и нажимал то на «плюс», то на «минус», шум бассейна постепенно отошел на второй план.       И вдруг в маленьком экране видеоискателя отобразился мирно плывущий омега в белой шапочке, и рассеянное внимание Юнги тут же сосредоточилось на нём. Омега двигался размеренно, с явным удовольствием. Казалось его мысли где-то очень далеко, а тело само проделывает необходимое, чтобы легко и грациозно рассекать толщу воды.       Юнги засмотрелся. Мелькнула мысль: интересно, кто его научил так плавать? На миг альфа даже забыл, для чего пришел сюда и зачем в его руках камера.       Раньше Юнги на омег не заглядывался. Конечно отмечал физические данные, черты внешности или таланты своих сокурсников или членов команды, но так, чтобы видеть в очередном малознакомом человеке противоположного пола того, кто может по-настоящему понравиться — такого не бывало. Вероятно проблема была в не самом хорошем примере отношений, который Юнги усвоил от своих родителей, а может вся картина мира для него выглядела скорее огромным уравнением с необходимостью вычислить равенство, чем сложной системой отношений между личностями.       Как бы то ни было, сейчас юноша пялился на красивого омегу и ощущал странное, тягучее чувство добровольного погружения в топь. Но, когда тот облокотился о бортик и осмотрелся, Юнги понял, что его застукали. Вот только было уже поздно.       — Эй, что ты делаешь? — возмутился омега. — Зачем ты меня снимаешь? — и стал подплывать ближе, явно не собираясь спускать первокурснику такую наглость.       Пришлось объясняться. Неуверенно, со страхом и глубоким неизведанным волнением, потому что незнакомец без очков и шапочки оказался куда красивее, чем можно было ожидать, Юнги рассказал о своём изобретении и его обязательном тестировании. Омега так внимательно смотрел и слушал с таким зачарованным видом, что альфа почти сразу осмелел и даже признался в своих смелых мечтах о патенте. В итоге, вопреки ожиданию, Мин не получил нагоняй. Этот омега оказался понятливым и с радостью предложил помощь начинающему ученому с экспериментом.       — Меня зовут Чимин, и давай будем на «ты», — сказал он, и улыбнулся.

***

      — Именно в тот момент я бесповоротно влюбился в тебя, Чимини, — закончил свой рассказ профессор Мин, державший мужа за руки перед камином в их уютной гостиной.       — Но как так получилось? — омега, слушавший историю детства и юности своего супруга с нескрываемым сопереживанием, вдруг нахмурился. — Как вышло, что ты был сегодня и там, и тут? Я всё еще не понимаю.       — Помнишь устройство напоминающее наручные часы? Оно всегда лежит на моём столе.       — С опалённым корпусом и торчащими проводками, да? — припомнил Чимин.       — Да, — Мин грустно улыбнулся. — Это самое лучшее, что я когда-либо изобрел. Половина рассчетов была сделана дедушкой Баном, но остальное я додумал сам.       — Машина времени?! Я так и знал! — обрадовался омега, сжимая ладони любимого.       — Пожалуй можно назвать и так, — кивнул физик. — Оно сработало лишь однажды. Но в процессе перегорело и теперь неисправно. Никакие мои старания и вычисления не способны помочь восстановить поврежденный механизм, поэтому я не могу доказать, что это всё правда. Но твой Юнги… Прости, он еще не твой. В общем… я должен сказать, — Мин взволнованно перебирал пальцы омеги в своих, но когда тот ободряюще попросил продолжать, заговорил снова: — Тот юноша с видеокамерой… если ты захочешь быть с ним, если дашь ему шанс и простишь за всё, что он натворит… Чимини, он всю жизнь будет вдохновляться твоей любовью и сможет создать эту уникальную вещь снова.       — Зачем мне быть с ним, если я с тобой, милый? — изогнув брови жалобным домиком, спросил Чимин. Он всё понимал, осознавал разумом, но сейчас спрашивало сердце и недоумевала душа.       — Ты знаешь, родной, — альфа прижал супруга к себе, погладил по спине и грустно, но с полной уверенностью добавил: — Мне осталось недолго.       Если сам профессор смирился со своей болезнью, которую унаследовал от папы, то его упрямый супруг не собирался сдаваться без боя.       Он, стараясь не паниковать вслух, вынудил Мина тут же рассказать всё о своём недуге, который альфа так старательно скрывал несколько последних недель. На следующий же день Чимин, прихватив все имеющиеся выписки и документы, объехал лучшие клиники столицы, нашел лучших врачей, которые сталкивались с подобным диагнозом, уговорил их связаться с иностранными коллегами и разработать план лечения. К огромному ужасу омеги, никто из врачей не мог пообещать полного исцеления или даже значительного замедления развития болезни.       — Даже если бы ваш муж обратился к нам год назад, — глядя на просвет на снимок томографа, сказал ведущий специалист в этой области, — и то мы не смогли бы ничего гарантировать. Боли появились относительно недавно?       — Около полутора месяцев, — ответил Чимин.       — Но судя по всему развитие началось уже много лет назад. Десять-двенадцать. А болевой симптом стал лишь показателем максимальной прогрессии. Мне очень жаль, — он отложил снимок. — Мы можем предложить только экспериментальное послеоперационное лечение. Но, еще раз повторяю, гарантий никаких нет.       — А вероятность? — чуть не плача спросил Чимин.       — Да, есть вариант благополучного исхода. В таком случае человек в возрасте вашего супруга, при хорошем состоянии остального организма, сможет полноценно прожить еще десяток лет. Разумеется потребуется постоянное применение препаратов, потому что полностью удалить источник в любом случае невозможно.       С этими неоднозначными новостями Чимин и пришел домой в тот вечер. Он не хотел сразу вываливать все на мужа, но действовать нужно было быстро, ведь каждый день давал болезни всё больше разрастаться в голове своего носителя.       Мин, выслушав любимого с терпеливым, благодарным видом, от лечения отказался.       — Не хочу, чтобы ты питал призрачные надежды, родной, — сказал он, когда омега расстроенный еще сильней, присел на краешек дивана с жалким, подавленным видом.       — Почему призрачные? — спросил омега в отчаянии. — Еще целых десять лет нормальной жизни… Есть ведь шанс. Ну пожалуйста. Попробуй.       Он смотрел умоляюще и непроизвольно поглаживал живот, совсем еще обыкновенный, но уже таивший в себе маленькое чудо. И этот неосознанный трогательный жест омеги заставил Мина поддаться надежде: а вдруг всё сложится иначе, чем суждено? Вдруг получится увидеть сына своими старыми глазами, подержать на этих вот грубых руках. Тот Юнги подождёт, никуда не денется, ведь так? У него впереди еще огромная жизнь и Чимин в ней обязательно появится, потому что никакой другой омега Мину, в каком бы тот не был возрасте, не нужен.       — Хорошо. Давай попробуем, — сказал он, передумав. — Только пообещай мне, что при неблагоприятном исходе ты не станешь цепляться за соломинку и держать меня всеми способами.       — Как это… держать?       — Искусственно поддерживать жизнь.       — Не могу, — слезы подкатились к глазам Чимина, причиняя острую физическую боль, — не могу пообещать. Пока есть надежда, я буду держаться за нее.       — Тогда я сделаю необходимое распоряжение, и тебе не позволено будет решать, — альфа старался, чтобы его слова звучали строго, но в сердце больно отзывались страдания Чимина. И только уверенность в том, что это не эгоизм, а забота, не трусость перед беспомощным состоянием собственного тела, а гарантированная свобода для любимого омеги, помогли Мину не спасовать и выдержать умоляющий взгляд самых красивых глаз на свете.       Госпитализацию для полного предоперационного обследования назначили на начало следующей недели.       Оставшиеся несколько дней до этого, Чимин не отходил от мужа ни на минуту. Сначала из-за переживаний присматриваясь ко всем проявлениям болезни. Потом причиной его прилипания стала грусть, ведь как только муж окажется в больнице, им придется часто быть в разлуке. А позже Чимин просто не мог отойти. Мин, который в эти дни чувствовал себя вполне хорошо, стал настолько привлекательным и обаятельным, так мило подшучивал и откровенно соблазнял мимолетными ласками и увлекательными философскими беседами, что омега чувствовал дикую тягу к альфе. Но, как бы сильно он не был возбужден, не решался предпринимать какие-то действия из-за предостережений врача. И маскировал истинную причину своего неотвязного преследования под обычный омежий каприз.       — Потерпи милый, — шутил он как-то вечером за ужином, — я понимаю, что уже порядком достал тебя своим присутствием, но… Хотя, знаешь, никаких «но». Мне не жаль. Просто терпи.       — Меня всё устраивает, — хмыкнул Мин, нарочно придвигаясь к мужу поближе вместе со стулом. — Может еще на колени сядешь? На ручки, м? Хочешь?       — Хочу.       — Идём, — альфа легонько похлопал себя по коленям.       Кто из них теперь шутил, кто кого пытался взять на слабо — не ясно. Оба, чувствуя напряжение, на мгновение замерли, выжидающе глядя друг на друга.       — Я серьёзно, — первым улыбнулся альфа. — Иди ко мне.       — Но тяжело же…       — Не надорвусь, не волнуйся, — он потянул омегу ближе, а потом приподнял за бёдра и, ловко развернув лицом к себе, перетащил на свои колени.       — Обожаю когда ты так делаешь, — признался Чимин.       — Какое совпадение, — хохотнул Мин, покрепче сжимая ладонями упругие ягодицы мужа, — я тоже обожаю так делать.       Он повел руками вверх, надавливая на поясницу омеги, с силой оглаживая его спину и притягивая еще ближе. Тот отозвался невольным стоном и, подчиняясь грубоватой ласке, стал вызывающе, но мягко двигать бедрами.       — Нам вроде бы запретили напрягать тебя, — проворковал Чимин, чувствуя, как истосковавшееся по близости тело томно заныло в предвкушении.       — А мы никому не скажем, — альфа не собирался выпускать добычу из рук, но в глазах Чимина вдруг мелькнула хитринка, и он, ловко выскользнув, сам оказался на коленях перед супругом.       — Можем и не напрягать, — хмыкнул он, явно довольный своей идеей.       Проворно раскидав полы домашнего халата мужа и приспустив с него белье, омега воодушевлённо улыбнулся, обнаружив, что плоть альфы не осталась равнодушной к этой самой идее. Не раздумывая ни секунды, он прикоснулся к слегка взбодренному органу губами, нежно пробежался кончиком языка по всей длине и, мягко вобрав в себя, стал неспешно ласкать, ощущая, как тот наливается силой и жаром.       — А можешь еще немного рассказать мне о Юнги? — попросил Чимин, идеально воплотивший свою идею в жизнь.       После этого они перебрались в постель, где Мин не остался долгу и, позаимствовав идею мужа, доказал, что прекрасно ухватил её суть. И теперь, отдыхая в объятиях друг друга, они не хотели засыпать, хоть глаза у обоих и слипались.       — Что именно тебе рассказать? — спросил альфа, поглаживая кончиками пальцев обнаженное омежье плечо. Он уже не считал странным говорить о себе в третьем лице.       — Ты сказал, что он… Что ты влюбился тогда, в бассейне.       — Да.       — А потом? То есть сейчас… Что он делает сейчас? Как ты осознавал тогда это чувство?       — Мне так нравится, что ты с такой легкостью принял мою реальность, Чимини. И не задумываясь правильно манипулируешь местоимениями, — вместо ответа сказал альфа. — Я боялся, что ты испугаешься или сочтешь меня психом.       — Я же видел его. И знаю тебя. Вы определенно один и тот же человек, — пожал плечом Чимин. — И опять-таки, столько прочитанной фантастики не пропало зря.       — Значит хочешь знать, как он там сейчас и что я чувствовал?       — Угу.       — Хорошо, слушай.       Юный Мин Юнги не находил себе места. Первые два дня после встречи он не мог поверить, разобраться не мог в том, что чувствует настоящую любовь. Симпатию и дружелюбие, любопытство и благодарность, на худой конец банальное уважение — всё это запросто. Такое уже бывало в той или иной степени с редкими людьми в его жизни. Но сейчас! Этот омега, который оказался старше аж на десять лет, вызывал в душе юноши бурю, просто ураган из незнакомых прежде чувств.       Он день и ночь трудился над своим проектом, дорабатывал недоработки, состыковывал несостыковки и оформлял расчеты в нескольких вариантах с погрешностями на вид жидкости и глубоководное давление в случае использования изобретения в промышленных целях. Но как бы он не старался погрузиться в работу, сколько труднейших задач не нагружал на себя, в мыслях постоянно крутился образ Чимина.       — У тебя что-то подгорело, — заметил отец, вернувшийся с работы. — Я выключил плиту, но если ещё раз…       — И что? Что сделаешь? — Юнги неожиданно для самого себя вскинулся на отца. В воздухе и правда явственно чувствовался запах подгоревшей еды. — Может сам будешь готовить? Или начнёшь приходить пораньше и попробуем вместе?       — Пораньше? Тебе же не надо, чтобы я приходил пораньше? — угрюмо отозвался отец. Он был уже далеко не молод и теперь тяжелая работа сказывалась на нём сильнее прежнего.       — С чего ты взял? Я всю жизнь дома один. Будто сирота. Даже когда папа был жив.       — Я думал тебе нормально.       — Не нормально! — выкрикнул Юнги, но тут же пожалел.       Он не собирался повышать голос, да и вообще разговаривать с отцом не намеревался. Но оказалось, что-то внутри него сейчас нуждалось в близком человеке, в ком-то, кто мог бы выслушать. Но с чего его внутреннее Я решило, что этим близким может стать этот, самый далёкий на свете человек?       — Случилось чего? — отец передумал уходить из комнаты. Встал в дверях и сунул грубые руки в карманы. Юнги успел заметить на правой свежий ожог.       — Ничего плохого, — отозвался он нехотя. — Ты обжегся?       — Ерунда, рабочий стержень сломался, неудачно отлетел, — старший альфа достал раненую руку и быстро показал сыну. Алая полоса тянулась от запястья до средней костяшки большого пальца. — Перчатки прожгло, — добавил отец, как бы оправдываясь.       — У нас мазь есть? Тебе выдавали в этом году?       — Не знаю, наверное, — отец растерянно покрутил головой в поисках аптечки. Он понятия не имел где она, и есть ли вообще.       — Иди умойся, сейчас обработаю, — скомандовал Юнги. — И давай уже прекращай задерживаться. Если по графику стоит восемь часов, работай восемь часов, а не четырнадцать.       — Ладно, — покладисто буркнул старший Мин, и пошел в ванную.       Оказалось, что их обоюдное избегание общения и видимое пренебрежение не нравилось ни отцу ни сыну. И в тот вечер, пока Юнги смазывал ожог отца специальной мазью и готовил новый ужин, они поговорили. Столько слов друг другу они и за всю жизнь не произнесли.       Младший конечно не открылся отцу, не признался в том, что, кажется, влюбился впервые в жизни. Но он смог рассказать о своих достижениях и некоторых сложностях в учёбе, о победе в недавних соревнованиях среди студентов и даже поведал о том, что вот-вот подаст первое заявление на патент. А старший в свою очередь тоже немного, но всё же рассказал, что на работе не всё гладко и профсоюз совсем не выполняет своих обязанностей. И потом, когда они уже легли спать, каждый в своем углу комнаты, Юнги долго молча смотрел в темноту над собой, представлял лицо Чимина, а голову всё еще кружило от долгой, правильной беседы с отцом.       И вдруг он сказал, не успев даже подумать, стоит ли это делать:       — Отец, позавчера я встретил любовь всей своей жизни.       Ответом ему была долгая тишина. Юнги понял, что отец уснул, ведь он так устал. Но через несколько минут тот подал голос, серьезный и озабоченный:       — Хорошо заботься о нем. И не обещай того, чего не сможешь выполнить, понял?       — Понял.       — Разочарования убивают омег.